Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

ГРАФ ОРЛОВ

Что посеешь, то и пожнешь!

На этой фотографии —  Юрий Владимирович Ломоносов, инженер-железнодорожник, изобретатель  первых в мире тепловозов Ээл2, уполномоченный Совета народных комиссаров  по железнодорожным заказам за границей.

До октябрьского  переворота Ломоносов царской властью в общем-то обижен не был: утвержден  в 1899 году Министерством путей в должности инспектора Российских  государственных и частных железных дорог, в том же году ему было  предложено место преподавателя в Варшавском политехническом институте,  где он читал курс по теории и управлению локомотивами. В конце лета 1900  года Ломоносов принял участие в Международной выставке локомотивов в  Париже.

С 1902 года — профессор Киевского Политехнического  института. Вместе с группой студентов совершил поездку по  Китайско-Восточной железной дороге, проводя её обследование. Посетил  Иркутск, Харбин, Порт-Артур, Владивосток, а также Нагасаки и Пекин. По  должности инспектора железных дорог Ломоносов должен был знакомиться с  железнодорожными достижениями в других странах. В ноябре 1902 года  участвовал в работе Международного конгресса инженеров железнодорожного  транспорта в Вене.

Collapse )
ГРАФ ОРЛОВ

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ КОНСТАНТИНА КОРОВИНА О РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Во время русской смуты я слышал от солдат и вооруженных рабочих одну и ту же фразу: «Бей, все ломай. Потом еще лучше построим!»

Странно  тоже, что в бунте бунтующие были враждебны ко всему, а особенно к  хозяину, купцу, барину, и в то же время сами тут же торговали и хотели  походить на хозяина, купца и одеться барином.
 

Все были  настроены против техников, мастеров, инженеров, которых бросали в котёл с  расплавленным металлом. Старались попасть на железную дорогу, ехать  было трудно, растеривались, не попав, отчаивались, когда испорченные  вагоны не шли, и дрались из-за места в вагонах. Они не знали, что это  создание техники и что это делают инженеры.
 

Весь русский бунт  был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие  люди были полны любоначалия; такого начальствующего тона, такой  надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было  какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать.
 

Что  бы кто ни говорил, а говорили очень много, нельзя было сказать никому,  что то, что он говорит, неверно. Сказать этого было нельзя. Надо было  говорить: «Да, верно». Говорить «нет» было нельзя — смерть. И эти люди  через каждое слово говорили: «Свобода». Как странно.
 

Трамвай  ходил по Москве, но только для избранных, привилегированных, т. е.  рабочих фабрик и бесчисленной власти. Я видел, что вагоны трамвая полны;  первый женщинами, а второй мужчинами рабочими. Они ехали и не очень  складно пели «Чёрные дни миновали».
 

Collapse )
ГРАФ ОРЛОВ

СОВЕЦКИЕ БЫТОВЫЕ НЕМЕРКНУЩИЕ ПОБЕДЫ


ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ НКВД ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЖЕЛ. ДОРОГИ
СОВ.СЕКРЕТНО
рассекречено
13августа 1940 г.
№ 6100/3
г. Воронеж
СЕКРЕТАРЮ ВОРОНЕЖСКОГО ОБКОМА ВКП (б)
тов. ТИЩЕНКО
 Моим вмешательством, при участии работников УНКВД, шанхайки (землянки)  при ст. Придача в количестве 130 шт. снесены. Лица, проживающие в них,  расселены заинтересованными предприятиями.
На 13/VIII осталось неснесенными землянки в следующих местах:
На ст. Рамонь ЮВжд – 4 землянки, проживают в них жел.дор. служащие (4 семьи).
На ст. Придача – 7, списанных из инвентаря вагонов, проживают в них 9 семей железнодорожников.
На ст. Воронеж – 6 вагонов, списанных с инвентаря, проживают в них 8 семей железнодорожников.
На ст. Лиски – осталось 23 землянки, в которых живут, главным, образом, семьи железнодорожников.
На ст. Эртиль 53 землянки, проживают в них рабочие сахарозавода.
В итоге в не снесенных землянках живут, главным образом, железнодорожники.

Collapse )
ГРАФ ОРЛОВ

ИЗ ДНЕВНИКА ИМПЕРАТРИЦЫ Марии Федоровны. 1917 год




Приведенные ниже записи матери Государя за 1917 г. (ГАРФ. Ф.642. Оп.1. Д.42; начат 1 января, окончен 24 апреля) отражают ее реакцию на происходившие в стране события.
3/16 марта. Совсем не могла спать, поднялась в начале 8-го. Сандро пришел в 91/4 и рассказал вещи, внушающие ужас — как будто Н[ики] Отрекся в пользу М[иши]. Я в полном отчаянии! Подумать только, стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар? Он <Сандро. — Ю.К.> предложил поехать к нему. И я сразу согласилась. Видела Свечина, а также моего Киру, который прибыл из Петербурга, где на улицах стреляют. Долгоруков также прибыл оттуда сегодня утром и рассказывал о своих впечатлениях. Бедняга Г. Штакельберг также убит в своей комнате. Какая жестокость!
3 марта Императрица в сопровождении зятя, великого князя Александра Михайловича, генерал-майора свиты князя С.А.Долгорукова и фрейлины Зинаиды Менгден прибыла в Могилев. Было очень холодно. Как вспоминала Менгден, они увидели Царя, стоявшего в одиночестве на перроне, далеко от большой свиты. Он был спокоен и полон достоинства, но выглядел смертельно бледным. «Мой фотоаппарат, — писала Менгден, — лежал в столе в купе, и я намеревалась запечатлеть момент встречи. Однако в ту секунду я вдруг почувствовала, что не в состоянии это сделать — я не могла фотографировать Царя в его несчастье.
Поезд императрицы остановился. Два казака и два офицера стали у дверей вагона Марии Федоровны. Она спустилась вниз и пошла навстречу своему сыну, который медленно приближался к ней. Они обнялись. Окружающие приветствовали их, склонив головы. Воцарилась глубокая тишина. Затем мать и сын вошли в небольшой деревянный сарай, служивший, по-видимому, гаражом. <…> Когда после некоторого промежутка времени императрица-мать и Царь вышли наружу, их лица были спокойны и ничто в их облике не выражало той глубокой боли, которую они испытывали»...
4/17 марта. Спала плохо, хотя постель была удобная. Слишком много тяжелого. В 12 часов прибыли в Ставку, в Могилев в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции, мы отправились вместе в его дом 50, где был накрыт обед вместе со всеми. Там также были Фредерикс, Сер[гей] М[ихайлович], Сандро, который приехал со мной, Граббе, Кира, Долгоруков, Воейков, Н. Лейхтенбергский и доктор Федоров. После обеда мой бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали... Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить Революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать новое Правительство и... Отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест (это упрощенное понимание Отречения разбитой горем 70-ти летней матери Государя - прим.). Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто ударили по голове, Я НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОНЯТЬ! (В силу своего европейского воспитания матери Царя были закрыты мистические причины Отречения - прим.). Возвратилась в 4 часа, разговаривали. Хорошо бы уехать в Крым. Настоящая подлость только ради захвата власти... Мы попрощались. Он настоящий рыцарь (Л.32).
5/18 марта. ... Была в церкви, где встретилась с моим Ники, молилась сначала за Россию, затем за него, за меня, за всю Семью. В 11 часов служба окончилась.

К завтраку приехал Александр и просил меня, чтобы Ники уехал. Я спросила — куда, за границу?! То же самое советовал Фредерикс. Ники сказал мне, что ему тоже советуют уехать как можно скорее, но он думает, что нужно дождаться ответа из Петербурга: безопасно ли там. Возможно, ответ придет завтра. Он был невероятно спокоен... (Л.32об.).
6/19 марта. ... позор перед союзниками. Мы не только не оказываем влияния на ход войны, но и все потеряли (Л.33).
7/20 марта. ...написала письмо Аликс, получила, наконец, и от нее три старые телеграммы... Завтракала с Ники. Снег идет постоянно. Ники принял военных агентов, а я в 3 часа отправилась к себе. Все безнадежно плохо!
Приехал Александр, чтобы убедить Ники ехать сразу дальше. Легко сказать — со всеми больными детьми!
Все ужасно! Да поможет Бог! Ники приехал в середине дня с Лейхтенбер- гским. Я передала ему, что Александр и Вильямс советуют ему не задерживаться в Царском Селе. Прибыл Нилов и сказал, что Ники может завтра ехать... (Л.33об.).
8/21 марта. Один из самых горестных дней моей жизни, когда я рассталась с моим любимым Ники!
<...> Ники пришел после 12-ти проститься со Штабом и остальными. Завтракали у меня в поезде: Борис и мои. Был командир полка Георгиевских кавалеров. Замечательный человек, произвел на меня прекрасное впечатление. Ники прощался с ним и георгиевскими кавалерами. Сидели до 5 часов, пока он не ушел. Ужасное прощанье! Да поможет ему Бог! Смертельно устала от всего. Нилов не получил разрешения ехать с Ники. Все очень грустно! Большая часть свиты остается в Могилеве. С Ники поедут только: Лейхтенбергский, В. Долгоруков, Кира, проф. Федоров. (Л.34).
«На вокзале, — вспоминала графиня Менгден, — Царь сказал последние слова прощания и стал подниматься по ступенькам поезда, сопровождаемый флигель-адъютантом. Его флаг-капитан <К.Д.Нилов. — Ю.К.> хотел последовать за ним, но думские господа этому воспрепятст- вовали. Он поцеловал руку Царя, сказав с горечью: “Мне не позволяют следовать за Вами”». Как пишет далее фрейлина — на противоположной стороне перрона у окна своего купе стояла Мария Федоровна, которая видела сына в последний раз.
9/22 марта. Пришел генерал Вильямс, я попросила его взять письмо для Аликс. Он — человек чести. Когда я сегодня поднялась, у меня было страстное желание уехать отсюда прочь, из этого страшного места. Говорят, бедный Бенкендорф тоже арестован. Настоящая анархия! Господи, помоги нам и защити моего несчастного Ники! Борис и Сергей пришли к чаю. Они все ... присягнули, нарушив клятву, ... новому Правительству. Все ужасно! Поезд наконец прибыл в 5 ч[асов]. Алик пришел, чтобы попрощаться, после чего мы наконец-то покинули это ужасное, злополучное место (Л.34об.).
Вечером 9 марта вдовствующая императрица и сопровождающие ее лица прибыли в Киев. Здесь все изменилось. На вокзале их никто не встречал — ни губернатор, ни казаки, раньше всегда стоявшие у дверей вагона. Поезд остановился у дверей царского павильона, как это бывало всегда, но теперь не было красной дорожки, которая всегда расстилалась у дверей вагона и вела в павильон. Она лежала свернутой, так что приехавшие вынуждены были перешагивать через нее, чтобы идти дальше. Царские короны с дверей вагона также были сняты. «Доехав до дворца, — пишет Зинаида Менгден, — мы увидели пустой флагшток. Царского штандарта не было. В вестибюле дворца стояли губернатор и дворецкий, а рядом несколько полицейских служащих. Я увидела, что они сменили свои блестящие пуговицы на униформе на обычные черные»...
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Мать Государя узнала об Отречении сына одна из первых. Ее визит в Могилев в Ставку для встречи с царственным сыном был последним в этой жизни. Разумеется, быв воспитана в западных традициях об искупительной жертве своего сына она и не догадывалась.
ГРАФ ОРЛОВ

КОЛЫМСКИЙ ТРАМВАЙ



В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на Охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, флаг не заменяли, он висел в Бугурчане, наверно, с довоенных лет, весь вылинял, — но серп и молот в уголке полотнища по-прежнему выделялись ярко, как номера на бушлатах каторжан.
В трюме судна, развозившего летней навигационной порой грузы для поселков и рабочую силу в лагеря, сюда доставили женскую штрафную бригаду. Окриками и матерной бранью, под лай сторожевых собак конвоиры согнали зэкашек к клубу, бдительно пересчитали по головам, после чего начальник конвоя скомандовал всем оставаться на местах и ушел разыскивать единственного представителя здешней власти - председателя поселка, которому надлежало передать этап.
Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных - жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя - побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод, - и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки - по-лагерному, «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя.
В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму - жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку. За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим, - просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов, - и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ.
Новость: «Бабы в Бугурчане!» - мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник. Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках - рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала - блатные и воры. По мере их прибытия «жучки» зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних - чтоб сидели, где сидят, на других - чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но, поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь - лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.
«Жучки» в голос клянчили махорку, просили заварить чифирь, предлагали в обмен самодельные кисеты. Большинство мужиков загодя запаслись снедью, кто дома, кто в поселковом ларьке; в толпу штрафниц через головы полетели пачки чая и папирос, ломти хлеба, консервы... Бросить изголодавшемуся арестанту корку хлеба - было поступком, наводящим на мысль о неблагонадежности, и наказуемым, случись это там, на сострадательной матушке Руси, там полагалось верноподданным опустить глаза, пройти мимо и навсегда забыть. Но тут - потому ли, что почти все здешние мужики имели лагерное прошлое? - тут был иной закон... Компания засольщиков рыбы и единственный в поселке, уже изрядно выпивший бондарь притащили сверток с кетовым балыком, порезали балык на куски и бросили зэкашкам.
Измученные морской болезнью и двухдневным голодом в трюме, женщины жадно хватали на лету подачки, торопливо запихивали в рот и проглатывали, не жуя; блатные долго, с хриплым кашлем курили дареный «Беломор». Какое-то время было тихо. Затем послышалось звяканье бутылок; несколько мужиков, как по команде, отошли в сторону и уселись пьянствовать с конвоем.
Насытясь, «жучки» хором затянули песни - сначала «В дорогу дальнюю», за ней «Сестру»; мужики вторили им знаменитой лагерной «Централкой», - и после этой спевки все воспрянули, разошлись, стали шумно знакомиться уже без оглядки на конвойных, которые, побросав автоматы и привязав к деревьям собак, пили теперь вместе с вернувшимся начальником и председателем.
Впрочем, особую активность выказывали только «жучки». Бытовички и указницы, которых в бригаде было большинство, вели себя тише и даже держались особняком. Правда, и они охотно брали подачки и вступали в разговоры, но будто отсутствовали при этом; мысли их были об ином: сроки у многих близились к концу, и им в отличие от политических не предстояла ссылка после лагеря. Краткосрочницы-«жучки» тоже ждали своего часа, и хоть возвращаться каждой из них было некуда и не к кому, и воля пугала некоторых, заранее обрекая их на беззащитность и равнодушие к их судьбам, но все горести будущего для них пока не существовали: воля есть воля, это главное, это одно уже давало надежду на жизнь впереди. У политических «тяжеловесок» надежды не было - ГУЛАГ поглотил их навсегда.
Втроем они сидели в стороне от толпы - студентка, швея и жена врага народа. Они уже поняли, для чего был устроен весь этот разгул и пьянка с конвоирами; поняли задолго до того, как солдаты один за другим в бесчувствии повалились наземь и мужики с гиканьем кинулись на женщин и стали затаскивать их в клуб, заламывая руки, волоча по траве, избивая тех, кто сопротивлялся. Привязанные псы заливались лаем и рвались с поводков.
Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу. Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье - телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать - и началось массовое изнасилование женщин — "колымский трамвай", - явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.
Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той бугурчанской штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы...
Насиловали под команду трамвайного "вагоновожатого", который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: "По коням!.." По команде "Кончай базар!" - отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.
Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство - отливали водой, - и очередь выстраивалась опять.
Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, "трамвай средней тяжести", так сказать.
Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался - ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму "Большой трамвай") трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что "при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения". Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег - ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось "списывать" мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих, - и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.
...Ночью все лежали пластом, иногда бродили впотьмах по клубу, натыкаясь на спящих, хлебали воду из бочек, отблевывались после пьянки и вновь валились на пол или на первую попавшуюся жертву.
Бывало ли что-нибудь подобное в те дремучие эпохи, когда, едва-едва оторвавшись от земли передними конечностями, первобытные существа жили еще животно-стадными инстинктами? Думаю, что нет.
...Тяжелый удар первого прохода "трамвайной" очереди пришелся на красивую статную швею. Жену врага народа спас возраст: ее "партнерами" в большинстве оказались немощные старички. И только одной из трех политических сравнительно с другими повезло: студентку на все два дня выбрал парторг шахты. Шахтеры его уважали: справедлив, с рабочими держится запросто, на равных, политически грамотен, морально устойчив... В нем признавали руководителя - и его участие в "трамвае" как бы оправдывало, объединяло всех: как мы, так и наш политрук, наша власть. Из уважения к нему никто больше не приставал к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок - новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере.
Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, - она была благодарна Богу, что досталась одному.
Наутро конвоиры очухались, у каждого ломило башку с похмелья. Мужики были наготове: выбили доску в двери, двое протиснулись в образовавшуюся щель, поднесли, подлечили - и вскорости конвой опять мертвецки завалился под соснами. Автоматы лежали рядом, овчарки выли. Только на третьи сутки начальник конвоя наконец очухался и приказал мужикам открыть дверь и по одному покинуть клуб.
Мужики не подчинились. Начальник предупредил: "Буду стрелять!" - но и это не возымело действия. В заколоченном клубе зэкашки умоляли конвоиров вызволить их, однако угрозы конвоя и мольбы женщин только подхлестнули насильников: они еще не пресытились "трамваем", а когда там в Бугурчан снова привезут баб! И кинулись насиловать еще ожесточенней...
Конвоиры вырубили дверь топором. Начальник повторил предупреждение, но мужики не реагировали и теперь. Тогда солдаты стали стрелять - сперва в воздух, потом в копошащееся на полу месиво тел. Были жертвы.
Но отупевшие, раздавленные, безразличные ко всему три женщины не интересовались, кто убит и сколько.