graf_orlov33

Categories:

ТРАГЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРСТВА

 Н.Д. ТАЛЬБЕРГ
 

Это было в январские  дни 1917 года... Так ясно помню стеклянную залу ресторана Донон на  Мойке, гудящий говор сидевшей за столиками петроградской публики,  незаметно скользящих лакеев – татар. И среди этой суеты сует мы, трое  старых друзей, вели разговор, произведший на меня тогда огромное  впечатление и часто поминаемый за годы лихолетья. Мои  друзья были боевые офицеры. Более юный гвардеец только что приехал в  Петроград с фронта. Встретил я его за несколько дней перед этим и был  поражен, когда на мой вопрос, правда ли, что их полк будет охранять в  Царском Селе Семью Государя, – он ответил, что, к счастью, чаша эта их  миновала, а охрану будет нести Гвардейский Экипаж... Жутко стало мне  тогда же, и вот я решил в дружеской среде продлить этот разговор. И, к  ужасу нас двоих, давно уже ощущавших миазмы, которыми насыщались верхи  столичного общества, – наш юный друг говорил те же безумные речи, верил  всему распространявшемуся гнусному вздору и не сознавал, что летит в  нравственную бездну, что в душе уже преступает присягу... Императрица  ставилась им уже вне защиты от травившей ее интеллигентской черни и  аристократических заговорщиков; исключение делалось лишь для Государя,  верность которому он подтверждал, не понимая, что при успехе заговора  погибнет и Государь. Мы двое упорно и горячо убеждали третьего, но без  успеха. Доводы наши просто разбивались о затверделое, умело вдолбленное  предубеждение.
 

С тяжелым чувством расстались мы... В тот день я  еще яснее понял, как успешно подвинулась дьявольская работа темных сил,  как мастерски удается им разложение главного врага революции –  офицерства...
 

Более ста лет велась эта «работа». Окрыленные  успехом французской революции, когда, по удостоверению историка Луи  Мадлена, масонские ложи успели своевременно растлить офицерский корпус  Королевской Армии, силы зла издавна запускали свои щупальцы и в нашу  Армию. Кое-чего им и удавалось достигнуть – бунт декабристов был плодом  их работ. Но в огромном большинстве русского офицерства жили славные  традиции безоговорочной преданности Царю. Идеи Пестелей и Рылеевых  скользнули только по ничтожной частице офицерства. В дальнейшем  революционеры пытались не раз захватывать в свою паутину военных, но  жертвами их были лишь единицы. Слишком крепки были старые, добрые,  передававшиеся из поколения в поколение понятия военной среды. Пришлось  применить новые способы борьбы, удар стал направляться на подрывание  самых основ воинского духа. В течение многих десятилетий в произведениях  все более мельчавших писателей, в различных интеллигентских кружках,  усиливаясь, развивались идеи антимилитаризма, все военное – зло  высмеивалось, офицеры выставлялись недоучками, неудачниками, дармоедами.  Служба в Гвардии изображалась сплошным прожиганием жизни, служба в  Армии – безпросветным пьянством. Вся та огромная воспитательная и  образовательная работа, которая велась офицерством в войсках,  искусственно замалчивалась, оставалась для общества неведомой.
 

На  взрыхленную уже почву попали ядовитые семена, брошенные в эпоху  русско-японской войны. Далекую колониальную войну, всегда более затяжную  и затрудненную, наши левые,– в лице одуревшего радикального  студенчества доходившие до приветствий воен. успехов «микадо»,–  постарались изобразить, как провал Царского режима и попутно еще усилили  антимилитаристскую работу. Играя на неудачах на фронте, используя  неурядицы при эвакуации, революционеры пробовали в 1904–1905 гг. перейти  и к открытым действиям. Местами бунтовали военные части, в особенности  флот; выявился ряд красных офицеров, вроде казненного затем лейтенанта  Шмидта, вынырнули даже красные генералы типа Наливкина, Холщевникова и  др., революционером оказался фельдфебель Пажеского Корпуса Верховский,  будущий сподвижник Керенского и большевиков. Но в основной своей массе  офицерство оставалось при честном исполнении долга, выдвинуло таких  твердых людей, как адмирал Дубасов, граф Келлер, адмирал Чухнин,  генералы Орлов, Мин, Риман, Думбадзе, Гершельман, барон  Меллер-Закомельский, Селиванов, Алиханов, Толмачев, Карангозов и др. При  тогдашней растерянности правительственной власти часто только военные  люди спасали положение. Сколько понимания долга, например, в телеграмме,  отправленной 24 ноября 1905 г. комендантом крепости Кушки  генерал-майором Прасоловым: «Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому  Величеству. Ввиду пропаганды среди войск некоторыми гражданскими  лицами, состоящими на правительственной службе, направленной к свержению  высших властей крепости, я объявил оную в осадном положении;  прикосновенных к пропаганде лиц арестовал».
 

