graf_orlov33

Categories:

ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ Н. Н. Соболь-Смоленцев (ЧАСТЬ II)

После ранения Георгий  Анисимова направляют командиром пулеметной команды на бронепоезд Свобода России. Чего он не ожидал увидеть, это какой разброд среди личного  состава. Деморализация. Нижние чины пьют водку с мобилизованными  офицерами. А офицеры ведут пораженческие речи. С кем воюем? Со своими  воюем! Мужики только до мира и воли добрались. А тут мы и наши генералы.  Ну, да, долг, господа, все это несомненно! Долг надо выполнять, господа!

Командир бронепоезда полк. Огольцов оказался изломанным  человеком. Изломанным физически: ранения и контузии на Великой войне,  тиф, от которого он едва не умер. Целыми днями он, - лицо серое, губы  сухие, глаза мертвые, - сидел в станционном помещении, курил, пил чай и  водку, чертил что-то на листке бумаги. Но еще больше полковник был  изломан морально: полная безвестность насчет семьи, постоянное ожидание  плена...

Николай Станиславович, я нашел в своей пулеметной  команде вот эти большевицкие листки, - Георгий Анисимов выложил перед  своим начальником несколько листовок. Огольцов пожал плечами.
Кто-то на подозрении? Нет? Не можем же мы арестовать всю команду...

Паровозы  постоянно стояли с холодными котлами. Практически это означало полную  беззащитность бронепоезда. Паровозные бригады часто менялись. Одни  куда-то исчезали. На смену им приходили другие. Расхлябанные, крикливые.  Глушили разбавленный спирт с артиллеристами и пулеметчиками. Вели  разговоры о близком окончании войны: никому не остановить сокрушающий  Красный вал! Надо сдаваться...

После поражения под Челябинском  это было основным настроением у многих. Георгий Анисимов подал рапорт о  переводе его в любую другую строевую часть. Через станцию проходила  Волжская кавбригада полковника Нечаева. Нечаевцы, опаленные боями, но не  утратившие воинский дух, были рады увидеть в своих рядах молодого  поручика, знатока пулеметов. Большинство из Добровольцев.
Полковник лично побеседовал с Георгием Анисимовым:

Были у Каппеля? Спрошу позже о вас, поручик. Покажете себя в бою.
Он  дрался с нечаевцами на Тоболе и под Петропавловском. Сидел на кургане с  двумя пулеметами, пулеметной командой о двенадцати стрелках и с  двадцатью казаками. Красные густо шли. Пулеметчики, почти все фронтовики  с Великой войны, держались серьезно и независимо. Если за Ишим нас  столкнут, господин поручик, побежит народишко... Значит, нам здесь  стоять!
Два Красных полка возле этой переправы через безымянную  речушку пучились-корячились без толку четыре дня. Подтянули артиллерию,  вызвали аэропланы. Ничего не увидели со своих аэропланов Красные  летчики. Только курганы, да степь, да камыши, да тоненькая лента  речонки.

Когда на пятый день двинулись огромными силами, то вдруг  сбоку налетели на них казаки. Со свистом, с гиканьем, неодолимой лавой  шли. Откуда взялись, никто не знает. Перерубили артиллерийскую прислугу,  обозных, инженерную роту, штабных Красного полка.
И подхватив своих,  весело перескочили через речонку. А заодно сожгли единственный паром.  Оказались сотней казачьего генерала Мамаева. Вел их хорунжий Поливанов,  молодой, удалой, с тонкими подбритыми усиками.

Ночью сидел  Анисимов у костра мамаевцев. Жарили мясо, пили ром, захваченный у  Красных. И тот же хорунжий, к удовольствию своих казаков, выводил  красивым звонким голосом:
Как на дикий берег,
как на черный ерик
выгнали казаки
сорок тысяч лошадей...
================================
Через  месяц Георгий узнал о судьбе своего бывшего бронепоезда - он был взят  налетом партизан, вся команда его была порублена и перевешана.  Полковника Огольцова пытали, потом обезглавили и бросили его  изуродованный труп на станции. Вместе с ним погибли все девять офицеров и  два десятка нижних чинов. Партизаны пленных и сдающихся не щадили. Им  некуда было их девать.

Вот такие лапти-армяки-да-треухи!

С  остатками нечаевцев проделал Анисимов весь Ледяной Сибирский поход.  Жуткий то был поход. Качалась в седлах казачья рать, тоже все  обледенелые, в сосульках на бровях и усах, в овчинных тулупах, в  шерстяных обмотках и бабьих шалях на головах и через грудь. Шли стрелки,  намотав на головы покрывала, скатерти, шарфы, рогожи. Брели измученные  артиллеристы, бросая орудия, зарядные ящики, сани и сибирские кошевы с  запасными частями.

Тянулся безконечный обоз по Щегловской тайге.  Как и все, Анисимов все эти тысячи верст мерз, голодал, надрывался,  помогая коням вытаскивать возки и сани, грелся у огромных костров. Грыз  мороженую конину, запивая спиртом. Тем же спиртом растирал себе  обмороженные руки и ноги. Хоронил погибших от тифа и ран, заливая их  водой. На всем протяжении хода стояли эти ледяные могилы - с замерзшими  трупами в них.
Запомнил, как стоял какой-то полковник перед потухшими  кострами. А вокруг костров - десятки людей, на бочках, на кедровом  лапнике, на клочках сена. Полковник, маленький, с заиндевелым лицом,  кричит:

Перемрете, братцы! Айда! Не спать! Вставайте!
Его люди даже не шевелятся.
Так  через них и прошли потом несгибаемые Ижевцы генерала Молчанова, шибко  пробежали Уфимцы генерала Пучкова, ватагой валили Уральцы полковника  Бондарева, пытались держать строй Сибирцы подполковника Мейбома.
Мимо  промелькнул возок с генералом Каппелем. Ехал Владимир Оскарович вместе с  генералом Сахаровым. У обоих сосульки на усах и бородах. В другом возке  везли горящего в тифозной горячке генерала Имшенецкого.

В Чите, в  январе 1920 года Георгий Анисимов хоронил генерала Каппеля. Стоял в  рядах офицерских чинов каппелевцев. Многие плакали - нет, это ледяной  ветер выбивал слезы из глаз. Каппеля любили, ему верили. Георгий  Анисимов никогда не забудет, как пришел он на квартиру Владимира  Оскаровича. И как тот сказал ему: Я своих, с кем дрался под Казанью, без  чая не отпускаю...
За Сибирский поход приказом главнокомандующего  генерал-лейтенанта Войцеховского поручик Георгий Анисимов был произведен  в штабс-капитаны.

Потом был Харбин. 1921 год.
Тысячи и тысячи  их, русских воинов выбросило в Китае. Кто-то попал в роскошный торговый  Шанхай, кто-то в казарменный и смурной Гирин, кто-то оказался в Мукдене  и Тяньцзине. Георгий Анисимов оказался в русском Харбине.

Трудное  житье на Нахаловке. То в одной халупе, то в другой, под камышевой  крышей. Рыбачил с казаками. Пил с ними ханшинку, пел с ними старые  казачьи песни. Пытался хоть как-то устроиться в городе. Придирки  китайских властей. Подойдет такой босоногий полицейский и давай палкой  махать. Где паспорт? Как сюда попал?
Как попал? По железной дороге приехал, - спокойно отвечал Георгий и так смотрел на китайца, что тот палку опускал.

Нашел  работу на Пристани. Временную и дешевую, но работу. Должен был с  Пристани до Модягоу с лотком пройтись. Потом по улицам Модягоу гулять,  что тот самый офеня. Первая кучерявая бородка скрывала румянец стыда.  Георгиевский кавалер, боевой штабс-капитан - и торгует жареными  земляными орешками, соленой фисташкой, китайскими конфетами, о которые  только зубы поломать, а еще сахарной ватой, карамельками да пакетиками с  изюмом.

О матери и сестре ни на миг не забывал. Друзья кто на  вечеринку, кто на свидание, кто за учебники. Он же... Что те китайцы,  хватался за любую работу. Шестнадцать часов, двадцать часов в день - все  нипочем. Ты только плати, хозяин. Из нищенского заработка откладывал на  тот час и день, когда сможет вывезти их на волю из советской кабалы.

С  армейскими чинами связи не порывал. Едва генерал Молчанов объявил, что  идет в поход на Хабаровск, штабс-капитан Анисимов тут как тут: Ваше  Превосходительство, вот мой послужной список. Знаю пулеметы, почитай,  всех систем... Служил под командой генерала Нечаева. Если Дмитрий  Низовских с вами, то он может дать мне рекомендацию.
Генерал Молчанов  был худой, длинноусый, с глубоко-посаженными умными и печальными  глазами. На плечах у него были простые матерчатые погоны с синим кантом.

Вы знали Низовских?
Так точно, Ваше Превосходительство!
У меня в отряде мы попроще, Георгий. Можете называть меня просто по имени-отчеству...
Хорошо, Викторин Михайлович.

С  генералом Молчановым брал Хабаровск в 1922-ом. Командовал пулеметным  взводом. Под селом Спасским сдерживал натиск густых советских цепей. Вел  убийственный огонь из своих трех пулеметов. Уже зеленую ракету пустили  позади: отходить! Уже и по телефону ему сам Викторин Михайлович  приказал: отходить! Уже и прислал конного офицера с приказом: отходить!
Нет,  Володя, - кричал Георгий офицеру. - Мало я еще Красной сволочи перебил!  Страсть, погибнуть хотел в том бою. Понял, что не удержать им  Спасского. Но не мог больше представить себе, что он будет опять в  Харбине торговать фисташкой и карамельками. Нет жизни вне родины, нет  жизни без России!

Подходи, нечисть! Карамельки - три копейки... Нажретесь вы у меня!
Направили  Красные на ту сопку огонь своих батарей. Смешали взрывами снег и землю,  людей и лошадей, лед, огонь, металл и дерево. Контуженный, иссеченный  осколками, ничего не соображающий, был выхвачен штабс-капитан Анисимов  из того ада казаком. Подхватил его уссуриец, полетел прочь, что тот  ветер в заснеженной степи. Очнулся Георгий на санях, бок стынет от  вытекшей крови. Поднял голову. Сани ползут по заснеженному простору  застыл Амур-батюшка, подложил под полозья свою мощную ледяную грудь.
===================
Только  оклемался от ранений да контузии, сразу же связался с такими же, как и  он, несмирившимися. Поехал к атаману Семенову. Вел с ним трудный  разговор. У Семенова была неприязнь с каппелевцами и лично с ген.  Молчановым. Доходило до стрельбы. Но в этого молодого штабс-капитана  (неужели вам всего 23 года?) атаман Семенов поверил. Направил его к  своим людям.

Четыре раза ходил штабс-капитан Анисимов на  советскую территорию. Всякий раз устраивал жестокую войну. Начинал с  неуловимого броска через границу. По секретным тропкам, через потайные  пути. Захватывали рабочий поселок или село. Гепеушников кончали на  месте. Милиционерам предлагали переходить на правую сторону. Многие  переходили. На партизан с "той стороны" смотрели со страхом и надеждой.

Хорошо  чувствовал людей Георгий Анисимов. Объявлял: Не бойтесь, поживите  свободно, пока мы здесь! И заводил народные гуляния: из колхозных  закромов приказывал выкатывать бочки с рыбой, ящики с сухофруктами,  консервами и другими продуктами питания. Его партизаны раздавали  обнищалым колхозникам зерно, мануфактуру, обувь со складов. Не без  выпивки, конечно. Шла в ход советская рыковка, которой на складах  оказывалось сотни и сотни бутылок. Но безмерного осатанелого пьянства  Анисимов не допускал.
Пьяный - ни на лошадь, ни даже песню не споет...

Его  партизаны, как на подбор, молодцы, усачи, бородачи, из казачьих родов,  из кержацких заимок, сами не охальничали и местным не позволяли. А вот  песни пели - что там хор Жарова! Такие красивые песни подсоветский народ  уже и позабыл.
Любо, братцы, любо!
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом
Не приходится тужить...

Краснюки  злобились. Гудели провода, трещали телеграфы, передавали приказы.  Поднимались в воздух авионы. Стягивались в район советские регулярные  войска. Перебрасывались карательные части. В снег, в метель, в мороз!  Шли пешими и конными колоннами. Затягивали петлю.

Попев задушевно  да попраздновав в волюшку, отбивались от карателей Белые партизаны.  Уходили в сопки, исчезали в снегах, растворялись в туманах. Иногда,  после густой частой перестрелки, оставляли после себя капли крови алой.  Шли по этим следам каратели, волчьими стаями тянулись. Казалось, вот-вот  схватят они раненого! Вот, за следующим поворотом, вон в той  ложбинке... Только вдруг в утоптанной ложбинке исчезали и следы, и капли  крови. Будто прилетели за Белыми огромные орлы и унесли их на своих  крыльях. А вокруг стояли двухсотлетние кедры. И сверкал снег миллионами  ярких отблесков на их пышных ветвях.

Последний поход оказался  малоудачным для Георгия Анисимова. Видать, большевицкая агентура  сработала. Ждали их гэпэушники на той стороне. Встретили  ружейно-пулеметным огнем. Анисимовцы сразу потеряли трех человек. Другие  рассыпались по тайге. Иди-ка, поищи, краснючок!

Труднее всего  оказалось командиру. Засела советская пуля в ноге штабс-капитана. Как  выскочил, один Господь ведает. Шел по горным ручьям-перекатам. Брел по  тайге. Их последних сил полз на острые сопки. В потаенном зимовнике, еще  там, на советской земле, сам себе выковырял пулю. Чуть кровью не изошел  до смерти. Потом в забытьи двое суток. Очнется от нестерпимого холода,  подбросит поленья в печку, от головокружения опустится на старую,  прошлогоднюю хвою... Едва дошел до своих...
=================
Да,  ну отвоевавшись, затосковал по мирной жизни. После лагеря в Гирине, сдав  винтовку и все боевые причиндалы, подался в Харбин. Нашел работу в  ремонтных мастерских. Их, Ижевских, там собралось человек тридцать. Кто  сумел семьи загодя через границу перебросить, тот и молодец. Теперь  каждый день щи с мяском, а то шанежки с молочком. А кто не успел? Плачь,  рви волосы, посыпай голову пеплом. Один как перст. Хорошо, хоть когда  свои пригласят, там на Маслену, на Пасху, на Троицу, на день рождения  иль именины. Только не всяк день те именины, не каждый месяц и  Маслена...

Тут ни водочка харбинская, ни ханшинка китайская грусть-тоску не разгонят по мило России матушке-е.

Еще советские агенты масла подливают:
Родина  вам все простила. Что вам делать здесь, среди этих косоглазых образин?  Живете, как на вокзале. Оно и есть, почитай, на вокзале. Это у генералов  да полковников чемоданы добром набиты, живут и здесь в хоромах, у вас  же, трудового народа, одни котомки холщовые. Экие недотепы.  Возвращайтесь домой, к своим...

И ведь пошли, некоторые нашлись, назад. Поехали. Обрат в СССР...

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Длинная повесть о войне Георгия Анисимова более полу века провоевавшего  против Красных во всех частях света, всюду где вели войны военные  контингенты РККА/С.А.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened