graf_orlov33

Category:

ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ Н. Н. СМОЛЕНЦЕВ — СОБОЛЬ (Часть 10)


Чего у  немцев было не отнять, это как тщательно они составляли карты. С  помощью подробной двухверстки полковник Галкин разметил, где кому занять  позиции. По фронту линия обороны его была около шести километров. От  сельца Шилово до станции Добромино. Речушка с ручьями несколько  облегчала задачу. Станция была за плечами его КП, на  левом фланге. Это на нее был нацелен Советский танковый Корпус. Взять  станцию – и победа! Каких-то сорок пять верст до Смоленска. Танки и  войска могли быть переброшены за час-два.
А дальше – кровавая баня!

Полковник Галкин дальше изучал окрестности.
Местность  была холмистой, покрытой лесом, с болотистыми низинами вдоль пойм. Лес и  кусты скрывали вражеские передвижения. Под прикрытием леса танки могли  объявиться всего в двухстах метрах от позиций. Но лес надежно упрятал и  сам дивизион, со всеми его четырнадцатью пушками, тринадцатью  пулеметами, с наскоро, но умело отрытыми окопами и траншеями.

 Три грунтовые дороги и железнодорожная ветка были накрепко заперты  пушечными и пулеметными расчетами. В каждый из них полковник Галкин  передал свой приказ: маскировка, ограниченное передвижение, курить в  кулак, ложками в котелках не бренчать, чихать и кашлять в подмышку.  Пролетавшие самолеты-разведчики, похоже, ничего не замечали под своими  Красными Звездами.
Была и радость – немцы. После боев под Ельней, их  полно бродило по лесам и болотам. Отдельные стрелки и офицеры,  разрозненные группы, иной раз целые подразделения старались добраться до  своих. Когда выбредали вдруг на танковых истребителей, лишних вопросов  не задавали, сразу соглашались влиться в дивизион. До сорока человек за  следующий день таких набралось, все с винтовками, некоторые –  автоматчики и пулеметчики.

Командиром над ними полковник Галкин  поставил капитана Хасселя, исхудалого оборванца, с повадками дворянина  древнего тевтонского рода и исполнительностью кадрового вояки. Правда,  Вилфред Хассель для начала обменялся телефонограммами со Смоленском.  Оттуда ему подтвердили: да, вы поступаете в распоряжение полковника  Галкина.
Утром 17-го сентября на передовых постах началась частая  стрельба. Перебивая стрельбу, загудели сотни танковых моторов. Скоро из  леса со стороны Дубосища начали выползать бронированные чудовища. Они  шли уступами, делая выстрел за выстрелом из своих пушек. Стреляли  неприцельно, просто «по врагу». За ними густо валила пехота. Советская  пехота тоже не видела противника. Если и стреляли, то только потому, что  это был бой и в бою надо стрелять.

«Что ж, братцы, покажем, где у нас тут раки зимуют?»
«Сейчас хлебнут кваску, забудут тоску!»
Первые  танки подорвались на мощных фугасах. Одна за другой машины  подпрыгивали, из-под днищ вырывался огонь, летела земля с грязными  брызгами воды. Солдатики вокруг разбегались. Одно дело прятаться за  железом. Другое – видеть, как это железо горит. До сорока атакующих  танков насчитали наблюдатели и передали на КП. Они продолжали ползти  вперед.
Полковник Галкин находился в «гнезде» на разлатом дубу. Он  безпрестанно шарил по той стороне биноклем и оценивал ситуацию. Был  спокоен, в своих бойцов он верил, как в самого себя. Когда советские  танки подошли к первому ручью, из замаскированных позиций ударили по ним  его противотанковые орудия. Пять минут интенсивного огня, и еще две  машины горят, а три остановились. Три десятка танков прут дальше, но уже  не так нагло. Их пушки лихорадочно бьют. Пехота сбилась за ними кучками  баранов. Отдельные группы прячутся по кустам и в лесных завалах.

«Коноваленко, постоянно запрашивай о потерях!»
«Будет сделано, господин полковник...»
В  дивизионе, судя по сообщениям, пока ни одной потери. Орудийные расчеты  работают, как часы. Сказалась упорная учеба. Когда краснозвездные танки,  рванув, с лязгом и скрежетом стали перебираться через ручей, заговорили  пулеметы. Советская пехота залегла. Танки же, не осознав этого,  продолжали свой победный марш. Марш к смерти. Потому что на левом берегу  ручья их встретили «гренадеры» - в специально оборудованных окопчиках  сидели ребята с противотанковыми гранатами и ружьями. В упор стали жечь  танки. Проползает тяжелый КВ мимо, а с боку крохотная фигурка – раз, и  бросил что-то в силовой отсек. Бам-с! Горит КВ. Выпрыгивают из него  танкисты. Та-та-та-та! Автоматные очереди. Это пехотинцы капитана  Хасселя заканчивают дело.

И так один танк за другим.
Потеряв  одиннадцать машин, отстреливаясь как отплевываясь, советские начинают  отход. Двенадцатая машина, Т-34 с разрисованными стволом (потом  насчитают «галкинцы» девять звезд на нем), неожиданно провалилась в  никем не замеченную болотину. Синие клубы дыма, потом темные фигурки  танкистов на броне, и все – через минуту только ствол торчит из  свинцовой воды.
Осмотрев поле битвы еще раз, полковник Галкин сказал окружающим его штабным:
«Вот так, господа русские, с Божьей помощью, мы хвалёным танко-гвардейцам зубы повыбивали. Теперь – приказы на батареи!»

 Где по телефонной связи, где на лошадку и «н-но, строптивая!», а где  ножками, ножками – разнесли ординарцы приказ: от ручья тотчас же отойти  за речку Боровку.
Полковник Галкин наблюдает за исполнением.
С  советской стороны, из-за леса, появились самолеты. Дивизионные  пулеметчики встречают их яростным огнем: еще над нами вы не летали!  Брысь, поганцы! Два самолета задымились и ушли за лес. Еще два сбросили  бомбы на болото, попугали заснувших на дне лягушек.
Этот маневр  полковник Галкин отрабатывал еще в Испании. Конечно, огневые точки  засечены. Теперь вопрос один: успеют ли расчеты переместиться до того,  как советская артиллерия начнет кромсать их позиции? Двадцать минут,  полчаса.

Он видит, что все противотанковые орудия уже перетянуты  на ближний участок, через Боровку. Тут же укрыты и замаскированы. Два  орудия, что напротив деревеньки Марьино, на гужевой тяге, однако  замешкались. Он присмотрелся – никак там стрельба. Отбиваются  артиллеристы от каких-то гадов.
Бросился к телефону:
«Захаров, двадцать человек стрелков к Марьину – там красные выскочили!»
Конная разведка уже летит во весь опор к деревеньке. За ними пулемет на повозке. Ну, чем не лихая атака под Златоустом?
Через десять минут все кончено. Захаров в телефон кричит:
«До полуроты диверсантов! Всем капут, задание выполнено».

Как раз заговорила советская артиллерия. Захлопали 120-мм минометы, ахнули гаубицы, загудели тяжелые пушки.
Полковник Галкин довольно улыбается:
«Ну вот, так сказать, по всем правилам... А то хватился за ведро, а дужки нет!»
С  той стороны гул орудий. Бум-бум-бум! Потом здесь: а-ах! а-ах! а-ах!  Сорок минут корежат и рвут землю тяжелые мины и снаряды. Вздымаются  столбы земли и воды, валятся деревья, горят кусты. Все бывшие огневые  позиции «галкинцев» превращены в дымящиеся раны. Опять прилетают  самолеты и рассыпают по берегу ручья сотни бомб. Проходят на бреющем  полете вдоль Боровки. Замерли бойцы и офицеры. Никто не шевельнется. На  пяток бомб, сброшенных ради острастки, даже не обратили внимания. Хороша  маскировка, отмечает полковник Галкин.

А вот Марьина после арт-налета не стало. Дымится пустое место. Даже трубы печей завалились.
Опять  пошли танки. Надо им во что бы то ни стало взять эту станцию. Тут по их  представлениям всего и было, что человек триста немцев, и те  паршивенькие, битые много раз пехотинцы. Должны бежать или сдаться.  Перемахивают танки через первый ручей. Красота! Моторы ревут, голубые  шлейфы позади стелются. Пехота, что за ними бежала было, на броню  забралась. Чтобы сапог не мочить. Едут дальше, как в Горсаду имени  Горького на променаде.
Вот она Боровка. Сдуру, сослепу покатились к  речушке танки и танкетки. Две из них перевернулись. Не подрасчитали  водители крутизны спуска. Солдатики с них таракашками посыпались. Но  остальные машины рычат, ползут, танкисты по берегу глазами шарят – куда  подевались проклятые фашисты? Ни одного не видно. Кусты и кусты на том  берегу.

Неожиданно из кустов по ним да прямой наводкой: бам-с!  Бам-с! Тут и расстояния-то всего пятьдесят сажен. Как не попасть? Да  если сразу два-три орудия по одной цели. Работают галкинцы, как часы,  однажды заведенные. Один танк горит, второй, третий... Полчаса боя –  двадцать две машины подбито, утоплено, взорвано, сожжено. Назад они  вырваться не могут, больно берег высок. Вперед – дальше что-то не  пускает, как в пехоте говорят.

Второй эшелон танков, шедших  уступом, на берегу Боровки остановился, начал из своих пушек по огневым  точкам в пристрелочку. У каждого боя свой характер. Этот – на выдержку,  как в дуэли. Вы к нам с подарочком, мы к вам с отдарочком! Ах, у вас  осколочные? Так у нас бронебойные! Лупят танковые пушки по кустам, лупят  из кустов противотанковые – по стальным панцирям. Один-другой-третий  снаряд отскочит от лобовой брони. Четвертый, смотришь, и вжегся прямо в  смотровую щель. От танкового экипажа три-четыре головешки. А то еще и  боезапас начинает взрываться.
Скоро от такого безумия оба берега  Боровки превратились в огненные валы. Горят оба берега, речка между ними  высыхает. И совсем пересохла бы, но вдруг дали по педалям советские  водители и стали их машины отползать.

А тут, чтоб им веселее  было, два задрипанных «юнкерса» выскочили с севера и давай засеивать из  пулеметов. Откуда те самолеты взялись, полковник Галкин и сам себе  объяснить не мог. Куда они делись, тоже непонятно. Со станции запрашивал  Смоленск, оттуда ему отвечали: не было самолетов. У нас вообще самолеты  только на самый эстра-ординарный случай.

Трудно сказать, то ли  эти Ю-87, то ли общий настрой у советских был такой. Только отошли они  не только от Боровки, но и вообще за первый ручей. А когда утром  следующего дня пришли в себя да попытались вернуться, там их опять  «галкинцы» ждали. Однако на сей раз не только из противотанковых орудий  жарили, но и две обездвиженные «трицать-четверки» свои башни развернули и  давай молотить. Пять танков сожгли в придачу во вчерашним тридцати  двум. И опять – орудия на передки и драпать через расщепленные деревья и  пожженные кусты к Боровке да потом, по известным только им бродам, - на  тот берег. Правда, в этой схватке одну 45-тку потеряли, прямым  попаданием убило весь расчет, саму пушку в куски разнесло.

 Красные на сей раз вчерашней ошибки повторять не стали. Они лесополосу  между двумя водными преградами заняли, стали укрепляться. Подогнали  артиллерию, выставили, сколько можно ближе, минометы, и пошли осыпать  дивизион минами и снарядами. А что, мечи, бабка, блины, пока печь  горяча!
Под вечер, полковник Галкин пробрался к сельцу Шилову. Как  чувствовал, что там, на его правом фланге будет решение вопроса. Так и  вышло. Обнаружилось на том берегу большое скопление пехоты. Капитан  Хассель его по переходам хитрым провел, указал засеченные огневые точки и  признаки крупной, до двух батальонов, живой силы. И в строевые уставы  можно не заглядывать, готовятся к фланговому удару. Причем пехотой,  чтобы больше танков не терять.

Но опять, о, военная удача! –  вдруг телефонист Хасселя просит полковника к проводу. Со станции Захаров  кричит, что от Смоленска продрался каким-то образом паровозик с  четырьмя платформами, на трех – по танкетке, на четвертой – броневичок  типа «конек-горбунок». Танковый взвод, вот что выделил ни с того, ни с  сего фельдмаршал Клюге. И еще в трех вагонах – по двадцать солдатушек,  пехота прикрытия.
«Что прикажете им делать?» – задает планомерный вопрос обер-лейтенант Захаров.
«Быстренько своим ходом к Шилову! – говорит Галкин, уже облюбовавший для себя броневичок. – Мы им здесь найдем применение».

 Эти три танкетки с шестьюдесятью пехотинцами оказались просто как ложка  к обеду, как зонтик в дождь, как последний туз в «двадцать одно».  Проурчали на малом ходу от Добромино, выкатили к Шилову. Пехота  прошагала по проселочку, еще не зная о судьбоносности своего  веселенького шага. Ночью уже разместились в траншеях и окопах. Стали  слушать, как рубят на той стороне деревья, как урчат моторы, как иной  раз раздастся выстрел. А то вдруг пойдет удалой трассер.

Утро 19-го сентября выдалось туманное, мокрое, холодное. В тумане  особенно отчетливо можно слышать тихие всплески весел. То советчики  решили перебраться на этот берег через речку Волость.

«Экие чертяки, а то мы не знаем, что за новости приехали из волости...» - сказал полковник Галкин и приказал открыть огонь.

 Ударили пулеметы и орудия. Затрещали автоматы, защелкали винтовки,  захлопали минометы. «Конек-горбунок» по берегу так и гоняет. Туда-сюда,  туда-сюда! Сам полковник на своем броневичке с башенки из пулемета так и  садит.

Советские были смыты в реку за двадцать минут боя.  Переворачивались лодки, разметывались плоты, тонули в холодной воде  атакующие. Не один-два-три, десятками тонули. Скоро все было кончено.

«Что теперь?»
«Смотри, Алеша!»
Заревели  на той стороне стальные звери. Стали приближаться и вслепую бить по  правому берегу реки. Бойцы дивизиона отвечали только прицельным, а  потому редким огнем. Но к их удивлению, за ревом танковых моторов ничего  не последовало. Правда, выкатил на берег один Т-70, сделал два выстрела  из своей пушки и тут же, словно устыдившись чего-то, попятился.
Весь день ждали «галкинцы», русские и немцы, что же дальше.

 А никаких событий. Опять трассеры с той стороны. Изредка, словно для  порядка, хлопки мин. Там бойца грязью забрызгало, тут пустой окопчик  завалило. Иногда пулемет заговорит оттуда, так туда, по квадрату,  пульнут «галкинцы» снарядом – и порядок, замолкает пулемет. Опять  далекое и неровное урчание моторов. Все тише и слабее. Ничего не  понятно. И Смоленск не дает данных воздушной разведки. Молчат из штаба.  Облачность – по верхушкам сосен густая серая каша плывет. При такой  погоде только особые герои летают, а немец геройствовать не любит. Под  вечер разведчики Захарова, в красноармейских гимнастерках, на тот берег  сплавали. Назад под утро вернулись:

«Не поверите, герр оберст,  там у них машин двадцать потонуло... Гати проломились, не выдержали. То  ли они все пьяные были, то ли мозги совсем набекрень. Кто ж тяжелые и  средние танки в болота гонит?»

«Вот и славно. Господь своих знает!»

 Тем же утром, 20-го сентября, еще не успела разведка посушить портянки и  носки, опять с Дубосища поперла советская орда. На сей раз дуроломом не  валили. Начали все по правилам, с арт-подготовки. Полчаса беспрестанно и  яростно гвоздили по берегам Боровки, постепенно перенося огонь вглубь.  Потери дивизиона на этот раз оказались ощутимые. Еще два расчета были  повыбиты. Да три пулеметных точки было подавлено. Да стрелков поранено и  убито до тридцати человек.

Побежали между ячеек и окопов санитарные команды. Потащили раненых.

 Отец Серафим по позициям ходит, к раненым спешит, умирающих ободряет:  «Слава Богу, сынок! Господь твою рану одним своим дыханием залечит...»

Он-то, со своего огромного роста и заметил первый, что поднялись цепи с той стороны. Он и дал знать галкинцам: враг пошел!

 Иную тактику применили красные. Впереди пустили пехоту, за ними –  танки. Тут же следом – минометы на грузовиках и повозках. Тяжелые  гаубицы без передыху бухают, разрывы густы, но уже позади, садят по  дороге, что от Добромино на Шилово, по самому Шилову, пытаются попасть  по станции. От Шилова скоро одни головешки. Дымится сельцо, за Марьиным  вдогонку поспешает. Дорога как таковая исчезла, одни воронки-ямины.  Кое-где станцию разворотили. Горят пристанционные постройки.

 Кричит паровоз издалека. Это санитарный поездок прорвался: две дрянных  платформы всего. На них раненых наваливают. Где русский, где немец, не  разбирают. Дымом битвы прокоптились. Болью и кровью породнились.

 Вцепились в правый берег Боровки «галкинцы». Ждут врага. Кто сигаретку  докуривает, кто гранаты в рядок перед собой выкладывает. Туман  разлетелся. Дым пожарища ветром отнесло. Видно, как на ладони, вот она,  атака противника. Бегут на них какие-то расхристанные, оборванные  вахлаки, кто в обмотках, кто в сапогах, кто в опорках. Такой рвани те же  немцы с начала войны не видали. В руках винтовки с примкнутыми штыками.
«Никак собираются по-суворовски: пуля – дура, штык – молодец!» - говорит Галкин своему начштаба, капитану Смирнову.
А тот, всего пять месяцев, как в плену, из красной армии да прямиком в вермахт, отвечает:

 «Похоже, Георгий Васильевич, что это штрафная рота. Уголовников по  лагерям собирают, из них такие роты комплектуют – и на самые тяжелые  участки. Дескать, избывайте свою вину перед советской властью...»
Полковник Галкин вскинул бровь. Ах вот оно что! Потом подает знак водителю броневичка: «Заводи!»
Сам залезает на башню. «Конек-горбунок» взревел мотором и побежал навстречу бою. Галкин уже назад кричит Смирнову:

«За меня остаешься. Веди бой, если что со мной станется!»

Когда броневичок подкатил к позициям, штрафники уже барахтались в воде, а «галкинцы» скоренько расстреливали их.
«Прекратить огонь!» - закричал оберст Галкин. – Них шлиссен!»
Огонь прекратился.
Красноармейцы стали выпрыгивать на берег. Винтовки вперед, глаза вытаращены, бегут дальше.
«Куда, е... в...м..., шары выпуча?.. Куда, спрашиваю, на мои пушки прете?»
Красноармейцы  остановились, не знают, что делать. Стоит перед ними броневик, сверху  пулемет, за пулеметом человек в барашковой шапке. На шапке никаких  знаков, только белая полоска пришита. Сам ни пуль, ни снарядов не  боится. Их матом кроет, и спрашивает, кого они атакуют?
«А, я тебя спрашиваю, ты кого бежишь этим штыком колоть?»

 И никакой он не фашист, ни немец, которого известный писатель Илья  Эренбург призывал убить, где бы ты его не увидел. А самый настоящий  русак, светлый глаз, усы по-старому подрезаны. И главное, ругается и  требует ответа, точно власть имеет.
«Вы кто такие?» - закричал ему в ответ лейтенант.
«Мы – русские. А вы – кто?»
«Как русские? Какого полка?»
«Отдельный артдивизион, болван. Я – полковник Галкин!»
Лейтенант опешил.
«А где немцы?»
«Ты – командир роты?»
«Да, я...»
«Враг вон там, позади тебя, лейтенант!»

 И тут как раз с той стороны, по самой передовой, по берегу как ударит  гаубичный фугас. Штрафники попадали кто где. Полковник Галкин и глазом  не моргнет.
«Сейчас они вас из пулеметов польют, - объявил он, когда земля осыпалась с его шапки. – Это заградники?»
«Да с-суки это! – закричал какой-то бывший советский уголовник из рытвины. – Суки сталинские, особисты-кровопивцы!»
А  с той стороны и впрямь из тяжелых пулеметов давай поливать. Секут по  броневичку, а заодно по штрафникам, чтобы они сомнений не имели. Здесь  крики, там ругань, тут раздирающий вопль: «Па-адлы, мне в ногу-у-у...»
Из кустов выскочило человек шесть-восемь стрелков-галкинцев.
«Сюда, братцы! Сюда, тут у нас окопчики...»
«Где?»
«Да вот туточки... Вы и не видели нас...»

 Вся рота лейтенанта Барсукова на их сторону перешла. Бой уже продолжали  в обратном направлении. И били по пулеметным огневым точкам и по танкам  так, что «галкинцы» только дивились: ай, да штрафрота! Да с такими  штрафниками мы сейчас советскую шваль всю в болотах потопим.

Те  же в свою очередь с изумлением взирали, как носится на броневичке  русский оберст, только что был там, у бывшего сельца Шилова, от которого  одни черепки да головешки, через пять минут уже здесь, атаку советских  отбивает, на своем броневичке в самый ад лезет, от пулемета не отцепить,  косит врага нещадно, кричит кому по-немецки, кому по-русски, а то и  вовсе на непонятном языке.

Но в бою слов не надо, в бою воля  важна. Воля рождает победу. И бросаются «галкинцы» в контр-атаку.  Поднимаются из окопчиков и немцы, и «бишлеровцы», и дивизионная  разведка, и ребята капитана Хасселя, и какие-то прибившиеся неизвестно  откуда венгры, и сами они, штрафники. И все с яростным ревом бегут на  красных. Те бросают своих убитых и раненых, откатываются назад, в  болотины, в горящие чащобы, в смрад сожженных танков...

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Хорошо передается обстановка тех лет. Режиму активно изменить хотел  каждый второй, чтобы его сменить поскорее... И ещё четверть тайно  сочувствовали перебежчикам. Остальные не смели и думать..., так было  страшно изменить Красному Дракону Апокалипсиса.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened