graf_orlov33

Categories:

Высокопреосвященный Питирим (Окнов) (часть 1)

Кн. Н,Д, ЖЕВАХОВ

Высокопреосвященный Питирим (Окнов), Митрополит С.-Петербургский и Ладожский

 Механизм русского государственного аппарата был расшатан еще задолго до  Революции 1917 года. Однако порча государственной машины нигде не  сказывалась с такою наглядностью, как на верхах. В то  время, как городовые еще гордо прохаживались по улицам, победоносно  оглядываясь на прохожих и заставляя трепетать хулиганов; в то время, как  уездные исправники и становые пристава, стяжав себе славу самодержцев,  наводили еще страх на обывателей деревни, в это время Министры  чувствовали себя точно в плену Государственной Думы и прессы и открыто  признавались в своем безправии и безсилии.
Не было среди них тех  сильных и властных людей, которые, учитывая положение политического  момента, умели бы повелевать, не оглядываясь на Думу и создаваемое ею  общественное мнение, которые бы отваживались на решительные действия,  включительно до ареста и предания суду наиболее преступных членов Думы и  разгона ее… И вследствие этого уделом власти оставалось только качаться  как маятник, входить во всевозможные компромиссы с самыми разнородными  влияниями, допускать меньшее зло во избежание большего… Твердость,  определенность, прямолинейность, осуществление ведомых, разумных,  глубоко продуманных государственных программ – все это жило лишь в  пределах недосягаемой мечты (в теориях), а фактически оказывалось  невозможным… ЗАКОННОСТЬ встречала резкий отпор, и ко времени наступления  Революции едва ли не в каждом Департаменте каждого Министерства  находилось уже 90 процентов революционеров, поддерживаемых Думою и  прессою, бороться с которыми можно было только пулеметами… Но ДЛЯ ЭТИХ  МЕР НЕ БЫЛО ЛЮДЕЙ…
В таком же подневольном положении находилась и Церковная власть.
 Здесь разложение сказывалось еще глубже, и Церковная власть не только  не составляла опоры государственной власти, но и сама держалась лишь с  помощью последней...
В это Смутное время, года за два до Революции,  на Петербургскую кафедру был назначен Экзарх Грузии, Высокопреосвященный  Питирим, архиеп. Карталинский. Обстоятельства, при которых состоялось  это назначение, и время пребывания митр. Питирима (Окнова) на кафедре  Первосвятителей Российских окружены такими легендами, что долг уважения к  правде, безотносительно даже к долгу дружбы, которою я был связан с  почившим Владыкою 10 лет, обязывает меня громко разоблачить эти легенды.
 К этим легендам нельзя подходить неподготовленным, во-первых, потому,  что для уяснения их необходимо знакомство с исторической перспективой,  предшествовавшей Революции, во-вторых – знакомство с духовным обликом  митр. Питирима (Окнова).
.
Легенды вокруг имени митр. Питирима  были обычным революционным приемом в руках делавших Революцию и  преследовавших самых опасных врагов своих. Странно не то, что  революционеры, ставившие себе целью ликвидацию христианства, обрушились  на Первоиерарха Русской Церкви, странно то, что они заставили и врагов  своих поверить той клевете, какую они распространяли вокруг  Первосвятителя.

Ко времени окончания курса в гимназии, в 1879  году, миросозерцание будущего митрополита уже вполне определилось. В его  сознании жизнь предносилась как служение Богу, как выполнение  определенных обязательств, возложенных Богом на человека, под условием  предъявления отчета, от которого зависит загробная участь человека. Он  отвергал доводы горделивого ума, ниспровергавшего такую веру ссылками на  то, что Бог не может занимать в отношении человека положения враждующей  стороны; он и не пытался проникать в природу Божеских законов, ибо  обладал уже духовным зрением в той степени, какая свидетельствовала, что  законы Бога непреложны, и нарушение воли Божией вызывает возмездие по  слову Господа: «Мне отмщение, Аз воздам».
С этим миросозерцанием он и  вступил в Киевскую Духовную Академию, куда привлекала его и слава  матери городов русских, и Киево-Печерская Лавра, с ее святынями и  подвижниками.
Академия не была для П.В.Окнова этапом к духовной  карьере. П.В.Окнов поступил в Академию без мысли о монашестве. Он имел в  виду служение Богу в сане священника, был одушевлен мыслью вернуться,  по окончании курса в Академии, на родину и помогать отцу. Мысль о  монашестве возникла у него позднее, под влиянием тех причин, с которыми  он встретился уже в бытность свою студентом Академии. До этого времени  П.В.Окнов, – хотя и шел тернистым путем к Богу, все же бодро смотрел  вперед, успешно отбивался от всего, что осложняло путь… И препятствия на  пути были небольшие, и руководство мудрых родителей было опорою.
С  поступлением же в Академию, он остался один среди новых товарищей, и это  время было периодом тяжких для него испытаний, заставлявших его все  чаще прибегать к советам и наставлениям лаврских старцев и  сообразовываться с их указаниями. Он шел в Академию с единственной целью  запастись теми специальными познаниями, какие бы помогли ему вести  дальнейшую борьбу с препятствиями на пути к Богу, облегчили бы  выполнение его жизненных задач и нравственных обязательств. И он, с  ужасом, заметил, что его товарищи по Академии не только далеки от этих  целей, не только не отдают себе отчета в значении и цели приобретаемых  ими познаний, но не проникнуты даже обычной для их возраста религиозной  настроенностью, а пришли в Академию только за дипломом, чтобы  использовать его с наибольшими для себя выгодами. Значительная часть  этих товарищей, главным образом, сыновья духовенства, явились в Академию  только потому, что не попали в Университет. Они не только ни во что не  верили, но с крайним пренебрежением относились к пастырской деятельности  своих отцов; и эти-то, по преимуществу, стремились к иночеству, чтобы  избегнуть «ремесла» родительского. Идейных побуждений у них не было: был  ТОЛЬКО РАСЧЁТ, ничем не прикрашенный.
Тяжело было общество таких  товарищей для молодого П.В.Окнова, и он все чаще удалялся от них и в  беседах со Старцами искал отрады. Его страшило равнодушие к вопросам  веры, этому единственному фундаменту истинного значения; но еще более  страшило его то дерзновение, с которым его товарищи по Академии  принимали иноческий постриг, давая страшные обеты Богу без решимости их  исполнить, рассматривая монашество как путь к Епископству и связанным с  ним внешним благам.
Встретился он в Академии и с явлением, какое  было для него новым и природу которого он не мог постигнуть. То  нехорошее чувство зависти, какое он наблюдал среди своих товарищей по  гимназии и какое рождалось на почве соревнования в науках, вытекало  здесь из совершенно иных источников. Он увидел, что его товарищи по  Академии питают это чувство не к тем, кто выдвигается своими  способностями и прилежанием и вследствие этого пользуется  преимущественным вниманием со стороны ректора или профессоров Академии, а  к тем, кто проникнут религиозным настроением и следит за своим духовным  ростом. Это открытие казалось ему чудовищным. Он понимал, что еще можно  завидовать внешним преимуществам другого; это явление, к несчастью,  обычно и распространено среди тех, кто стремится к земным благам и  обладание ими ставит целью своей жизни… Но зависть к нравственным  преимуществам, и притом среди воспитанников Духовной Академии, казалась  ему невероятною. Между тем, он встретился с этим явлением не только в  Академии, но и по выходе из нее, в монашеской среде, где оно находило  особенно яркое выражение и где худшие из монахов не только завидовали  лучшим, но и гнали и преследовали их…
Много путей ведет к иночеству,  и разные люди разными путями приходят к нему. Одни – и таких  большинство – уходят из мира с пустыми руками, идут в монастырь не с  целью отрекаться от мирских благ, а с целью приобретать их, ибо вне  иноческого пути не видят других путей к достижению этой цели. Это как  раз те, которые в своей массе составляют монастырскую братию, вышедшую  из крестьянской среды и променявшую земледельческий труд на монастырские  послушания.
Пределом их желаний является сан иеромонаха. К ним  примыкают и те из лиц с высшим академическим образованием, которые  определенно стремятся к архиерейскому сану, посредством которого  сливаются с высшим обществом, и чего настойчиво добиваются, несмотря на  прирожденную оппозицию к его представителям, ибо, вне своего сана,  оставались бы в скромной среде, их родившей.
Эти печальные явления и дали повод для отрицательного отношения к институту монашества вообще.
Но такое отношение всегда будет несправедливым.
Стучатся  в стены обителей и те, кто ищет разрешения вечных проблем жизни,  ответов на свои запросы духа, кто мучится сознанием своей греховности  пред Богом и подвигами покаяния желает восстановить свое душевное  равновесие, нарушенное этим сознанием. Покидают мир и те чистые люди,  которые делали попытки приспособляться к условиям мирской жизни, без  измены заповедям Божиим, и, после неудачных попыток переделать мир,  бегут из него, признав, вместе с епископом Игнатием Брянчаниновым, что  оставаться в миру и спастись так же невозможно, как гореть в огне и не  сгореть…
Но были и такие, которые шли из мира, движимые только  инстинктом сохранения души от гибели. Их не подавляла скорбь о содеянных  грехах; они еще не несли за спиною того груза, какой нес блудный сын,  возвращаясь к своему отцу; их юность не успела еще испытать ни горя, ни  разочарований в жизни; они шли в монастырь
только потому, что боялись  оставаться в миру… Это те люди с тонкой и нежной душевной организацией,  которые способны жить только в атмосфере правды, мира и любви, которые,  по природе, не способны ни к какой борьбе и знают это, и не скрывают…  Это наиболее кроткие и смиренные люди.
И к этому разряду людей принадлежал и митрополит Питирим.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Против лжи и клеветы в России почти не было противостояния.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened