graf_orlov33

Category:

БЕЛОГВАРДЕЙЦЫ НА БАЛКАНАХ

МИХАИЛ КАРАТЕЕВ
РИСОВОЕ ИЗВЕРЖЕНИЕ

Первая  неделя работы на гипсовом карьере прошла без каких-либо происшествий,  если не считать того, что однажды нас захватил сильнейший ливень с  грозой, и, так как иного укрытия не было, пришлось перевернуть вверх  колесами вагонетки и, забравшись по три человека под каждую, провести  часа полтора в положении свернувшихся ежей.
В работу  мы быстро втянулись. Надзиратель бай Койчо был мужик неплохой, он никого  не заставлял лезть из кожи и покрикивал больше в целях самосохранения: в  те далеко не синдикальные времена так надзирателю полагалось, и, если  бы он на рабочих не кричал, его самого очень скоро выгнали бы вон.
Солнышко  припекало уже изрядно, а потому мы, русские, снимали с себя рубахи и  работали по пояс голыми, что вначале сильно возмущало “братушек”. В  Южной Болгарии в ту пору еще весьма заметны были следы турецкого  влияния. Так, например, в селах ели не за столами, а на полу, усаживаясь  в кружок, со скрещенными ногами, причем женщины только прислуживали  мужчинам, а насыщались потом отдельно; ничего похожего на какие-нибудь  ухаживания, посиделки или совместное времяпровождение парней и девушек  не допускалось, — даже при случайных встречах на улице они не могли  обменяться несколькими слова ми и старались не глядеть друг на друга.
В  разговорную речь вплетали много турецких слов, и одевались мужчины тоже  по-турецки, только вместо фесок носили черные барашковые шапки. Их  костюм, сделанный из очень толстой шерстяной материи темно-коричневого  цвета, состоял из суживающихся книзу штанов с широченной мотней, жилета и  куртки, — все это надевалось на толстое шерстяное белье, сверх того на  брюхо наматывался черный шерстяной шарф в несколько метров длиной, а на  ноги, до колен, белые суконные онучи. Так болгары одевались зимой и  летом, в таком же облачении и работали, в жару позволяя себе сбросить  лишь куртку. Наиболее передовые снимали иной раз и жилет, но снять  рубаху считалось уже вопиющим неприличием. Справедливость требует  отметить, что это не была только лишь внешняя, показная целомудренность:  как нравы, так и общий моральный облик простого болгарина были  несомненно чище, чем у других Славян. Здесь, например, совершенно  немыслимо было услышать ту мерзкую ругань, которая буквально не сходит с  языка югославов, даже в присутствии собственных жен и дочерей. Поэтому  не удивительно, что наши облегченные туалеты шокировали болгар, и первое  время они нас считали явными развратниками (“развалена хора”). Потом  попривыкли и только не переставали удивляться: как у нас на солнцепеке  не облазят спины? Буквально ни один болгарин не мог пройти мимо, не  задав осточертевшего нам вопроса:
— Братушка, неужели у тебя не обгорает спина?
Если  спрошенному этот вопрос еще не набил оскомину и он отвечал благодушно,  болгарин, в порядке продолжения беседы, зада вал ему второй, столь же  непременный вопрос, примерно такого рода:
— Братушка, а есть ли у вас  в России лопаты? — Вместо лопаты тут могли фигурировать кирка,  вагонетка, бутылка, сигарета, кирпич, даже дерево или пробегавшая мимо  курица, вообще любой предмет, который в этот момент попадался на глаза  спрашивающему.
И наконец, следовал третий традиционный вопрос:
— Братушка, а почему ты не возвращаешься к себе, в Россию?
Когда  к кому-нибудь из нас на работе приближался незнакомый болгарин, человек  уже знал, что ему не миновать этих сакраментальных вопросов, от которых  он — в зависимости от темперамента и настроения — или отшучивался, или  отругивался. Впрочем, эти приставания носили добродушный характер, о чем  свидетельствовало само обращение — “братушка”. Значительно реже  применялось к нам и другое — “Русский”. Оно сразу позволяло понять, что  вы имеете дело или с коммунистом, или с чело- веком немецкой ориентации.  Такие состоянием наших спин не интересовались и о наличии в России  лопат и кирпичей не спрашивали, но зато третий вопрос задавали особенно  прочувственно.
Рабочих-болгар изумляла также наша расточительность.  Перед выходом на карьер мы утром пили чай с хлебом и салом или брынзой, а  на обед и ужин готовили какое-нибудь густое варево, обильно  приправленное жирами, причем ели вволю и после еще запивали сладким  чаем. Такое довольствие обходилось в день по 14—15 левов на едока, то  есть пятую часть того, что он зарабатывал, и мы считали, что это совсем  недорого.
Болгарские крестьяне, хотя и были расчетливы, в еде себе  тоже не отказывали. Но у приехавших сюда на заработки “севернаков” дело  было поставлено иначе: в основном они питались размоченными в горячей  воде сухарями, а иной раз баловали себя довольно хитроумны ми  бутербродами: на большой ломоть хлеба клался крошечный кусочек брынзы  или одна маслина, причем, по мере поглощения хлеба, эта декорация  отпихивалась носом все дальше и съедалась только с последним глотком.  При такой системе питания у наших коллег-болгар заработок почти целиком  шел в кубышку, и, глядя на наши “пиршества”, они говорили:
— Работаете вы на свое брюхо и до смерти останетесь бедняками. Луда хора (сумасшедшие люди).
Кстати,  с довольствием у нас дело наладилось не сразу. На первых порах  кашеваром был единогласно провозглашен один из кубанцев, войсковой  старшина Дьяченко, прославившийся изготовлением замечательных закусок на  всех наших казарменных празднествах. В первый же день работы он угостил  нас супом, который не посрамил бы и первоклассного ресторана, но с  точки зрения людей, нагулявших волчий аппетит на тяжелой работе, в нем  было непростительно мало гущи, и перед этим блекли все его достоинства.  Однако мы безропотно выхлебали этот суп, отчасти из уважения к  штаб-офицерскому чину “готвача”, а еще более потому, что молодой и  веселый Дьяченко — гитарист и чудесный исполнитель цыганских романсов —  был всеобщим любимцем. Несколько дней мы ели его изысканную стряпню, и  чем тоньше делались наша талии, тем толще становились наме- ки на  неуместность всяких жюльенов и рататуев при таком тяже лом физическом  труде. Кончилось тем, что под давлением общественного мнения Дьяченко  подал в отставку народ собрался для выборов нового кашевара.
На  вопрос, кто возьмется готовить еду в соответствии с общими пожеланиями,  то есть погуще и пожирней, последовало единодушное молчание. Затем было  названо несколько кандидатов, но все они отклонили предложенную им  честь, ссылаясь на скудность своих кулинарных познаний. И наконец кто-то  выкрикнул мою фамилию, припомнив, что в период прошлогодних  странствований я однажды сварил из подручных материалов очень недурной  кулеш.
Застигнутый врасплох этим выдвижением, я начал было  отказываться, но потом подумал: а почему бы нет? Не боги же варят кашу!  Кроме кулеша, я вполне способен приготовить вареный картофель с луковым  соусом и с салом, сумею сварить фасоль, не спасую, пожалуй, и перед  макаронами. На этом уже можно продержаться два дня, до ближайшего  воскресенья, а там смотаюсь в Сеймен и наберусь у знакомых дам еще  какой-нибудь кухонной премудрости. Работать же кашеваром куда лучше, чем  махать целый день киркой или лопатой, — никто на тебя не кричит, и,  пока варится пища, можно заняться каким-нибудь своим делом, например  написать письмо, постирать бельишко, а то и просто вздремнуть где-нибудь  в холодке. Быстро прикинув все это в уме, я еще немного покочевряжился  для приличия, а потом дал свое согласие.
Следующая неделя вполне  оправдала мой оптимизм. Дама, за которой я ухаживал, была не очень  сильна в области артельно-рабочей гастрономии, но все же она обогатила  мой кулинарный репертуар рецептами изготовления бараньего рагу, галушек и  мясного супа с овощами. С этим я уже почувствовал под собою твердую  почву и был уверен, что в грязь лицом не ударю.
Чтобы сразу покорить  свою прожорливую клиентуру, я начал с галушек. Строго придерживаясь  полученной формулы, замесил тесто, раскатал его, порезал на кусочки и  всыпал их в котел с кипящей водой. Они как камни пошли на дно, но это  меня не обезкуражило, так как я знал, что галушки сами должны всплыть на  поверхность, когда будут готовы. Однако этого, по-видимому, не знали  многие галушки: изрядная их часть, обратившись в монолит, настолько  прочно прилипла к дну котла, что после мне пришлось отбивать их зубилом.  Но по счастью, я наготовил столько теста, что и тех, которые  благополучно всплыли, вполне хватило, чтобы насытить артель, и моя  маленькая неудача прошла незамеченой. Зато суп и рагу удались на славу и  окончательно укрепили мою поварскую репутацию.
Больше недели публика ела мою стряпню и похваливала, но однажды какой-то недорезанный гурман во всеуслышание заявил:
—  Готовишь ты, Миша, знатно, но вот о существовании риса, видимо,  позабыл, а это штука неплохая. Расстарайся-ка на какое-нибудь рисовое  шамало!
— Да, было бы недурно поразнообразить наше меню рисовой кашей или пловом, — поддержали другие.
Риса  я с детства терпеть не мог и потому совершенно забыл поинтере соваться  способами его приготовления. До воскресенья, когда можно было бы  восполнить этот пробел, оставалось еще четыре дня, которые я попытался  выгадать, но публика все настойчивее требовала риса, и наконец я решил:  была не была, попробую сварить рисовую кашу без всяких шпаргалок. Задача  эта в общем представлялась мне нетрудной, и не знал я только одного:  засыпать ли рис в холодную воду или в кипяток? Пораскинув умом, решил,  что надо сыпать в холодную, и принялся действовать.
Продукты я с  вечера заказывал в лавочке соседнего села, до которой было от нас не  более километра, и утром мне их доставляли на ишаке. По аналогии с  картошкой и макаронами, я рассудил, что риса надо купить по  полкилограмма на едока, для ровного счета двадцать пять кило на сорок  восемь человек. Потом меня взяло сомнение — а вдруг не хватит? — и я на  всякий случай прикинул еще десять кило, благо рис стоил очень дешево.
Кухня  наша представляла собой стоявшую на полянке кирпичную плиту, в которую  были вмазаны два железных котла, один большой, ведер на десять, для  приготовления пищи, и другой поменьше, для чаю. Сверху, чуть выше  человеческого роста, эта плита была прикрыта легеньким жестяным навесом,  а отапливалась она дровами. Я налил в большой котел воды, высыпал туда  полученный мешок риса, развел в топке огонь и, по опыту зная, что варево  закипит только часа через полтора, прилег под ближайшим кустом и почти  сразу заснул.
Привиделся мне сон чрезвычайно приятный: будто подходит  ко мне сам генерал Врангель в белой черкеске и отечески ласково  говорит: “Дорогой поручик, ну ваше ли дело варить тут этот паршивый рис?  Пусть этим занимаются китайцы, а вас я давно ищу, чтобы произвести в  следующий чин и назначить старшим офицером конно-артиллерийской батареи.  Как раз есть свободная вакансия в третьей гвардейской!”
В восторге  от такой блестящей перемены в моей судьбе я проснулся, открыл глаза и  был потрясен зрелищем, которое мне представилось: там, где еще недавно  стояла кухонная плита, теперь возвышался громадный белый конус, своей  вершиной почти достигавший крыши. Через равные промежутки времени  оттуда, как из жерла вулкана, вырывались клубы пара, извергая новые  потоки рисовой лавы, которые по склонам конуса медленно сползали на  землю, вокруг плиты.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened