Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

ГРАФ ОРЛОВ

ИЗ ДНЕВНИКА ИМПЕРАТРИЦЫ Марии Федоровны. 1917 год




Приведенные ниже записи матери Государя за 1917 г. (ГАРФ. Ф.642. Оп.1. Д.42; начат 1 января, окончен 24 апреля) отражают ее реакцию на происходившие в стране события.
3/16 марта. Совсем не могла спать, поднялась в начале 8-го. Сандро пришел в 91/4 и рассказал вещи, внушающие ужас — как будто Н[ики] Отрекся в пользу М[иши]. Я в полном отчаянии! Подумать только, стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар? Он <Сандро. — Ю.К.> предложил поехать к нему. И я сразу согласилась. Видела Свечина, а также моего Киру, который прибыл из Петербурга, где на улицах стреляют. Долгоруков также прибыл оттуда сегодня утром и рассказывал о своих впечатлениях. Бедняга Г. Штакельберг также убит в своей комнате. Какая жестокость!
3 марта Императрица в сопровождении зятя, великого князя Александра Михайловича, генерал-майора свиты князя С.А.Долгорукова и фрейлины Зинаиды Менгден прибыла в Могилев. Было очень холодно. Как вспоминала Менгден, они увидели Царя, стоявшего в одиночестве на перроне, далеко от большой свиты. Он был спокоен и полон достоинства, но выглядел смертельно бледным. «Мой фотоаппарат, — писала Менгден, — лежал в столе в купе, и я намеревалась запечатлеть момент встречи. Однако в ту секунду я вдруг почувствовала, что не в состоянии это сделать — я не могла фотографировать Царя в его несчастье.
Поезд императрицы остановился. Два казака и два офицера стали у дверей вагона Марии Федоровны. Она спустилась вниз и пошла навстречу своему сыну, который медленно приближался к ней. Они обнялись. Окружающие приветствовали их, склонив головы. Воцарилась глубокая тишина. Затем мать и сын вошли в небольшой деревянный сарай, служивший, по-видимому, гаражом. <…> Когда после некоторого промежутка времени императрица-мать и Царь вышли наружу, их лица были спокойны и ничто в их облике не выражало той глубокой боли, которую они испытывали»...
4/17 марта. Спала плохо, хотя постель была удобная. Слишком много тяжелого. В 12 часов прибыли в Ставку, в Могилев в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции, мы отправились вместе в его дом 50, где был накрыт обед вместе со всеми. Там также были Фредерикс, Сер[гей] М[ихайлович], Сандро, который приехал со мной, Граббе, Кира, Долгоруков, Воейков, Н. Лейхтенбергский и доктор Федоров. После обеда мой бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали... Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить Революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать новое Правительство и... Отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест (это упрощенное понимание Отречения разбитой горем 70-ти летней матери Государя - прим.). Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто ударили по голове, Я НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОНЯТЬ! (В силу своего европейского воспитания матери Царя были закрыты мистические причины Отречения - прим.). Возвратилась в 4 часа, разговаривали. Хорошо бы уехать в Крым. Настоящая подлость только ради захвата власти... Мы попрощались. Он настоящий рыцарь (Л.32).
5/18 марта. ... Была в церкви, где встретилась с моим Ники, молилась сначала за Россию, затем за него, за меня, за всю Семью. В 11 часов служба окончилась.

К завтраку приехал Александр и просил меня, чтобы Ники уехал. Я спросила — куда, за границу?! То же самое советовал Фредерикс. Ники сказал мне, что ему тоже советуют уехать как можно скорее, но он думает, что нужно дождаться ответа из Петербурга: безопасно ли там. Возможно, ответ придет завтра. Он был невероятно спокоен... (Л.32об.).
6/19 марта. ... позор перед союзниками. Мы не только не оказываем влияния на ход войны, но и все потеряли (Л.33).
7/20 марта. ...написала письмо Аликс, получила, наконец, и от нее три старые телеграммы... Завтракала с Ники. Снег идет постоянно. Ники принял военных агентов, а я в 3 часа отправилась к себе. Все безнадежно плохо!
Приехал Александр, чтобы убедить Ники ехать сразу дальше. Легко сказать — со всеми больными детьми!
Все ужасно! Да поможет Бог! Ники приехал в середине дня с Лейхтенбер- гским. Я передала ему, что Александр и Вильямс советуют ему не задерживаться в Царском Селе. Прибыл Нилов и сказал, что Ники может завтра ехать... (Л.33об.).
8/21 марта. Один из самых горестных дней моей жизни, когда я рассталась с моим любимым Ники!
<...> Ники пришел после 12-ти проститься со Штабом и остальными. Завтракали у меня в поезде: Борис и мои. Был командир полка Георгиевских кавалеров. Замечательный человек, произвел на меня прекрасное впечатление. Ники прощался с ним и георгиевскими кавалерами. Сидели до 5 часов, пока он не ушел. Ужасное прощанье! Да поможет ему Бог! Смертельно устала от всего. Нилов не получил разрешения ехать с Ники. Все очень грустно! Большая часть свиты остается в Могилеве. С Ники поедут только: Лейхтенбергский, В. Долгоруков, Кира, проф. Федоров. (Л.34).
«На вокзале, — вспоминала графиня Менгден, — Царь сказал последние слова прощания и стал подниматься по ступенькам поезда, сопровождаемый флигель-адъютантом. Его флаг-капитан <К.Д.Нилов. — Ю.К.> хотел последовать за ним, но думские господа этому воспрепятст- вовали. Он поцеловал руку Царя, сказав с горечью: “Мне не позволяют следовать за Вами”». Как пишет далее фрейлина — на противоположной стороне перрона у окна своего купе стояла Мария Федоровна, которая видела сына в последний раз.
9/22 марта. Пришел генерал Вильямс, я попросила его взять письмо для Аликс. Он — человек чести. Когда я сегодня поднялась, у меня было страстное желание уехать отсюда прочь, из этого страшного места. Говорят, бедный Бенкендорф тоже арестован. Настоящая анархия! Господи, помоги нам и защити моего несчастного Ники! Борис и Сергей пришли к чаю. Они все ... присягнули, нарушив клятву, ... новому Правительству. Все ужасно! Поезд наконец прибыл в 5 ч[асов]. Алик пришел, чтобы попрощаться, после чего мы наконец-то покинули это ужасное, злополучное место (Л.34об.).
Вечером 9 марта вдовствующая императрица и сопровождающие ее лица прибыли в Киев. Здесь все изменилось. На вокзале их никто не встречал — ни губернатор, ни казаки, раньше всегда стоявшие у дверей вагона. Поезд остановился у дверей царского павильона, как это бывало всегда, но теперь не было красной дорожки, которая всегда расстилалась у дверей вагона и вела в павильон. Она лежала свернутой, так что приехавшие вынуждены были перешагивать через нее, чтобы идти дальше. Царские короны с дверей вагона также были сняты. «Доехав до дворца, — пишет Зинаида Менгден, — мы увидели пустой флагшток. Царского штандарта не было. В вестибюле дворца стояли губернатор и дворецкий, а рядом несколько полицейских служащих. Я увидела, что они сменили свои блестящие пуговицы на униформе на обычные черные»...
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Мать Государя узнала об Отречении сына одна из первых. Ее визит в Могилев в Ставку для встречи с царственным сыном был последним в этой жизни. Разумеется, быв воспитана в западных традициях об искупительной жертве своего сына она и не догадывалась.
ГРАФ ОРЛОВ

КОЛЫМСКИЙ ТРАМВАЙ



В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на Охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, флаг не заменяли, он висел в Бугурчане, наверно, с довоенных лет, весь вылинял, — но серп и молот в уголке полотнища по-прежнему выделялись ярко, как номера на бушлатах каторжан.
В трюме судна, развозившего летней навигационной порой грузы для поселков и рабочую силу в лагеря, сюда доставили женскую штрафную бригаду. Окриками и матерной бранью, под лай сторожевых собак конвоиры согнали зэкашек к клубу, бдительно пересчитали по головам, после чего начальник конвоя скомандовал всем оставаться на местах и ушел разыскивать единственного представителя здешней власти - председателя поселка, которому надлежало передать этап.
Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных - жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя - побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод, - и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки - по-лагерному, «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя.
В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму - жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку. За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим, - просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов, - и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ.
Новость: «Бабы в Бугурчане!» - мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник. Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках - рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала - блатные и воры. По мере их прибытия «жучки» зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних - чтоб сидели, где сидят, на других - чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но, поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь - лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.
«Жучки» в голос клянчили махорку, просили заварить чифирь, предлагали в обмен самодельные кисеты. Большинство мужиков загодя запаслись снедью, кто дома, кто в поселковом ларьке; в толпу штрафниц через головы полетели пачки чая и папирос, ломти хлеба, консервы... Бросить изголодавшемуся арестанту корку хлеба - было поступком, наводящим на мысль о неблагонадежности, и наказуемым, случись это там, на сострадательной матушке Руси, там полагалось верноподданным опустить глаза, пройти мимо и навсегда забыть. Но тут - потому ли, что почти все здешние мужики имели лагерное прошлое? - тут был иной закон... Компания засольщиков рыбы и единственный в поселке, уже изрядно выпивший бондарь притащили сверток с кетовым балыком, порезали балык на куски и бросили зэкашкам.
Измученные морской болезнью и двухдневным голодом в трюме, женщины жадно хватали на лету подачки, торопливо запихивали в рот и проглатывали, не жуя; блатные долго, с хриплым кашлем курили дареный «Беломор». Какое-то время было тихо. Затем послышалось звяканье бутылок; несколько мужиков, как по команде, отошли в сторону и уселись пьянствовать с конвоем.
Насытясь, «жучки» хором затянули песни - сначала «В дорогу дальнюю», за ней «Сестру»; мужики вторили им знаменитой лагерной «Централкой», - и после этой спевки все воспрянули, разошлись, стали шумно знакомиться уже без оглядки на конвойных, которые, побросав автоматы и привязав к деревьям собак, пили теперь вместе с вернувшимся начальником и председателем.
Впрочем, особую активность выказывали только «жучки». Бытовички и указницы, которых в бригаде было большинство, вели себя тише и даже держались особняком. Правда, и они охотно брали подачки и вступали в разговоры, но будто отсутствовали при этом; мысли их были об ином: сроки у многих близились к концу, и им в отличие от политических не предстояла ссылка после лагеря. Краткосрочницы-«жучки» тоже ждали своего часа, и хоть возвращаться каждой из них было некуда и не к кому, и воля пугала некоторых, заранее обрекая их на беззащитность и равнодушие к их судьбам, но все горести будущего для них пока не существовали: воля есть воля, это главное, это одно уже давало надежду на жизнь впереди. У политических «тяжеловесок» надежды не было - ГУЛАГ поглотил их навсегда.
Втроем они сидели в стороне от толпы - студентка, швея и жена врага народа. Они уже поняли, для чего был устроен весь этот разгул и пьянка с конвоирами; поняли задолго до того, как солдаты один за другим в бесчувствии повалились наземь и мужики с гиканьем кинулись на женщин и стали затаскивать их в клуб, заламывая руки, волоча по траве, избивая тех, кто сопротивлялся. Привязанные псы заливались лаем и рвались с поводков.
Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу. Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье - телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать - и началось массовое изнасилование женщин — "колымский трамвай", - явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.
Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той бугурчанской штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы...
Насиловали под команду трамвайного "вагоновожатого", который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: "По коням!.." По команде "Кончай базар!" - отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.
Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство - отливали водой, - и очередь выстраивалась опять.
Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, "трамвай средней тяжести", так сказать.
Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался - ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму "Большой трамвай") трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что "при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения". Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег - ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось "списывать" мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих, - и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.
...Ночью все лежали пластом, иногда бродили впотьмах по клубу, натыкаясь на спящих, хлебали воду из бочек, отблевывались после пьянки и вновь валились на пол или на первую попавшуюся жертву.
Бывало ли что-нибудь подобное в те дремучие эпохи, когда, едва-едва оторвавшись от земли передними конечностями, первобытные существа жили еще животно-стадными инстинктами? Думаю, что нет.
...Тяжелый удар первого прохода "трамвайной" очереди пришелся на красивую статную швею. Жену врага народа спас возраст: ее "партнерами" в большинстве оказались немощные старички. И только одной из трех политических сравнительно с другими повезло: студентку на все два дня выбрал парторг шахты. Шахтеры его уважали: справедлив, с рабочими держится запросто, на равных, политически грамотен, морально устойчив... В нем признавали руководителя - и его участие в "трамвае" как бы оправдывало, объединяло всех: как мы, так и наш политрук, наша власть. Из уважения к нему никто больше не приставал к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок - новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере.
Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, - она была благодарна Богу, что досталась одному.
Наутро конвоиры очухались, у каждого ломило башку с похмелья. Мужики были наготове: выбили доску в двери, двое протиснулись в образовавшуюся щель, поднесли, подлечили - и вскорости конвой опять мертвецки завалился под соснами. Автоматы лежали рядом, овчарки выли. Только на третьи сутки начальник конвоя наконец очухался и приказал мужикам открыть дверь и по одному покинуть клуб.
Мужики не подчинились. Начальник предупредил: "Буду стрелять!" - но и это не возымело действия. В заколоченном клубе зэкашки умоляли конвоиров вызволить их, однако угрозы конвоя и мольбы женщин только подхлестнули насильников: они еще не пресытились "трамваем", а когда там в Бугурчан снова привезут баб! И кинулись насиловать еще ожесточенней...
Конвоиры вырубили дверь топором. Начальник повторил предупреждение, но мужики не реагировали и теперь. Тогда солдаты стали стрелять - сперва в воздух, потом в копошащееся на полу месиво тел. Были жертвы.
Но отупевшие, раздавленные, безразличные ко всему три женщины не интересовались, кто убит и сколько.
ГРАФ ОРЛОВ

А. ТРУШНОВИЧ ВОСПОМИНАНИЯ КОРНИЛОВЦА



ГОЛОД 1921–1922 гг
Мы шли пешком, побираясь у крестьян, по селам, хуторам, поселкам. На Знаменке попали в облаву. Двоим удалось бежать, меня и приятеля забрали. Сидели в мокром, темном подвале. Следователь говорил плохо по-русски, караул — китайцы. Каждый вечер ждали смерти. Как важных преступников нас отправили в Кременчуг. Месяц тюрьмы изнурил нас до крайности. Еле двигались, поддерживая друг друга. Падали от голода. Зубы начали шататься. В Кременчуге держали нас в темном подвале, где ни сидеть, ни стоять невозможно. Повезли в Москву в ВЧК. С транспорта удалось бежать. Скитался по Украине, крестьяне к скрывавшимся от большевиков относились хорошо, редко кто выдавал.

Настала зима. Морозы небывалые, только старики помнили такие. Без пальто, без шинели, без белья, без чулок, в летней рубашке, дырявых ботинках, укрывшись мешком, повязав уши платком, я ехал 400 верст на открытой платформе. Что страшнее: голод или холод? Вопрос этот потом задавали не раз многие, очевидно, ни холода, ни голода не знавшие. Трудно на него ответить. Испытали мы и то и другое. На платформах, на буферах, на крышах, свернувшись калачиком, ехали такие же, как я. Слезы замерзали на щеках.

Скрывался два месяца у знакомых. При облавах соседи предупреждали — всегда удавалось скрыться. Ночные стуки стали средоточием всей психики. На них выработались условные рефлексы, которые действовали бесперебойно, даже во сне. За все время пребывания под большевиками ночные стуки стали для нас мистическим символом советской власти. Ночной стук наводил ужас на каждого порядочного русского человека. Если ночью с трепетом говорили: “стучат”, то это означало: где-то ворвались, разорили, увели, ограбили, выслали, расстреляли.

Убежище мое стало небезопасным. Снова холод, товарные поезда и страшный вопрос о хлебе и ночлеге. Много может перенести человек, намного больше, чем можно предположить.

Виделся с Зиной. Она работает, не голодает, но мне оставаться там нельзя, могут выдать.
Наступило тепло, и шинель теперь не нужна. Ехать поездами — одна прелесть. Взберешься на крышу вагона, подстелишь под себя мешок и потираешь руки. На крышах полно народу, ко всем у тебя родственное чувство, ко всем этим зайцам, страдальцам, едущим за хлебом, пробирающимся к своим или от своих бегущим, ищущим в громадной стране уголок, где бы не обобрали, не посадили, не оскорбили.

ГРОЗА НАДВИГАЕТСЯ
На Россию надвигалась гроза: природа завершала то, что начали люди. На громадных пространствах Средней и Нижней Волги, на Северном Кавказе — неурожай. Крестьяне, у которых продотряды отобрали все запасы, голодают. Чем ближе к зиме, тем положение безысходней. Кто им поможет? При старом правительстве тоже бывал голод, но далеко не в таких размерах. К тому же присылали запасы из других губерний, никто не запрещал крестьянам ездить за хлебом в районы, не затронутые неурожаем. Оказывали помощь и общественные организации.

На моих глазах крестьян стаскивали с крыш вагонов, с буферов, отбирали последние фунты муки, обмененные на одежду вдалеке от родного села, где голодающая семья ожидала отца с хлебом. Рядом со мной на крыше вагона рыдал крестьянин, оставшийся без шубы и без хлеба. Из-под Саратова он ехал на буферах, на крышах товарных поездов, голодный, измученный, чтобы в Дагестане обменять шубу на два пуда кукурузной муки для семьи из трех малых детей, жены и старика-отца, у которых в день его отъезда оставалось шесть фунтов муки. На станции Кавказская Заградительный Отряд отнял у него все и избил за слишком настойчивую мольбу:
— Я перед ними на колени: нешто вы не люди? Родные, детишки голод- ные! Отдайте… — Они меня ругать и вот как прикладом ахнули! Антихристы! Россия-Матушка, что с тобою стало? Хоть бросайся под поезд. На что теперь ехать домой?

И на всех узловых станциях те же самые потрясающие картины. Сидишь на крыше вагона и с ужасом смотришь на неслыханные издевательства над русским народом. Не бред ли наяву все это? Но нет: толчок поезда, грудь сжимается от безсильной ярости. Значит, не бред, а страшная действительность. За Екатеринославом я видел, как Заградительный Отряд остановил поезд за полверсты от станции, как всех мешочников выгнали в степь, как на них набросились, отбирая абсолютно все продукты, которые те везли с собой. Над степью поднялся стон, плач, дикие крики и причитания. В голоса ограбленных людей врывались гнусные, безсмысленные ругательства державных грабителей. Когда мы подошли, чтобы поближе посмотреть на это зрелище, нас отогнали выстрелами.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------
Обработка наших мозгов исправно продолжается 100 лет. Нам вливают упорно в мозги, дескать при Царях был голод, а при Большевиках стало хорошо. При Государях были лапти, а при Ленине Прогресс. Еврейская наглая ложь для дураков... Все вопиет как раз об обратном... Советскому АГИТПРОПу... Но и поверить вполне можно и легко, ведь истории настоящей никто не знает, а вокруг серость и нищета.
ГРАФ ОРЛОВ

НУЛЕВОЕ ПОКОЛЕНИЕ - ИДЕАЛЬНЫЕ ОВОЩИ...



У меня на работе есть личный помощник, девочка Настя, москвичка, 22 года, учится на последнем курсе юридического института. Задаёт мне вопрос:
– Ой, и нафига метро так глубоко строят? Неудобно же и тяжело!
– Ну, видишь ли, Настя, у московского метро изначально было двойное назначение. Его планировалось использовать и как городской транспорт, и как бомбоубежище.

Настюша недоверчиво ухмыльнулась:
– Бомбоубежище? Глупость какая! Нас что, кто-то собирается бомбить?
– Я тебе больше скажу, Москву уже бомбили.
– Кто?!
– Ну как… Гм-хм, – немцы бомбили Москву. Во время войны. Прилетали их самолёты и сбрасывали бомбы.
– Зачем!?Они нас что, уничтожить хотели?!
– Ну, как бы, да…
– Вот сволочи!!!
– Да уж-ж-ж!
– И что, все люди прятались от бомбёжек в метро?
– Ну, не все… Но многие. Кто-то тут ночевал, а кто-то постоянно находился.
– И в метро бомбы не попадали?
– Нет.
– А зачем они бомбы тогда бросали?
– Не понял…
– Ну, в смысле, вместо того, чтобы бесполезно бросать бомбы, спустились бы в метро и всех перестреляли.
– Настя, ну они же немцы! У них наших карточек на метро не было. А там, наверху, турникеты, бабушки дежурные и менты. Их сюда не пропустили просто!
– А-а-а-а. Ну да, понятно.
– Настя, я пошутил! На самом деле немцев остановили наши на подступах к Москве и не позволили им войти в город.
– Молодцы наши, да?
– Ага, – говорю, – реально красавчики!!!
– А как же тут, в метро, люди жили?
– Ну не очень, конечно, хорошо. Деревянные нары сколачивали и спали на них. Нары даже на рельсах стояли.
– Не поняла, – вскинулась Настя, – а как же поезда тогда ходили?
– Ну, бомбёжки были, в основном, ночью, и люди спали на рельсах, а днём нары можно было убрать и снова пустить поезда.
– Кошмар! Они что ж это, совсем с ума сошли, ночью бомбить! – негодовала Настёна. – Это же громко! Как спать-то?!!
– Ну, это же немцы, Настя, у нас же с ними разница во времени.
– Тогда понятно.

На обратном пути я старался не затрагивать в разговоре никаких серьёзных тем. Но тем не менее опять нарвался.

– В следующий отпуск хочу в Прибалтику съездить, – мечтала Настя.
– А куда именно?
– Ну, куда-нибудь к морю…
– Так в Литву, Эстонию или Латвию? – уточняю я вопрос.
– ?????????????
– Ну, считается, что в Прибалтику входит три страны: Эстония, Литва, Латвия. В какую из них ты хотела поехать?
– Класс! А я думала это одна страна – Прибалтика! Я туда, где море есть.
– Во всех трёх есть.
– Вот блин! Вот как теперь выбирать?
– Ну, не знаю…
– А вы были в Прибалтике?
– Был. В Эстонии.
– Ну и как? Визу хлопотно оформлять?
– Я был там ещё при Советском Союзе. Тогда мы были одной страной.
– Как это «одной страной»?!
– Вся Прибалтика входила в СССР! Настя, неужели ты этого не знала?!
– Обалдеть!
– Щас ты вообще офигеешь! Белоруссия, Украина, Молдавия тоже входили в СССР. А ещё Киргизия и Таджикистан, Казахстан и Узбекистан. А ещё Азербайджан, Армения и Грузия!
– Грузия!? Это эти козлы, с которыми война была?!
– Они самые. Ну, ты же знаешь, что был СССР, который потом развалился? Ты же в нём ещё родилась!
– Да, знаю. Был какой-то СССР. Потом развалился. Ну я же не знала, что от него столько земли отвалилось…

Я ехал в метро и смотрел на людей вокруг. Множество молодых лиц. Все они младше меня всего-то лет на 10–12. Неужели они все такие же, как Настя?! Нулевое поколение. Идеальные овощи...
ГРАФ ОРЛОВ

ОТРЕЧЕНИЕ НИКОЛАЯ II. ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦЕВ Ген. Н. М. ТИХМЕНЕВ.




Ген. Н. М. ТИХМЕНЕВ. Последний приезд Николая II в Могилев

В Петербурге произошла революция… Все более и более сгущавшиеся телеграммы Родзянко к государю: безпорядки – мятеж – революция… Посылка с войсками генерала Иванова из Могилева в Петроград для подавления бунта…
Прошли два томительных дня. Пожар в Петрограде разгорался. Движение Царского поезда по Московско-Виндавско-Рыбинской дороге, переход на восток на Николаевскую дорогу, возвращение на «Дно»; движение на запад на Северо-Западную дорогу; прибытие в Псков. Пребывание в Пскове. – Отречение. Уже позже узнали мы п о д р о б н о с т и Отречения. Узнали и о том, как впустую пропал весь заряд красноречия человека, поехавшего убеждать Царя об Отречении. «Я уже решился», т. – е. решился РАНЬШЕ ВАШЕЙ РЕЧИ, – таков был ответ Государя на речь Гучкова. ОТРЕЧЕНИЕ ЕГО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО, как сказал он (Государь) позже нам. – «следствием его решения», принятого под влиянием представлений Высшего командного состава Армии, но вне всякого влияния речей посланцов Думы.

К вечеру 3 марта Государь вернулся из Пскова в Могилев. Перед ген. Алексеевым встал вопрос – как же встретить Государя. Обычно, при его приездах на вокзал, собирались для встречи оставшиеся в ставке лица свиты (таких почти никогда не бывало, ибо свита была очень немногочисленна, и все лица свиты уезжали с Государем), Великие Князья и 6 – 7 человек старших генералов, с ген. Алексеевым во главе. Встретить Государя именно так, т. – е. так, как будто бы ничего не случилось, – казалось невозможным. Еще менее возможным было совсем его не встретить, или встретить одному Алексееву. С присущими ген. Алексееву тактом и сердечной деликатностью, он решил обставить встречу Государя так, чтобы хотя бы здесь, в бывшем своем штабе, не почувствовал он ослиного копыта. На встречу Государя были приглашены все генералы, штаб-офицеры и чиновники соответствующих рангов, т. – е. около половины числа чинов ставки, – всего человек около полутораста. В предвечерние сумерки серого холодного и мрачного мартовского дня собрались мы все в обширном павильоне, выстроенном на военной платформе могилевской станции, специально для приема Царских и других парадных поездов. Разбились по кружкам и в ожидании поезда вели разговоры о печальных событиях дня. Так как я первый должен был узнать о приближении поезда, то я и держался ближе к Алексееву. Мы стояли группой в 5 – 6 человек – Алексеев, вел. кн. Борис Владимирович и Сергей Михайлович, я и еще один-два человека. Только что были получены известия об о с т а в л е н и и Царской Семьи, оставшейся в Царском Селе, частью государева конвоя, о других печальных подробностях петроградских событий. Новости эти передавались из уст в уста и говорили о них и в нашем кружке. Алексеев больше грустно молчал; был молчалив и вел. кн. Борис Владимирович, за то вел. кн. Сергей Михайлович, с присущей ему злой иронией и остротой языка, называл все вещи настоящими именами. Сумерки сгущались. В дверях показался комендант станции и доложил мне, что Царский поезд вышел со ст. Лотва – последний полустанок верстах в б – 7 от Могилева. Я доложил Алексееву, и все мы следом вышли на платформу, где и выстроились длинной шеренгой по старшинству чинов. Я стоял шестым или седьмым справа и оказался почти против дверей Царского вагона при остановке поезда.

(…) Через несколько мгновений в двери вагона показался Государь и сошел на платформу. Он был одет в форму кубанских казаков – в этой форме ходил он и в последние дни пребывания своего в ставке – в пальто, в большой бараньей папахе, сплюснутой спереди и сзади. Он очень сильно изменился за то время, что я его не видел. Лицо сильно похудело, было желто-серого цвета, кожа как то обтянулась и обсохла на скулах; весь вид государя был очень нервный. Однако, через несколько мгновений он, видимо, овладел собой, улыбнулся своей всегдашней приветливой улыбкой и всем нам отдал честь, слегка поклонившись. В это же время к нему приблизился министр двора ген. – ад. гр. Фредерике и дворцовый комендант ген. – м. Воейков. Бедный старик Фредерикс, как всегда тщательно одетый, выбритый и причесанный, казался совсем убитым, и одряхлевшим. Государь подошел к правому флангу нашей, жутко молчавшей, шеренги и начал обход, никому не подавая руки, но, или говоря кое-кому по несколько приветливых слов или, большею частью, по своему обыкновению, молча задерживаясь перед каждым на несколько мгновений. Левей меня и рядом со мной стоял свиты его величества ген. Петрово-Соловово, постоянно живший в ставке. За несколько дней до революции он уехал по своим делам в Москву, откуда вернулся в ставку накануне приезда Государя. Этот, с хорошим университетским и общим образованием, человек, губернский предводитель дворянства и богатый землевладелец имел в своем лейб-гусарском мундире вид кутилы и беззаботного малого, каковым он, однако, вовсе не был, будучи человеком весьма дельным, острым и умно находчивым на язык, Государь приветливо с ним поздоровался сказал ему: «а, вы вернулись». Петрово-Соловово, как и все мы, подавленный и взволнованный этими минутами встречи Государя – ОТРЕКШЕГОСЯ ГОСУДАРЯ – в ближайшей свите которого он был, и, видимо, в желании как-нибудь выразить Государю наполнявшие его чувства и горя, и сожаления, и любви к нему, – в ответ на полувопрос, полузаявление Государя, сразу быстро и много заговорил. Стал рассказывать о причинах своего пребывания в Москве, о болезни своей сестры и о подробностях этой болезни и пр., совершенно не замечая, что Государь все время порывается идти дальше. Воспользовавшись секундной паузой в речи генерала, Государь перебил его неопределенными словами, сказав нечто вроде «да, ну так, вот так», – и продолжал свой обход.

Окончив обход, Государь на минуту зашел в вагон, вышел оттуда и направился к своему автомобилю, который подали ему непосредственно к вагону. Воспользовавшись этой минутой, я подошел к гр. Фредериксу, чтобы выяснить у него один мелочный вопрос. Все мы понимали, что чувство элементарного приличия заставляет нас думать о том, чтобы во время пребывания Государя в ставке, – которое, как нам было ясно, будет очень кратковременным, постараться не нарушать тех мелочей сложившихся в ставке повседневного обихода, которые касались личности Государя. Одна из этих мелочей заключалась в следующем. Мне, как высшему начальнику почтово-телеграфной частя на театре военных действий (у меня в подчинении в числе прочих, было несколько тысяч почтово-телеграфных чиновников), ежедневно приносили прямо с аппарата наклееенную на телеграфном бланке подлинную ленту агентских телеграмм. Эти депеши я непосредственно от себя сейчас же пересылал Воейкову, а он передавал их Государю, который их всегда внимательно и читал. Нарушать этот порядок я, по указанной выше причине, не хотел. С другой же стороны, агентские телеграммы в это время были полны такой безудержной и лакейской ругани, направленной лично против Государя и его семьи, что я прямо не решался посылать их. За разрешением этого вопроса я и обратился к гр. Фредериксу: «Как же вы думаете, ваше сиятельство, посылать депеши, или лучше не посылать, – может быть Государь и не вспомнит о них». Бедный старик, подавленный и удрученный, ничего не мог мне ответить: «Да, да – нельзя, не нужно, но и нельзя… Знаете, спросите Воейкова». Воейков на секунду задумался, «А не можете ли вы их как-нибудь подцензуровывать сами», спросил он меня, – «ну, вырезать особенно плохие места». Я сказал, что это совершенно неосуществимо, просто технически. «Да, да. А он (т. – е. Государь) непременно спросит», сказал Воейков. «Знаете, присылайте попрежнему. Все равно, что уж теперь – махнул он рукой – он, все равно, знает», т. – е. знает, что его поносят. Я продолжал посылать эти депеши каждый день с новой болью и каждый раз с негодованием. Не знаю, показывались ли эти депеши Государю.
Государь уехал во дворец. Разъехались, с тяжелым сердцем, и мы в места ни на секунду не прекращавшейся нашей службы – службы, которая со дня на день делалась все бесполезнее и бесполезнее, ибо все видней и видней было, что никакой войны с надеждой на успех, продолжать мы не можем.
По возвращении своем в Ставку, после Отречения, Государь пробыл в ней, не считая вечера 3 марта и утра 9-го, когда он уехал, четыре полных дня. Внешний обиход его жизни в эти дни не изменился, если не считать того, что всякие приглашения к завтраку и к обеду, за исключением Великих Князей; были прекращены. По видимому, в первые, по крайней мере, два дня он продолжал ходить и в то помещение штаба, где Алексеев делал ему доклады о ходе военных действий. Не решаюсь утверждать этого определенно, но помнится, что тогда говорили, что эти посещения вызывали серьезное неудовольствие против Алексеева в Петрограде, где Временное Правительство и «Совет рабочих и солдатских депутатов», через своих агентов, преимущественно из писарского населения ставки, были точно осведомлены о всем, что там происходило. На другой день после приезда Государя, т. – е. 4 марта, в ставку приехала из Киева вдовствующая Императрица, осталась в своем вагоне на станции и пробыла там все время до отъезда Государя. Со времени ее приезда Государь большей частью обедал и завтракал у нее.
Чтобы попасть из дворца, т. – е. из губернаторского дома, стоявшего на самом берегу Днепра, на вокзал, надо было проехать свыше двух верст, при чем большую часть этого пути приходилось делать по главной прямой и широкой улице города. Государь ездил на станцию в закрытом автомобиле. При встречах с быстро едущим автомобилем многие не успевали узнать Государя. Из тех, которые узнавали, некоторые – военные и штатские – приветствовали его, или на ходу снимали шляпы и отдавали честь, или останавливались. Были такие, которые узнавали и отворачивались, делая вид, что не замечают. Были и такие, которые узнавали, не отворачивались, но и не кланялись. Но зато были и такие, которые останавливались, становились на колени и кланялись в землю. Много нужно было иметь в то время душевного благородства и гражданского мужества, чтобы сделать такой поклон. Однако, такие люди нашлись.

Отъезд Государя, по приказанию из Петрограда, был назначен утром, помнится, в 9 час, а еще раньше должны были приехать экстренным поездом посланцы Временного Правительства (с тайным предписанием об аресте его – прим. Ред.). Так сказать, на сборы в дорогу времени Государю совсем не давалось. Однако, безконечная революционная болтовня произносимых на промежуточных станциях речей, задержала в дороге послов – двух кадет и двух социалистов (последние – по выбору совета рабочих и солдатских депутатов), и они опоздали.

Около половины одиннадцатого я получил записку, что Государь перед отъездом желает попрощаться с чинами Ставки, чего, как раз и не желали, по видимому, в Петрограде. Ген. Алексеев просил собраться, по возможности, всех в 11 час. в помещении управления дежурного генерала. Едва успел я дать знать об этом подчиненным мне и расположенным в разных зданиях учреждениям, как наступило уже время идти «А вы не пойдете?», спросил встретившегося мне ген. К. – «Нет, знаете, что же там», небрежно, ответил он мне. – «Надо, наконец, решить какого берега держаться». Нечего или, вернее, безполезно было отвечать. Я пришел на место собрания одним из последних. Ген. Алексеев был уже там. Это была довольно большая зала, бывшая в мирное время залой заседания могилевского окружного суда. От середины обеих длинных стен залы отходили на высокие баллюстрады, оставлявшие между собой широкой проход и отделявшие, в былое время, места для публики от судейских мест. Собравшиеся разместились в несколько тесно сбитых рядов по стенам, вокруг всего зала и по обе стороны баллюстрад, образовав, таким образом, как бы восьмерку. В правом верхнем углу этой восьмерки находилась входная дверь. Направо от нее, вдоль по поперечной стене зала стали нижние чины – человек около 50 – 60 – конвойцы, солдаты Георгиевского батальона, собственного Его Величества сводного пехотного полка, кое-кто из писарей. Мне пришлось стоять в правом нижнем углу весьмерки, а мои многочисленные подчиненные и путейские чины заняли всю внутреннюю короткую стену зала. Левее нас, по длинной стене стояли офицеры конвоя, Георгиевского батальона, сводного полка и другие. Настроение в зале было очень нервное и напряженное. Чувствовалось, что достаточно малейшего толчка, чтобы вывести век эту толпу из равновесия.

Ровно в 11 час. в дверях показался Государь. Поздоровавшись с Алексеевым, он обернулся направо к солдатам и поздоровался с ними негромким голосом, как здоровался в комнатах. «Здравия желаем, Ваше Императорское Ве-личест-во» – полным, громким и дружным голосом отвечали солдаты. Выслушав ответ нижних чинов, Государь быстро направился вглубь залы и остановился в перехвате восьмерки, в нескольких шагах от меня, лицом в мою сторону. Я ясно, и до мельчайших подробностей видел его фигуру и лицо. Он был одет в серую кубанскую черкеску, с шашкой через плечо. Единственное изменение заключалось в том, что все военные союзнические Кресты, учрежденные во время войны, которые он носил постоянно, были сняты. На груди висел один лишь георгиевский Крест, ярко белевший на темном фоне черкески. Левую руку с зажатой в ней папахой он держал на эфесе шашки. Правая была опущена и сильно, заметно дрожала. Лицо было еще более пожелтевшее, посеревшее и очень нервное. Остановившись, Государь сделал небольшую паузу и затем начал говорить речь. Первые слова этой речи я запомнил буквально. Он говорил громким и ясным голосом, очень отчетливо и образно, однако, сильно, волнуясь, делая неправильные паузы между частями предложения. Правая рука все время сильно дрожала. «Сегодня… я вижу вас… в последний раз», начал Государь, «такова Воля Божия и следствие моего решения». Далее он сказал, что ОТРЕКСЯ ОТ ПРЕСТОЛА, видя в этом пользу России и надежду победоносно кончить войну. Отрекся в пользу брата вел. кн. Михаила Александровича, который, однако, также о т р е к с я от Престола. Судьба Родины вверена теперь Временному Правительству. Он благодарит нас за верную службу ему и Родине. Завещает нам верой и правдой служить Временному Правительству и во что бы то ни стало довести до конца борьбу против коварного, жестокого, упорного – и затем следовал еще целый ряд отлично подобранных эпитетов – врага. Государь кончил. Правая рука его уже не дрожала, а как-то дергалась. Никогда не наблюдал я такой глубокой, полной, такой мертвой тишины в помещении, где было собрано несколько сот человек. Никто не кашлянул и все упорно и точно не мигая смотрели на Государя. Поклонившись нам, он повернулся и пошел к тому месту, где стоял Алексеев. Отсюда он начал обход присутствующих. Подавая руку старшим генералам и кланяясь прочим, говоря кое-кому несколько слов, он приближался. к моему месту. Когда он был в расстоянии нескольких шагов от меня, то напряжение залы, все время сгущавшееся, – наконец, разрешилось. Сзади Государя кто-то судорожно всхлипнул. Достаточно было этого начала, чтобы всхлипывания, удержать которые присутствующие были, очевидно, уже не в силах, раздались сразу во многих местах. Многие просто плакали и утирались. Вместе с всхлипываниями раздались и слова: «тише, тише, вы волнуете Государя». Однако, судорожные, перехваченные всхлипывания эти не утихали. Государь оборачивался направо и налево, по направлению звуков, и старался улыбнуться, однако, улыбка не выходила, – а выходила какая-то гримаса, оскаливавшая ему зубы и искажавшая лицо; на глазах у него стояли слезы. Тем не менее он продолжал обход. Подойдя ко мне, он остановился, подал мне руку и спросил: «это ваши?». Я, тоже сильно волнуясь и чувствуя, что губы у меня дрожат, ответил. В эту же минуту я заметил, что стоявший правее меня ген. Егорьев, человек, как я выше сказал, до крайности нервный, очевидно уже не владея собой вовсе, спрятался за меня, и что государь его не видит. Тогда я полуобернулся назад, схватил правой рукой Егорьева за талию, выдвинул его вперед и сказал: «мои… и вот главный полевой интендант». Государь подал ему руку и на секунду задумался. Потом, подняв на меня глаза и, глядя в упор, сказал: «помните же Т., что я говорил вам, непременно перевезите все, что нужно для Армии», и, обращаясь к Егорьеву: «а вы непременно достаньте; теперь это нужно больше, чем когда-либо. Я говорю вам, – что я не сплю, когда думаю, что Армия голодает». Подав руку мне и Егорьеву, он пошел дальше. Подойдя к офицерам своего Конвоя, он никому не подал руки м. б. потому, что он виделся уже с ними утром отдельно. Зато он поздоровался со всеми офицерами Георгиевского батальона, только что вернувшимися из экспедиции в Петроград. Судорожные всхлипывания и вскрики не прекращались. Офицеры Георгиевского батальона – люди, по большей части, несколько раз раненые – не выдержали: двое из них упали в обморок. На другом конце залы рухнул кто-то из солдат конвойцев. Государь, все время озираясь на обе стороны, со слезами в глазах, не выдержал и быстро направился к выходу. Навстречу ему выступил Алексеев начал что-то говорить. Начала речи я не слышал, так как все бросились за Государем и в зале поднялся шум от шаркания ног. До меня долетели лишь последние слова взволнованного голоса Алексеева: «а теперь, Ваше Величество, позвольте мне пожелать вам благополучного путешествия и дальнейшей, сколько возможно, счастливой жизни». Государь обнял и поцеловал Алексеева и быстро вышел.

-------------------------------

Чего только сегодня не распространяют пролживые СМИ, находящиеся в известно чьих руках... И "Царь не отрекался", и "Царь спасся", "И Сталин спас Царскую Семью", и истории о 34-х спасшихся царевнах Анастасиях Романовых... И даже, что еврей Косыгин - Царского Рода, через Цесаревича Алексия. Гоям такая пища годится, переварят...
ГРАФ ОРЛОВ

Додуделись...

Ду - ду! Ду, ду, ду! Дууууууууууууууууууу!
Наш паровоз как всегда, вперди планеты всей! Дууууууууу!
Потому что его глав. машинист тов. Пукин. Дууууууу! В светлое БУДУЩЕЕ мы обязательно въедем ПЕРВЫМИ: дудудудудудудУ!
В это Будущее мы въезжаем уже 100 лет. Дууууууу!


Всего то мозга осталось на ...подуть в трубу! А может в этом есть какой-то известный только вате толк? Они может трубой счастье себе призывают на голову...?
ГРАФ ОРЛОВ

ВОСПОМИНАНИЯ БЫВШЕГО ТРУДАРМЕЙЦА

Я, Эвальд Абрамович Федерау, родился 31 октября 1923 года в деревне Огуз-Тобе Ленинского района Крымской области (также Огуз-Тебе, Окуз-Тебе, до 1917 – Таврическая губерния, Феодосийский уезд, Владиславская волость. В советский период – Крымская АССР. Меннонитское село, основано в 1884 году. Расположено к северу от Феодосии. Земли 1600 десятин. В 1926 году имелась начальная школа. Жителей: в 1915 году – 91 чело век, в 1926 – 185, из них 155 – немцы.
...
С 1930 года началось выселение раскулаченных. В Крыму про- цесс раскулачивания и выселения начался с греков, имевших подданство Греции. Большинство людей выселяли в основном на Урал. В нашей деревне было приблизительно 20 дворов. После «раскулачивания» сохранились нетронутыми 5 дворов. Мы уехали в Бердянск, где у нас жили родственники Классены. Отец работал там на Первомайском заводе сельхозмашин.
В 1930 году я пошел в Бердянске в школу – в 1 класс. Ходил в школу мимо церкви, видел, как ее взрывали. В начале 30 годов было много безпризорников, голодных детей, да и взрослых тоже. Помню, что нам не разрешали ходить в школу мимо базара, где милиция в 1933 году делала облавы, ловили безпризорников, загружали полные машины и увозили в горы и там расстреливали. Там погибли взятые вместе с безпризорниками несколько моих друзей из соседних классов. Помню строчки из песни, которую тогда пели: «Курочек и гусочек мы Франции продали, а конницу Буденного мы сами сожрали…»
В 1937 году посадили отца. Помню, мать плачет, а он говорит ей: «Это недоразумение, я скоро вернусь». Начальником тюрьмы был некто Радзинский, его сын Додик учился со мной в одном классе. Мать ходила в тюрьму с передачами, узнала фамилию следователя, который вел дело отца – Халецкий. Однажды мама пришла домой и плачет: «Он не может кушать». Отцу переломали все пальцы. Ему дали 6 лет, он попал в Соликамск, какое-то время мы получали от него письма, потом связь потерялась, и мы его больше никогда не видели. Уже в 90-е годы мы получили бумагу, в которой было сказано, что наш отец умер в 1945 году, но по своим каналам я узнал, что мой отец был расстрелян в 1938 году. Не вернулось и преобладающее большинство остальных немцев, забранных в это время.
...1941 год.
На всю жизнь запомнился мне такой момент: сижу я вместе с нашим студентом по фамилии Пархоменко – был Пархоменко – и слушаем речь Молотова.
Пархоменко мне в этот момент вдруг сказал: «Во всех войнах особенно тяжело было людям, которые принадлежали к тому же народу, что и противник. Я тебе сочувствую. Потому что, как немцу, в этой войне тебе будет нелегко. И тебе и всему твоему народу придется очень тяжело». Умный был парень – как в воду глядел.Я приехал домой 22 июня. Пошел к бухгалтеру Лукьяненко, который меня не просто уважал, но лю- бил. Он послал меня работать учетчиком-весовщиком. В это время уже шла уборка – убирали ячмень, потом, в июле, пошла уже уборка пшеницы. 17 августа мы уже вовсю косили в греческой деревне Джантар. Вдруг на поле прискакали всадники с винтовками наперевес: «Всем домой!». Мы подумали, что будет какое-то торжество. Говорю: «Мы сходим искупаемся сначала». И направились с другом в сторону моря, но один из всадников закричал: «Идите, садитесь в бричку!» Мы не послушались и пошли дальше, он снял с плеча винтовку, щелкнул затвором, нацелился на нас и закричал: «Если не пойдете, сейчас пристрелим!» Мы, конечно, испугались и поняли, что тут что-то не то. С этого и началась наша немецкая военная судьба.
...
Депортация
По прибытии на станцию Семь Колодезей, нас вместе с большим количеством привезённых сюда же немцев из других деревень погрузили в товарные вагоны и повезли на север в Мелитополь. Вагоны были забиты битком – в каждом человек по 60. Конвой закрыл двери. Приехали на узловую станцию Мелитополь. Наш поезд поставили в самый дальний угол. Смотрим – все забито и воды негде добыть.
Все первые пути были забиты пассажирскими поездами, в которых эвакуировали партийно-большевистскую элиту Украины и евреев. Это возмущало людей: «Драпают на ташкентский фронт». Всё обслуживание вокзала работало только на них, все продукты везли им, мы же не могли достать не то что кипятка – даже холодной воды! ...
Наш поезд ехал очень медленно, останавливались только на полустанках, где не было горячей воды. Отправлять нужду разрешали только под вагонами. Доехали до разъезда Чертково, там всего-то один домик стоял. Здесь над нашим эшелоном пролете- ли 3 немецких самолета. Вдруг они развернулись и начали сбрасывать на наш эшелон бомбы. Женщины бросились с детьми под вагоны, мы с Эрихом легли в воронку от бомбы. Помню, одна из бомб вошла между шпалами и не взорвалась. Женщины стали махать платками пикирующим самолетам и они перестали нас обстреливать.
В 1943 году наше положение стало очень плохим. В это время была и высшая точка жестокости по отношению к нам. А в конце 1943 года у нас заменили руководство на раненых офицеров-фронтовиков. Они были намного человечнее прежних. В начале 1944 года у нас заменили также и конвой на русских солдат, получивших на фронте ранения, но еще мобильных. Теперь нас конвоировал один солдат с автоматом, а до этого сопровождали 4 «зверя» с винтовками. И после этого в нашей жизни начались послабления. Помню, вывел нас фронтовик за зону, мы идем строем, а дальше лес, и вдоль реки Миас идет железная дорога. И он нас спрашивает: «Почему я вас охраняю?» Я ему объяснил, что потому что мы – немцы, нас надо охранять. Он: «А зачем, ведь вы же свои. И бежать вам некуда». На другой стороне реки Миас деревня Казанцево – там все мужики на фронте. И наш охранник попросил меня его отпустить(!) Он себе там подружек нашел. Стали мы с этого времени в лесу ягоды собирать, траву всякую съедобную, кое-что поворовывать с полей. И мы ожили. А для тех, кто работал на копке котлована для Челябинского металлургического завода и в это время ничего не изменилось.
От голода люди умирали, многих «актировали», то есть, чтобы снизить показатели смертности в Лагере, составляли акт о непригодности по здоровью и отпускали домой. Чаще всего просто забрасывали человека в вагон – и он уезжал умирать. Если удавалось добраться, то умирал дома, часто умирали в пути. Мой друг Федя Бергман тоже был актирован. На одной из станций, чувствуя, что никуда он не доедет, выполз из вагона поезда, дополз до базара и лежал там с протянутой рукой. Увидел его один старый казах, положил в свою телегу, помазал ему губы айраном. Федя умолял дать еще, но старик знал, что делал: казахи с голодом знакомы были не понаслышке. Он толь- ко мазал ему губы. Потом дома выходил его старик-казах айраном и кумысом. Федор Бергман сегодня тоже живет в ФРГ. 9 мая 1945 года я вообще никак не запомнил. В июне 1945-го умерла моя мама в селе Белом. Об этом я получил телеграмму. Я пошел с ней к начальнику Лагеря, попросил отпустить меня на похороны. Он посмотрел на телеграмму и спросил меня: «Какая сволочь тебе ее дала?» Я сказал, что мне её вручили. Он порвал телеграмму и заорал на меня: «Вон отсюда!»
ГРАФ ОРЛОВ

Белая Гвардия

Все лучшее поднялось против большевика-антихриста... Святая Русь мерзла, голодала, металась в тифозном жару в промерзших вагонах, умирала в боях, поливая своею кровью землю Русскую, а Церковь (часть) отреклась ... Чему же дивиться, что в головах такой непорядок? и мы так подло вымираем, как скот
ГРАФ ОРЛОВ

В ГОДОВЩИНУ ПАМЯТИ О.В. КАППЕЛЯ

(ПЕРВАЯ ЧАСТЬ)
В,О. ВЫРЫПАЕВ
КАППЕЛЕВЦЫ
Мариинск, декабрь 1919 года

Медленно, с остановками тянется на восток в несколько рядов вдоль линии железной дороги безчисленное количество саней, всевозможных повозок и плохо одетых пеших и конных людей, оставляя по бокам вехи в виде брошенных и обезсиленных или издыхающих лошадей.
Эшелон штаба фронта пришел на станцию Мариинск, забитую все­возможными поездами, двигавшимися на восток. Получено сообщение, что бывшее в городе начальство уже несколько дней как уехало из го­рода. И теперь управляет городом и райо- ном вновь сформированное представительство от земства, у которого в городе как раз происходит собрание-митинг. Было 5 часов вечера, до города от станции 3 версты. Каппель приказал приготовить пару запряженных коней, забрал меня, и мы немедленно поехали на собрание без всякой охраны и предуп­режде- ний. Там нас никто не ждал...
В небольшом зале за столом сидело человек 10—12. При нашем появлении произошло большое замешательство, когда Каппель назвал себя. Присутствующие, толкая друг друга, быстро начали вставать и гурьбой направились к выходу. О.В. Каппелю удалось задержать нескольких из них и наскоро объяснить, что бояться им нечего. В общем, повто­рилась та же картина, что была в шах- те на Аша-Балашовской среди рабочих...
Когда волнение немного успокоилось и собиравшиеся уходить вер­нулись, Каппель поблагодарил их, как русских людей, за то, что они организовались и взяли на себя заботу о Мариинском районе. Он объяснил им, что в данный момент сюда приходит Армия, поэтому, естественно, и вся власть в районе должна пере йти к воинским орга­низациям и т. д. К этому времени все земские представители верну­лись на свои места.
На следующий день Делегация от земства явилась к Каппелю с хле­бом-солью и большим списком того, что имеется у них на складах нужного для проходящей Армии. И действительно, про- ходящие войс­ка были снабжены полностью продуктами питания, а многие получили теплые вещи, полушубки, валенки и белье, которого на тот момент катастрофически не хватало.
Через три дня эшелон штаба фронта должен был уходить дальше, а на его место пришел штаб 2-й Армии генерала Войцеховского. Его тоже встретила Делегация с хлебом-солью от земских представителей. Войцеховский объявил, что район Мариинска находится в ведении воинс­ких частей, и прибавил: «Если вы будете чинить проходящим войскам препятствия, то я вас всех повешу!» ... Сказано было из прошлого опыта....
Потом рассказывали, что земских представителей было невозмож­но отыскать, а опустевшие склады были брошены...

Ачинск

Это — довольно большая сибирская станция. Все ее пути были за­биты самыми разнообразными эшелонами до предела — эше- лонами, ожидавшими своей очереди отправки на Восток. Некоторые из них стояли уже несколько дней; колеса некоторых вагонов примерзли от вытекавшей грязной воды. Масса людей сновала туда и сюда через ва­гонные площадки или прямо под вагонами. В общем, несмотря на мороз, станция походила на большой муравейник в летнее время.
В восточном углу тупиков чехи заканчивали погрузку своих эше- ло­нов с награбленным имуществом. Их лошади стояли непода- леку привязанными к коновязям, а их совсем невоенный груз укладывался в товарные вагоны...
Эшелон штаба фронта стоял на восток от центра. Немного сзади его центра с левой стороны стояли три цистерны с бензином. Через не­сколько путей, к северу от цистерн, в самом центре стоявших эшело­нов, стояли два вагона с черным порохом, ранее предназначенным для камчатских охотников. С другой стороны цистерн с бензином непода­леку стоял эшелон, принадлежавший 1-й Сибирской Армии (генерала Пепеляева) с каким-то странным наименованием «эшелон особого назначения», под начальством капитана Зубова. Этот капитан Зубов по каким-то соображениям устроил «товарообмен» оружия (винтовок и револьверов) на черный порох, причем порох был упакован в бочках, неудобных для переноски. И было решено порох насыпать в мешки прямо под вагонами и под цистернами. А так как мешки не были до­статочно прочными, то порох из них про- сыпался на снег, образуя чер­ную дорогу, об опасности которой не задумывались участники обмена.

Взрыв

Цистерны стояли от нас примерно на расстоянии 20 вагонов сзади нашего вагона. Я шифровал телеграмму на небольшом столике близ окна. К главнокомандующему (генералу Каппелю) приходили с очеред­ными докладами начальники воинских частей и чины штаба. Был обыч­ный для того времени рабочий день штаба. Но в 12 часов дня или немного позднее я услышал короткий гул, а затем один за другим два оглушительных громовых раската, отчего толстые стекла окон салон-вагона, разбитые на осколки, влетели внутрь вместе с рамами. Нахо­дясь близ ко от окна, я силой влетевшего от взрыва воздуха буквально втиснулся лицом в стол, получив удары по голове от разбитых стекол. Первое, что я услышал сквозь грохот и лязг летевших во все стороны тяжелых вещей, был довольно спокойный голос Каппеля: «Вася, ты жив? Дай мою винтовку!»
Я шифровал телеграмму в его личном купе, где на ближайшем от койки крючке всегда висела его винтовка. Я взял винтовку и, пересту­пая через лежавшие на полу оконные рамы, передал ее Каппелю, ко­торый уже выходил из вагона. И пока мы вышли и спустились с высо­ких подножек вагона на снег, прошло некото- рое время. Но мы видели, как сверху с большой высоты летели издававшие странный вой тяже­лые двери теплушек и обломки вагонов.
Нам пришлось плотно прижаться к вагонам нашего поезда, чтобы не быть раздавленными валившимися сверху тяжелыми частями взор­ванных вагонов. Двери товарных вагонов, падавшие с молниеносной быстротой углом, на наших глазах взрыхляли промерзшую землю на аршин и больше глубины. Жар от ревущего пламени, устремлявшегося на несколько саженей к небу, заставил нас вернуться к задней части нашего эшелона и обернуться туда, где справа и слева были нагромож­дены в несколько рядов горящие вагоны (теплушки), набитые корчив­шимися от огня еще живыми людьми — ранеными и тифозными. От горящей груды вагонов загорелись и другие уцелевшие от взрыва ваго­ны, наполненные больными, ранеными и просто беженцами, оглушен­ными взрывом.
Генерал О.В. Каппель дал распоряжение железнодорожникам отцепить уцелевшие от огня составы вагонов и вывести их из сферы всепожира­ющего огня. Конвой штаба фронта, состоявший из 70 человек, почти целиком погиб, находясь в вагонах близко от взрыва. Сзади нас уцеле­ло, с разбитыми окнами, 17 вагонов из нашего состава. Остальные все погибли...
Допуская возможность выступления местных большевиков, Каппель приказал мне отправиться в город Ачинск (3 версты от станции) и вызвать добровольческую конную бригаду, в которой мы (Каппель и я) были утром и все чины которой произвели на нас очень хорошее впечатление. Особенно толковым был их командир (фамилию его я забыл). Телефон, конечно, не действо- вал, так как здание станции было почти разрушено, с зияющими отверстиями вместо окон и дверей.
Пробираясь через пути, я увидел несколько тревожно бродящих, сорвавшихся с коновязи чешских лошадей. Поймав одну из бо- лее до­верчивых, я сел на нее без седла, в одном недоуздке, и направил бед­ного коня по кратчайшей дороге к городу, приме- нив все дозволенные и недозволенные способы к развитию его предельной скорости.
Подъезжая к зданию, где располагался штаб бригады, я увидел всю Бригаду готовой к действию. Я наскоро объяснил, в чем дело, и полу­чил другого, оседланного коня, так как доставивший меня конь еле стоял на трясущихся ногах. Ускоренным аллюром мы прибыли к мес­ту взрыва и быстро разыскали генерала О.В. Каппеля, который и отдал нужные распоряжения командиру Добровольческой бригады.
Огонь, бушевавший, когда я уезжал, значительно утих, хотя ваго- ны еще продолжали гореть и в прогоревших отверстиях были видны кор­чившиеся в предсмертных муках люди. Помочь им было некому, и прибывшая Добровольческая бригада быстро организовала помощь.

Безчинства чехов

Ачинский взрыв еще не был ликвидирован, как отовсюду с ли- нии железной дороги стали поступать жалобы на бесчинства чехов. Они забирали не принадлежавшее им топливо, запрещали русским брать воду на станциях, отбирали у русских эшелоны и исправные парово­зы и так далее. Наконец, со стан- ции Нижнеудинск генерал Каппель получил известие, что чехи силою забрали два паровоза из эшело­на Верховного Правителя, который отдельной телеграммой просил Каппеля повлиять на чехов, чтобы они прекратили подобное само­управство.
Не имея под рукой свободных воинских частей, чтобы воздейст- во­вать на чехов, генерал О.В. Каппель решил просто пожертво- вать собой: в ультимативной форме он потребовал от генерала Сырового, главноко­мандующего чешскими войсками, немедлен ного отдания приказа пре­кратить чешские безобразия и пропу- стить эшелон Верховного Прави­теля на восток; в противном случае он вызывает Сырового на дуэль.
«Генералу Сыровому, копия Верховному Правителю, председателю Совета Министров, генералу Жанену и Ноксу, Владивосток, главнокоман­дующему японскими войсками гене- ралу Оой, командирам 1-й Сибир­ской, 2-й и 3-й Армий. Командующему войсковых округов: Иркутского генералу Артемьеву, Приамурского генералу Розанову и Забайкальского атаману Семенову.
Сейчас мною получено извещение, что вашим распо­ряжением об остановке движения всех русских эшелонов задержан на станции Красноярск поезд Верховного Правителя и Верховного Главно­командующего всех русских армий, с попыткой отобрать силой паровоз, причем у одного из его составов даже арестован начальник эшелона. Вер­ховному Правителю и Верховному Глав- нокомандующему нанесен ряд оскорблений и угроз, и этим нане сено оскорбление всей Русской Армии. Ваше распоряжение о не пропуске русских эшелонов есть ничто иное, как игнорирование интересов Русской Армии, в силу чего она уже потеряла 120 сос- тавов с эвакуированными ранеными, больными, женами и деть­ми сражающихся на фронте офицеров и солдат. Русская Армия хотя и пе­реживает в настоящее время тяжкие испытания бое- вых неудач, но в ее рядах много честных, благородных офице- ров и солдат, никогда не посту­павшихся своею совестью, стоя не раз перед лицом смерти от больше­вистских пыток. Эти люди заслуживают общего уважения, и такую Ар­мию и ее представи- теля оскорблять нельзя. Я, как Главнокомандующий Армиями Восточного фронта, требую от вас немедленного извинения перед Верховным Правителем и армией за нанесенное вами оскорбле­ние и немедленного пропуска эшелонов Верховного Правителя и Пред­седателя Совета Министров по назначению, а также отмены распоряже­ния об остановке русских эшелонов. Я не считаю себя вправе вовлекать измученный русский народ и его Армии в новое испытание, но если вы, опираясь на штыки тех чехов, с которыми мы вместе выступали и, ува­жая друг дру- га, дрались в одних рядах во имя общей цели, решились нанести оскорбление Русской Армии и ее Верховному Главнокомандую­щему, то я, как Главнокомандующий Русской армии, в защиту ее чес­ти и достоинства, требую от вас удовлетворения путем дуэли со мной.
№ 333. Главнокомандующий армиями Восточного фронта, генерального Штаба генерал-лейтенант Каппель».
На эту телеграмму ответа не было. Безчинства чехов продолжались.

Предательство генерала Зиневича

Помимо сведений о чешских безобразиях, генерал О.В.Каппель получил другие грустные сведения. Стало известно, что некото- рые воинские части Красноярского гарнизона (куда шла теперь вся Армия), во главе с генералом Зиневичем, перешли на сто- рону большевиков. К нашему прибытию на станцию Минине или Зеледеево (точно не помню) те­леграфная связь еще не была нарушена, и из Красноярска со мной часто разговаривал инже- нер (бывший министр путей сообщения) Устрялов. Он подробно сообщал, что происходило в городе.
На улицах открыто появились части Повстанческого Отряда Щетинкина. Остатки Белых частей спрятались, кто куда мог. Генерал Зиневич в своих выступлениях на митингах явно поды- грывался к большевикам, которые, впрочем, мало ему доверя- ли. Солдаты митинговали и призы­вали к миру с большевиками. Несогласных арестовывали.
В двадцатых числах декабря (1919 года) генерал Зиневич выз- вал ге­нерала Каппеля по прямому проводу. Каппель был занят с генералом Петровым и на мое сообщение о Зиневиче просил меня временно начать разговор. Телеграфное отделение было в соседнем вагоне. После обычных генеральских приветствий и некоторой паузы на телеграфной ленте по­явился вопрос: «Когда же вы наберетесь мужества и решите бросить эту никчемную войну? Давно пора выслать делегатов к Советскому командова- нию для переговоров о мире». Я не нашелся что ответить, ска- зал телеграфисту, что «аппарат испорчен», просил обождать и пошел с док­ладом к О.В. Каппелю. Возмущенный О.В. Каппель внимательно просмотрел теле­графную ленту, пока аппарат щелкал впустую, и стал диктовать ответ, смысл которого был таков: «Вы, взбунтовавшиеся в тылу, ради спасения собствен- ной шкуры готовы предать и продать своих братьев, борющих­ся за благо Родины. И, прежде чем посылать делегатов для перего- воров о мире, нужно иметь их согласие — захотят ли они мири- ться с порабо­тителями Родины...» Закончил генерал Каппель диктовку словами: «С предателями Родины я не желаю разгова- ривать».
Потом было сообщено, что большевики расстреляли в Краснояр ске много офицеров и самого генерала Зиневича.

Обход Красноярска

Атака Красноярска подошедшими частями не имела успеха. Насту­павшими, изнуренными Белыми частями вышедший со станции польский бронепоезд (с бело-красным флагом) был принят за бронепоезд восставших в Красноярске или даже за партизанский бронепоезд Щетинкина, и немногочисленные цепи наступавших остановились. Мешала операции и плохая связь между наступавшими группами...
Пришлось обходить город с юго-запада и севера. Связь с 3-й арми­ей, с настоящими каппелевцами, временно была утеряна. На другие части полагаться было рискованно. Пришлось выгру- зиться из эшелона штаба фронта и двигаться походным поряд- ком, в обход Красноярска. А так как ачинским взрывом был уничтожен целиком весь Конвой Глав­нокомандующего, извес- тный всем атаман Иванов-Ринов, занимавший пост помощника Главнокомандующего по административной части и имевший свою личную Конвойную сотню, любезно предложил ее О.В. Каппелю. Штаб Главнокомандующего выгрузился на станции Минине, что­бы обходить Красноярск.
После некоторой суматохи и безпорядочной перестрелки с ка- кими-то отрядами, шедшими из Красноярска, мы в конце кон- цов, обойдя город, выбрались к Енисею и по льду реки, по хоро- шо наезженной дороге, двигались в направлении деревни Есаулово. Атаман Иванов-Ринов со своим казначеем держались в стороне, и так как наши лоша­ди двигались медленно, то мы решили, что он со своим казначеем ре­шил подкормить лоша- дей, отъехав на берег к небольшому стогу сена.
Мы двигались дальше, и недалеко от деревни Есаулово нас окликну­ли дозорные. Разобравшись, что это были драгуны 1-й Кавалерийской Дивизии, мы втянулись в деревню и располо- жились по избам. Вскоре было обнаружено исчезновение ата- мана Иванова-Ринова; посланные его разыскивать вернулись ни с чем. Потом, когда мы добрались до Читы, там был слух, что Иванов-Ринов погиб, о нем жена служила панихиду и позже уехала в Японию. А вскоре в Читу с чешским эшелоном при­был с паспортом персидского подданного сам Иванов-Ринов и был правой рукой у Атамана Семенова.

Деревни Чистоостровская и Подпорожная и движение по реке Канн

6 или 7 января 1920 года в деревне Чистоостровской было созвано совещание начальников отдельных частей. По имею- щимся сведениям было известно, что железная дорога от горо- да Красноярска и на восток была в руках Красных. На станции Клюквенная Красные атаковали про­ходившие обозы и зверски расправились со всеми, кто там находился...
Решено было сделать обход севернее, пройдя по льду замерз- шего Енисея. Этот поход иногда задерживался короткими стыч- ками с местными повстанцами. Во время одной из таких стычек шедший немного сзади командир симбирских улан был так нерв но потрясен, что до соприкосновения с противником приказал погрузить полковое знамя под лед Енисея...
Дойдя до деревни Подпорожной, О.В. Каппель созвал военное совеща­ние начальников двигавшихся по этому пути частей. Они раскололись на две группы: одна настаивала двигаться по Ени- сею дальше на север почти до самого Енисейска, чтобы сделать глубокий обход по северной Ангаре, что удлиняло наш путь на восток по снежной и почти безлюд­ной пустыне на 2 тысячи верст. Другая группа, во главе с генералом Каппелем, допускала обход только по реке Кан, впадающей в Енисей около деревни Подпорожной. Генерал Каппель горячо отстаивал этот второй вариант, предоставляя возможность желающим идти северным путем. При этом он сказал: «Если нам суждено погибнуть, то луч- ше здесь, чем забиваться на север, где климат более суровый»...
Первая группа во главе с генералом Перхуровым и Галкиным продолжала движение на север по льду Енисея. Вторая группа во главе с генералом Каппелем стала спускаться по крутому, почти отвесному берегу порожистой и местами (несмотря на январь) еще не замерз­шей реки Кан, зажатой отвесными ущель- ями гор, покрытых непро­ходимой дикой тайгой. Обыкновенно зимой таежные охотники про­езжали по льду реки до первой деревни Барги, 90 верст от деревни Подпорожной.
Передовым частям, с которыми следовал сам Каппель, спустив- шимся по очень крутой и длинной, поросшей большими деревь- ями дороге, представилась картина ровного, толщиной в аршин, снежного покро­ва, лежащего на льду реки. Но под этим покро- вом по льду струилась вода, шедшая из незамерзающих горя- чих источников с соседних сопок. Ногами лошадей перемешан- ный с водою снег при 35-градусном моро­зе превращался в острые безформенные комья, быстро становившиеся ледяны- ми. Об эти обледеневшие безформенные комья лошади порти­ли себе ноги и выходили из строя. Они рвали себе надкопытные вен­чики, из которых струилась кровь.
В аршин и более толщины снег был мягким, как пух, и сошедший с коня человек утопал до воды, струившейся по льду реки. Валенки быстро покрывались толстым слоем примерзшего к ним льда, отчего идти было невозможно. Поэтому продвижение было страшно медлен­ным. А через какую-нибудь версту сзади передовых частей получалась хорошая зимняя дорога, по кото- рой медленно, с долгими остановками тянулась бесконечная лента бесчисленных повозок и саней, наполнен­ных самыми разнообразными, плохо одетыми людьми.
Незамерзающие пороги реки проходилось объезжать, проклады вая дорогу в непроходимой тайге.
Через 4—5 верст по Кану проводники предупредили генерала Каппеля, что скоро будет большой порог и если берега его не замерзли, то дальше двигаться будет нельзя, вследствие высо- ких и заросших тайгой сопок. Каппель отправил приказание в тыл движущейся ленты, чтобы тяжелые сани и сани с больными и ранеными временно остановить и на лед не спускаться, чтобы не очутиться в ловушке, если порог ока­жется непроходимым.
При гробовой тишине пошел снег, не перестававший почти двое суток падать крупными хлопьями; от него быстро темнело, и ночь тя­нулась почти без конца, что удручающе действовало на психику людей, как будто оказавшихся в западне и двигавшихся вперед полторы-две версты в час.
Идущие кое-как прямо по снегу, на остановках, как под гипно- зом, сидели на снегу, в котором утопали их ноги. Валенки не пропускали воду, потому что были так проморожены, что вода при соприкосновении с ними образовывала непромокаемую ледяную кору. Но зато эта кора так тяжело намерзала, что ноги отказывались двигаться. Поэтому многие продолжали сидеть, когда нужно было идти вперед, и, не в силах двинуть­ся, остава- лись сидеть, навсегда засыпаемые хлопьями снега.
Сидя еще на сильной, скорее упряжной, чем верховой, лошади, я подъезжал к сидящим на снегу людям, но на мое обращение к ним встать и идти некоторые ничего не отвечали, а некоторые, с трудом подняв све­сившуюся голову, безнадежно, почти шепо- том отвечали: «Сил нет, вид­но, придется оставаться здесь!» И оставались, засыпаемые непрекраща­ющимся снегопадом, прев ращаясь в небольшие снежные бугорки...
Генерал Каппель, жалея своего коня, часто шел пешком, утопая в снегу так же, как другие. Обутый в бурочные сапоги, он, случа- йно уто­нув в снегу, зачерпнул воды в сапоги, никому об этом не сказав. При длительных остановках мороз делал свое дело. Генерал О.В. Каппель почти не садился в седло, чтобы как-то согреться на ходу.
Но тренированный организм спортсмена на вторые сутки стал сда­вать. Все же он сел в седло. И через некоторое время у него начался сильнейший озноб и он стал временами терять созна- ние. Пришлось уложить его в сани. Он требовал везти его впе- ред. Сани, попадая в мокрую кашу из снега и воды, при остано- вке моментально вмерзали, и не было никаких сил стронуть их с места. Генерала Каппеля, бывше­го без сознания, посадили на коня, и один доброволец (фамилии его не помню), огромный и сильный детина на богатырском коне, почти на своих руках, то есть поддерживая генерала, не приходившего в себя, на третьи сутки довез его до первого жилья, таежной деревни Барги — первого человеческого жилья, находившегося в 90 верстах от деревни Подпорожной, которые мы прошли в два с половиной дня, делая в среднем не более двух с половиной верст в час.
Я сам мало в чем принимал участие, так как был сильно ослаб- лен этим переходом, еще не оправившись от перенесенных тифов, и, очу­тившись в жилье, ничего не сознавая, почти упал на чью-то кровать.