Многие из честных  слуг Государевых жизнью своею заплатили затем за верность присяге.  Агенты заугОльного убийцы Бориса Савинкова расправлялись с теми, кто  стоял на пути разрушительной работы. По сделанному «Почаевскими  известиями» подсчету с февраля 1905 г. по ноябрь 1906 г. убито было 124  офицера.
 

Разрушители России понимали причины тогдашних своих  неудач. В издаваемых Милюковым в Париже «Последних новостях» за 1921 г.  известный масон иудей М. Маргулиес в статье под заглавием «Талаат и  Гучков» откровенно пишет: «В 1908 году, если не ошибаюсь, трое русских, я  в том числе, решили съездить в Константинополь, чтобы познакомиться с  техникой турецкого переворота, заставившего Абдул Гамида дать туркам  Конституцию. Неудача нашей революционной попытки 1904–1905 гг., удача  турецкой, делали поездку поучительной. Мы запаслись в Париже  рекомендательными письмами к Ахмет-Риза-бею, председателю турецкого  парламента, и к Талаат-бею, видному руководителю комитета „Единение и  прогресс“». Далее в статье этой рассказывается, как у Ахмет-Риза-бея они  встретили не кого иного, как... А. И. Гучкова, тоже, очевидно,  приезжавшего «учиться» и, как видно из дальнейшего, воспринявшего уроки  впрок.
 

«Ученики» – люди, различные по темпераменту и по  конечным целям, – принялись затем за работу. Одни – шли напрямик к  революции, которая должна была прикончить ненавистную жидо-масонам и  иудеям великую православную Монархию, другие – типа Гучкова – мечтали  удовлетворить свое ненасытное честолюбие.
«Я смело могу сказать,  что русско-японская война оказала скверную услугу нашим войскам – она  научила их бояться выстрелов»,– кричал 23 июня 1906 г. с думской кафедры  типичный «народный представитель» иудей Якубзон, ранее содержавший в  Вильне шинок, а в указываемое время обличавший правительство за  вызванный самими же иудеями погром в Белостоке. Так безнаказанно  поносилась армия, яд неуважения к ней разносился по всему государству.
 

В  той же Думе, захватив в свои руки комиссию государственной обороны,  работали Гучковы и прочие честолюбцы. Умело задерживая нужные кредиты и  затем через ½ года обрушиваясь на военное ведомство, якобы не сумевшее  быстро использовать запоздалые ассигнования, проводя небольшие добавки  ко внесенным правительством штатам и затем крича повсюду о сделанных  Думою благодеяниях для офицерства, ухаживая за падкими к лести штабными  генералами и полковниками, объединяясь с людьми типа генерала  Поливанова,– наши доморощенные «младотурки» оказывали разлагающее  влияние на офицерскую среду. «Надо помнить твердо и непреложно: русская  армия и флот в гг. Гучковых не нуждаются, ибо припустить этих «деятелей»  к тайникам государственного управления нашими вооруженными силами  значит заведомо обречь Россию всем тем тягчайшим бедствиям, которые  давно уже терзают несчастную Турцию и Португалию и в последнее время  раздирают в клочья Китай. Да минует сия чаша Россию. Руки прочь, гг.  Гучковы»,– писалось в 1912 г. в октябрьском номере правого журнала  «Прямой путь» в пророческой статье «За кулисами гучковских махинаций».
 

Военные  верхи втягивались в оппозиционную политику, кое-кого депутаты умели и  запугивать; с думской кафедры Гучковы громили Великих Князей, печать  высмеивала военщину, из дела братьев Коваленских создавалось мировое  событие, близорукие люди вытравляли старые традиции из военно-учебных  заведений, находились начальники, надеявшиеся сделать карьеру на борьбе с  «цуканием», которое в течение многих десятилетий нисколько не мешало  славной школе выпускать в Армию доблестных офицеров.
 

Такую  обстановку застала надвинувшаяся война... При приближении ее общество  вдруг встрепенулось, сбросило наносную дурь, вспомнило, что, как и  встарь, именно только «военщина» и сможет отстаивать честь и достоинство  России. Так хорошо помню эти июльские вечера 1914 г. в тогдашнем  Петербурге!.. Взволнованные толпы на Литейном, Невском вытаскивали из  экипажей офицеров и генералов и качали их под пение патриотических  песен...
 

Война... И с первых дней ее и в Восточной Пруссии и в  Галиции стала литься благородная кровь русского офицерства. Гвардия,  Армия, кадровые офицеры и влившиеся в славные полки офицеры запаса,  юноши, бросившие добровольно гражданское ученье, тяготившиеся каждым  днем военной подготовки, проведенным не в боевой обстановке, – все  одинаково сражались под теми знаменами, на которых изображены были:  крест или икона, Двуглавый Орел и вензель Государев.
 

Смущенная,  отброшенная, притаилась революционная клика; попрятались временно  честолюбцы, стараясь погромче пропеть народный гимн.
Но война  затягивалась, сроки ее превзошли все расчеты, прежде делавшиеся в обоих  сражавшихся станах. В победы вклинивались и поражения. Русская Армия,  спасшая Париж, всею своею мощью ударившая на врага, должна была затем  воспринять сильный обратный натиск неприятеля. Редели ряды, гибло  лучшее, обученное, дисциплинированное воинство. Издергивались нервы,  впервые встретившиеся с ужасами современной убийственной техники.  Истощались снаряды, колоссальный расход которых не был предусмотрен  специалистами во всех странах; спасая Париж, французы выпустили почти  все свои запасы снарядов.
 

И вот началось то, что навсегда  вписало позорнейшие страницы в историю русского освободительного  либерального движения. Шантажируя на затруднениях и неудачах войска,  пользуясь отвлечением правительственной энергии заботами о войне,  либеральная общественность, вступив в союз с явными революционерами,  решила атаковать самый Монархический строй.
 

В той изменнической  игре, которая была затеяна с начала 1915 г., главным козырем должен был  быть мозг армии – русское офицерство, о верность коего присяге за  десять лет перед этим разбился натиск революции.
Ранее появления на  фронте удушливых газов душа офицерства стала отравляться иным путем.  Левые газеты – «Русское слово» Сытина, ныне пристроившегося к  большевикам, кадетская «Речь», руководимая Милюковым и Гессеном,  наводнявшая Южный фронт «Киевская мысль», в числе сотрудников которой  был Троцкий – Бронштейн, и остальные газетные подголоски наводняли Армию  ложными, умело поданными сообщениями. Газетам вторили уклонившиеся от  исполнения воинского долга, разъезжавшие с поездами и подарками,  примазавшиеся к разным питательным пунктам, складам и пр. общественные  деятели всевозможных мастей. Усталому, и физически и морально,  офицерству разными тонами – то соболезнующим, то негодующим –  напевалось: «Вы сражаетесь, мерзнете в окопах, ежеминутно рискуете  жизнью, а преступное и бездарное правительство, не желающее считаться с  воплощающим в себе все самое умное и способное – народным  представительством и передовой интеллигенцией, ничего не делает для  успеха ваших побед. Немцы засыпают вас снарядами, а вам их не дают.  Министры мешают нашей общей работе с организованными, патриотически  настроенными рабочими. Вы проливаете кровь за Царя, а Императрица-немка  секретно сносится со Своими родственниками. Взгляните на разницу между  казенными военными госпиталями и частными лазаретами, коими ведаем мы,  общественные деятели».
 

Капля за каплей падали все эти  клеветнические измышления на утомленный мозг офицерства, туманили его  сознание, серой застилающей дымкой окутывали вековечные святые заветы.
 

Сидевшие  в окопах честные бойцы не знали тогда открывшейся теперь всем истины –  какой глубокой русской патриоткой была Государыня и какими ничтожными  были всегда «излюбленные» деятели ошалевшей русской общественности, так  ярко выявившие себя, когда они оказались у кормила власти. Не ведали  офицеры и того, что правительство Государя напрягало все усилия и  успешно, где только могло, приобретало снаряды, запасов которых хватило  впоследствии на всю гражданскую войну.
Еще менее могли знать  офицеры, что тот же недостаток снарядов остро переживался не только  союзниками, но и Германией, лучше других держав подготовленной к войне и  все же не предусмотревшей ее длительности и упорства. Указания на эти  затруднения можно теперь найти в воспоминаниях многих немцев.
 

Но  тогда всего этого наше офицерство знать не могло, его заставляли верить  газетным извращениям и подвывавшей им общественной лживой молве.
 

Мрачно  обрисовывает генерал Людендорф положение Германии к концу 1916 г.  «Россия,– говорит он,– в особенно широком масштабе занималась новыми  формированиями. В своих дивизиях она оставила только по 12 батальонов, в  батареях только по шесть орудий и из освобождавшихся таким образом  четырех батальонов и седьмых и восьмых орудий каждой батареи формировала  новые боевые единицы. Эта реорганизация давала ей большой прирост  военных сил».
"О собственном наступлении нам нечего было и думать,  так как все резервы были необходимы для обороны. Надеяться на разложение  одной из держав согласия было бесцельно. Наше поражение казалось  неминуемым в случае, если бы война затянулась надолго. Ко всему этому  наше продовольственное положение было чрезвычайно тяжелым именно для  затяжной войны. Тыл наш также тяжело пострадал. С тревогой думали мы не  только о наших физических, но и о моральных силах, тем более что мы не  боролись с психикой врага при посредстве голодной блокады и пропаганды.  Перспективы на будущее были чрезвычайно мрачны» (Эрих Людендорф. Мои  военные воспоминания. Т. I. С. 292–294. Изд. Milan Auman. Югославия).
 

Генерал  Людендорф и позже, в начале 1917 г., после провала ряда попыток начатия  мирных переговоров, не видел благополучного для Германии выхода из  создавшегося положения...
 

Но выход этот неожиданно нашелся. Те,  кто больше всех кричали об «измене» Императрицы, возглавили вспыхнувший  в феврале 1917 г. солдатский мятеж. Пришедший к дверям Таврического  дворца, хлебнувший уже офицерской крови, шумливый, но трусивший  ответственности бунт, наименованный – революцией, вышел из здания  Государственной думы с горделивым видом победителя.
 

«Радостно  откликнулись армия и флот на события переворота, как на акт спасения  Родины. Все сверху донизу, как один человек, присоединилось к новому  строю с глубокою и трогательною верою в его созидательное  значение»,–говорил Гучков 27 апреля 1917 г. в соединенном заседании  четырех Государственных дум
(«Русское слово». № 94. 28 апреля 1917 г.).
 

Предатель  лгал тут так же, как лгал два месяца назад во Пскове, самозванно  выступая перед Государем и говоря от имени России... Да, радующиеся,  конечно, были. Справляли сатанинский шабаш те негодяи, которые в Выборге  и Кронштадте убивали адмиралов Непенина и Вирена, терзали офицеров в  Луге, ликовали и те, кто в течение всей войны изменяли России.
Справляли  «победу» над Монархией заговорщики, соучастники Гучкова – князь  Вяземский, генерал Крымов, князь Туманов, вскоре погибшие. Были и  взвинченные люди, на миг, под влиянием длительного гипноза, по совести  считавшие, что найден наконец выход из того якобы ужасного положения, в  котором их убедили разрушители России. Радовались и беспринципные  карьеристы, готовившиеся ловить рыбу в мутной воде, как и теперь  находятся, Достоваловы и Добророльские.
 

Но основная масса  офицерства не радовалась. Большинство офицерства переживало страшную  трагедию. Присяга повелевала идти против государственных преступников, а  междоусобная война доставила бы успех внешнему врагу. Первый воин армии  – Император оттого и ушел без борьбы, оттого и приказал повиноваться  Временному правительству, заявившему себя упорным сторонником войны до  победного конца... Помню глубоко трогательный рассказ о том, как  солдатский Комитет, образовавшийся в Вознесенском уланском полку, первым  делом послал в Петроград запрос о том, в безопасности ли находится их  Шеф – Великая Княгиня Татьяна Николаевна и вся остальная Царская Семья. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened