graf_orlov33

Categories:

"Соловки" Арх. Феодосий А.


[Концентрационный военный лагерь особого назначения]
Для  истребления правящих классов и состоятельных элементов Императорской  России, ее свободомыслящей интеллигенции и уголовного элемента в среде  большевиков.

Итак, меня обвинили в шпионаже в  пользу Польши, в тайном соучастии в международной буржуазной организации  для свержения Советского строя, в укрывательстве ее участников и в  агитации против большевистских управителей. Само собой разумеется, что  никакого шпионажа я не учинял, ни в пользу Польши, ни в пользу другого  иностранного государства, а с отсутствием правды в этом обвинении,  падают и все остальные (мнимые) против меня обвинения. Дело пошло  быстро. Тринадцатого июля 1927 года мой этап в количестве шестисот  человек был направлен в Кемь, что у Белого моря. Нас везли без особых  стеснений, в обычных пассажирских вагонах и обращение конвоя с  арестантами, каковыми мы являлись, было внимательное.

Расскажу о  соловецких лесозаготовках, о наказаниях провинившихся, о «Секирке». В  мое время (1927–1929 гг.) лесозаготовки производились во втором и  четвертом отделениях Соловков, при фиктивном контроле помощника  лесничего Николая Николаевича Бурмина, человека очень покладистого.  Районным лесником там был Гловацкий-Романенко, прохвост из прохвостов,  бывший коммунист, иногда живший в девятой роте, что его и выдавало. На  Большом Соловецком острове работы в лесу производились суровыми, прямо  безчеловечными приемами. Правда, пища «лесорубам» была хорошая и сытная,  но не хватало уже сил съесть ее после невыносимого, тяжелого  десятичасового труда. Люди валились с ног. Уроки (задания) были большие,  почти невыполнимые. Десятники обращения скверного. Лесорубы умышленно  рубили себе руки и ноги. Болеть не разрешалось. Невыход на работу  наказывался карцером. Людей ставили на пень на одной ноге, падающего  били прикладами и палками. И у Селецкого хватало еще смелости и  нахальства весной по окончании лесорубочистки приводить толпы лесорубов  военным строем в Кремль, со знаменами, говорить им речи, показывать им  театр, и тем же маршем в ту же ночь вести их обратно в опостылевшие  бараки второго и четвертого отделений. На работу поднимали в четыре часа  утра, а ложились спать около одиннадцати часов вечера. Ставили на  комаров, на мороз, раздевая догола. Били палками по животу — точно  проверенный факт. На одной командировке (вследствие массового  невыполнения урока) четыреста человек зимой в одном белье вывели на  мороз и велели лечь на снег. Многие замерзли. Многие отморозили себе  руки, ноги. Одного из них (Якубовского — шестое отделение) я сам видел в  часовне — он мне всё рассказал, называя фамилии зверей-начальников.  Фамилии мной забыты, но факт верен, потому что дело дошло до Москвы,  было разобрано и двух виновных в зверстве расстреляли. Причина  расстрела, конечно, в том, что виновные без нужды искалечили даровую  рабочую силу.

Соловки — место уничтожения неугодных большевикам  элементов России. Уничтожить их, по плану большевиков, нужно лишь после  использования всех физических сил каторжанина. В часовне шестого  отделения, например, почти не кормят, даже «мертвый» паек не выдается  полностью, ибо инвалиды неспособны к работе. Я отбывал в Соловках  каторжные работы при начальнике управления лагерем Эйхмансе. Это был еще  хороший человек. Его предшественником и преемником был Ногтев — сущий  зверь. При нём меня «разгрузили», к счастью. Верный мне человек после  моего отбытия из Соловков писал мне в ссылку: «О прошлом и помину нет». Я  отлично понял весь жуткий смысл этих слов. Ему, бедному, еще оставалось  сидеть в Соловках три года. Значит и духовенству в Соловках при Ногтеве  опять стало так же тяжело, как было до Эйхманса, когда одному епископу,  например, пришлось однажды работать тридцать два часа без перерыва, что  было нередким наказанием. Об этом Святитель сам мне лично говорил.

Соловецкий  епископат держал себя очень гордо с заключенным духовенством, на что  мне весьма часто жаловались, как лицу авторитетному и нареченному в  епископа, близко с епископатом знакомому. Я подтверждаю правдивость этих  сетований... И в Соловках святители, как и здесь за границей (РПЦЗ -  прим.), хотели знать себя Владыками. Со мной были вежливы, но для  обсуждения общецерковных дел я не был даже приглашаем.
Голос  соловецких узников-епископов в мое время был далеко слышен за пределами  Соловков (те издали крайне трусливое Обращение к большевикам - прим.  ред.). Лишь по внушению Соловецких Епископов Декларация митр. Сергия от  29-VII-1927 г. была сравнительно мягко принята православным церковным  обществом. Да и соловецкими святителями митр. Сергию были поставлены  четыре пункта, ограничивавших его уступчивость большевикам. Знаю, что  Соловецкий первенствовавший владыка Петр оказывал мало сочувствия затее  митр. Сергия (Страгородского). Обстоятельства показали правильность  взглядов свт. Петра на Декларацию митр. Сергия. Ее особенно защищал свт.  Иларион (Троицкий), ныне покойный.

Нужно добавить, что к моему  прибытию в Соловки там было до 150 человек духовенства, из них два-три  обновленца. Один из них, Завьялов, был писарем шестой роты — цитадель  духовенства. Завьялов, очевидно, имел приказ следить за своими врагами,  но, должен сказать, свою задачу шпионажа он выполнял небрежно, и бед от  него мы не видели. Вреднее был повар архиерейской камеры № 23 — Гамалюк:  это был мерзавец высшей марки. Приходилось его задаривать, ибо прогнать  его было нельзя.
Указывая на излишнее важничанье Епископата в его  обращении с прочим духовенством, на обособленность последнего от  Епископата, я прибавляю, что по утрам и по вечерам в камере № 23 шестой  роты двенадцать-тринадцать заключенных (все иереи) брали благословение у  архиереев, что при тесноте помещения составляло ненужную толкотню.  Многие из иереев очень равнодушны были к оказанию внимания епископам. И  правы были. Эти последние любили помогать светским более чем духовным.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Арх. Ф. Алмазов не совсем типичный тихоновец - антисергианец.
С  политикой патр. Тихона во всем согласный (потому что мало что знал  воочию, в основном по слухам в заключ.)... Участвовал в приведении к  присяге солдат Временному Правительству, но одновременно проявлял  лояльность к богодарованному Императорскому строю. Происходящей  революцией и связанными с ней событиями был крайне недоволен.  Архимандрит чтил Царскую власть. Смело на проповеди обличал большевиков,  как антихристов и богоборцев. Не раз арестовывался. На допросе он отказал в признании Советской власти по причинам своего христианского исповедывания. 

 Чего не делали, и на что не решались прочие епископы тихоновской  организации. В целом его довольно правдолюбивая душа выпадает из круга  февралистов, но далеко не до конца. Потому видимо ему и удался чудом с  помощью Божией бежать из Советии. Присоединился к РПЦЗ. Отмечал  высокомерие Владык и их кастовую отчужденность от Церковной массы.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened