graf_orlov33

ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНИЕ (3 часть)

И. А. Родіоновъ († 1940 г.). (Берлинъ, 1922 г.).

Выстрѣлы и гулъ голосовъ приближались. Уже можно было различить отдѣльные выкрики.
Дверь, какъ подъ порывомъ буйнаго вѣтра, молніеносно распахнулась и съ грохотомъ ударилась объ стѣнку.
Съ низкаго потолка зашуршалъ посыпавшійся на полъ песокъ съ кусками сухой глины.
 — Гдѣ они?... Тутъ што ли?... Ишь въ какіе хоромы забрались...  Буржуи... — спрашивалъ хриплый, пьяный голосъ, пересыпая слова свои  виртуозными, ужасающими ругательствами.
— Тута, тута... гдѣ же имъ  быть, господинъ комиссаръ, ваша благородія?... Ужъ никуда не уйдутъ... Я  всю ноченьку глазъ не сомкнувши... не спала... Ихъ подстерегала...  чтобы не убѣгли, значитъ... — отвѣчалъ лебезящій бабій голосъ.
Какъ  грязной текучей водой во время прибоя, вся улица, часть двора, лѣсенка,  коридорчикъ, маленькая передняя и та комната, въ которой находились  раненые, наполнились вооруженными мужчинами и женщинами съ палками.
 Они размахивали руками, потрясали въ воздухѣ кулаками, револьверами,  ружьями, вовсю мочь пьяно орали, ругались, сопѣли, кряхтѣли и толкали  другъ друга.
Воздухъ сразу засмердѣлъ терпкимъ запахомъ человѣческаго пота и виннаго перегара.
 Между красногвардейцами протискивались три-четыре бабы, въ крикахъ,  озлобленіи и брани не уступавшія сопровождавшимъ ихъ мужчинамъ.
Это  были мѣстныя жительницы-большевички изъ иногороднихъ, которыя  добровольно за условленную мзду по-штучно взялись указать товарищамъ тѣ  дома, въ которыхъ были оставлены раненые «кадеты».
Нефедовъ съ почернѣвшимъ нахмуреннымъ лицомъ сидѣлъ на прежнемъ мѣстѣ, не перемѣнивъ даже позы.
 Впереди пьяной, разнообразно одѣтой и до зубовъ вооруженной толпы шелъ  средняго роста нескладный мужчина, съ длинной, темной бородой на  широкомъ, рябомъ лицѣ...
— Взять ихъ. Тащи на дворъ! Тамъ разберемся! — повелительно крикнулъ комиссаръ.
Неуклюжимъ, театральнымъ жестомъ одной руки, сверкавщей драгоцѣнными камнями, онъ указалъ на раненыхъ, другой подбоченился.
 Вдругь среди сумбурнаго гомона и гула, какъ могучій ударъ колокола,  прорѣзался возбужденный, музыкальный голосъ, точно кто-то повелительно  пропѣлъ:
— Товарищи, расправиться успѣете, а пока вниманіе. Прошу два слова...
Гулъ голосовъ мгновенно смолкъ; протянутыя было къ раненымъ руки опустились.
Всѣхъ этотъ голосъ озадачилъ; всѣ оглянулись на Нефедова.
Онъ сидѣлъ въ прежнемъ положеніи на сундукѣ, приложивъ подъ мышки костыли, точно собираясь встать.
 — Товарищи, — повторилъ онъ, — я знаю, что вамъ надо, зачѣмъ вы пришли.  Вамъ нужны наши муки, наша кровь. Но вотъ что я хотѣлъ вамъ предложить:  берите меня, сдирайте кожу, рѣжьте, жгите, рвите на куски, лейте мою  кровь, однимъ словомъ, дѣлайте надо мною, что вашей душенькѣ угодно.  Весь къ вашимъ услугамъ. Если вы меня оставите въ живыхъ, то я, хотя и  безъ ноги, не скрою отъ васъ, могу еще много навредить вамъ. Но вы мѣня  не оставите. Я это знаю и не думаю просить васъ объ этомъ, а умоляю вотъ  о чемъ: вотъ тамъ, на койкахъ лежатъ мои несчастные умирающіе товарищи.  Обоимъ жить недолго, оба при смерти, оба еле дышутъ. Прошу васъ, умоляю  васъ, не мучайте, не убивайте ихъ, дайте имъ умереть спокойно... Какая  вамъ отъ этого выгода?! Вѣдь, все равно, каждый изъ нихъ больше  двухъ-трехъ дней не протянетъ... Клянусь вамъ честью. Вѣдь не звѣри же  вы. Вѣдь есть же у васъ крестъ на шеѣ...
— Чего ихъ слухать?!.. Ихъ такъ-то до ночи не переслухаешь...
— Да будетъ, будетъ. Слыхали. Всѣхъ не переслухать. Бери, тащи. Чего тамъ?! — закричали въ толпѣ.
— Тащи. Чего? Волоки ихъ... Бей! — заревѣли въ толпѣ.
— Чуръ не бить здѣся! На дворъ! на дворъ! — кричалъ комиссаръ.
Его тоже никто не слушалъ. Да и никто никого не слушалъ.
Толпа разомъ завыла, заревѣла и зарокотала, точно разгулялся и закрутилъ на морѣ смерчъ.
 Замелькали осатанѣлыя, багровыя, сопящія и рычащія лица, засверкали  яростные глаза; раздались новообразимыя, поганыя ругательства; зашмыгало  и затопотало множество ногъ; замахало множество рукъ. Все сцѣпилось и  скрутилось въ какой-то отвратительный, ужасающiй живой клубокъ изъ  напруженныхъ человѣческихъ телъ.
Матвѣева сбросили на полъ.
Слышались только тупые удары тяжелыхъ сапогъ по тѣлу, усиленное сопенiе и рычанiе.
Схвативъ на руки офицера, раскачивали его, какъ мясную тушу, потомъ ударили объ полъ.
 Нефедова схватили за руки и за больную ногу, но онъ съ зубовнымъ  скрежетомъ вырвалъ ее и, успевъ встать на костыли, подталкиваемый  подзатыльниками, пошелъ въ толпѣ, ежеминутно чуть не падая, и, наверное,  упалъ бы, если бы сгрудившiеся около него плотной кучей люди своей  массой каждый разъ не удерживали его отъ падения.
На толчки отвечая  толчками, на ругательства ругательствами, онъ вмѣстѣ со своими палачами  вышелъ въ коридорчикъ и даже спустился по ступенькамъ въ дворъ.
Онъ искалъ глазами въ толпѣ ту, которую любилъ, не думая о себѣ, такъ какъ его страшная участь была вне сомненiй...
Матвѣева и офицера выволокли за ноги.
— Дорогу, дорогу, тувариши, тувариши! — кричали волочившіе.
Раненые колотились головами объ пороги и затылками пересчитывали ступеньки лѣстницы.
За ними оставался кровавый слѣдъ.
Среди двора ихъ бросили.
Оба корчились въ судорогахъ, оба потеряли сознаніе.
Нефедова поставили около лежащихъ товарищей по несчастію.
Обреченныхъ окружили.
 За дворомъ, заборчикъ котораго оказался уже наполовину сломаннымъ,  толпились конные и пѣшіе красногвардейцы, пьяные, шумные,  переругивающіеся, налѣзающіе на плечи другъ друга и жадными глазами  старающіеся не пропустить ни единаго штриха изъ происходящаго дѣйствія.

Комиссаръ въ офицерскомъ пальто широко размахнулъ въ обѣ стороны руками и зычнымъ, хриплымъ голосомъ крикнулъ:
 — Раздайсь, товарищи, раздайсь. Ну, вы тамъ, товарищъ Щедровъ, чего  замѣшкались? Скорѣйча справляйте свое дѣло... По скончаніи останки-то  допьете...
Толпа громко, сочувственно захохотала, точно заржалъ цѣлый табунъ лошадей.
Осклабился и комиссаръ.
 Оторвавшись отъ бутылки съ водкой, на ходу уже пряча ее въ карманъ и  обтирая ладонью пьяное лицо, въ кругъ вскочилъ съ весело вращающимися,  выпученными глазами крупный, тучный, съ желтоватыми кудерьками на  вискахъ, красногвардеецъ, весь по плечамъ и по животу опоясанный  пулеметными лентами, съ засаленной красной тряпкой на груди, съ брызгами  свѣжей крови на его темно-сѣромъ пиджакѣ.
Въ рукѣ у него сверкнулъ новенькій, но уже окровавленный топоръ.
Топоръ, поднятый обѣими руками палача, мелькнулъ въ воздухѣ.
Толпа затихла.
Красногвардеецъ — по профессіональной привычкѣ какъ-то гекнулъ и при ударѣ шумно выпустилъ воздухъ изъ широкой груди.
Ударъ пришелся по шеѣ, ниже уха.
Шмякнуло, хряснуло, фонтаномъ брызнула кровь.
 — Вотъ такъ! Такъ! Ловко! Попили нашей кровушки... Теперь довольно.  Однимъ меньше. Такъ его, биржуаза!.. — слышались злобные,  удовлетворенные голоса.
Голова офицера склонилась къ правому плечу, и  изъ перерубленной, выпертой хрящемъ наружу гортани вмѣстѣ съ брызнувшей  струями кровью послышался хрипъ.
— Готовъ! Будетъ! Довольно! Давай  другого! Другого подавай! Ну, шевелитесь тамъ, скорѣича, тувариши!  Нечего мѣшкать... — въ кровавомъ опьяненіи, весело ревѣли въ толпѣ.
 Подручные палача бросили хрипящее, съ подвернувшейся подъ плечо головой,  судорожно подрыгивающее тѣло офицера и со смѣхомъ обтирая ладонями  залитыя кровью лица, подбѣжали къ Матвѣеву.
Встряхнувъ за руки, они подняли его съ земли.
Раненый тяжко застоналъ и поддерживаемый своими мучителями, всталъ на колеблющіяся ноги.
 Онъ тихо, точно воротъ рубашки жалъ ему горло, повелъ въ обѣ стороны  головой, качающейся на тонкой юношеской шеѣ, какъ измятый цвѣтокъ на  стебелькѣ, и переступилъ съ ноги на ногу, готовый упасть.
Въ  блуждающихъ глазахъ его склоненнаго къ плечу лица и въ полуоткрытыхъ,  запекшихся кровью губахъ, изъ-за которыхъ блеснулъ оскалъ бѣлыхъ зубовъ,  выражалась нестерпимая мука.
На него тоже вылили ведро холодной воды, вытащенной тутъ же изъ колодца.
 Юноша вздрогнулъ и точно пробудившись отъ тяжкаго сна, медленно провелъ  рукой по разбитому лицу, открылъ глаза и тверже всталъ на ноги.
Въ глазахъ скользнули скорбное, страдальческое сознаніе и ужасъ.
 — А-а-а!... Ахъ, оставьте... оставьте... что вы дѣлаете?.. кто вы? —  закричалъ онъ и нагнувъ голову, порываясь бѣжать, безпомощно пошевелилъ  плечами.
— А... не по нраву пришлось? Панокъ, биржуазъ. Ну-ка,  хорошенько раздѣлай его, туваришъ, хорошенько... такъ на первый сортъ...  какъ говядину, чтобы зналъ нащихъ!.. — пересыпая нестерпимыми по своей  смрадности ругательствами, злорадствовали въ толпѣ.
— Ну скорѣе, скорѣйча, товарищъ Щедровъ, не мѣшкайте! Еше сколько дѣловъ впереди! — поторапливалъ комиссаръ.
 — Убери руки!.. Руки, говорю, убери прочь, чо-ортъ! — примѣриваясь въ  воздухѣ топоромъ къ бившемуся и извивавшемуся всѣмъ тѣломъ въ рукахъ  подручныхъ раненому, зашипѣлъ на своихъ помощниковъ палачъ. — А то вразъ  оттяпаю... за одно... потуль и видали... Возьми за локти его... за  локти, говорю, возьми! Крѣпче! Ы-ыхъ, непопятные! Черти рогатые, пра,  черти рогатые!..
Палачъ, повѣсивъ топоръ на сгибѣ руки, самъ торопливо показалъ, какъ надо держать юношу.
Подручные растянули въ стороны руки кричавшаго и еще порывавшагося бѣжать раненаго, крѣпко перехвативъ его локти.
Раненый задыхался. Нечеловѣческій ужасъ выразился въ его глазахъ.
— Такъ! — сказалъ палачъ.
Новый ударъ топора. Шмяканіе, короткій хряскъ костей.

(рассказ в сильном сокращении)


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened