graf_orlov33

Categories:

ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ Н. Н. Смоленцев-Соболь (ЧАСТЬ 6)

Чтобы он,  полковник Анисимов, да не попал на ту «Вторую гражданскую войну»? Шутить  изволите? И в уме на миг нельзя было допустить такого. Это для немцев с  их Гитлером расширение границ. Для русских совсем другой резон. Сердца  старых Белых воинов радостью захолонуло. Назад, господа,  Россиюшку от нечисти освобождать! Избавлять матушку-Русь от большевицкой  мрази! Нам-то что, хоть с кем, да против Сталина! Снова зазвонят литые  колокола на Церквах. Затеплятся лампадки. Вздохнет народ вольно.  Работать еще не разучились. Где землицей сами прокормимся да ленивую  Европу досыта накормим, где лесом обогатимся, где море выгоду свою даст,  а где заводы укрепят рабочий люд ... С Богом-то оно всегда легче и  верней.

Ожили, зашевелились Ветеранские Общества да Воинские  Союзы, офицерские Организации да Церковные приходы, светские салоны да  редакции. Что ни день друг к другу в гости, новостями обмениваться, друг  друга подстегивать да подгонять:
--«Красная армия рухнула... Сдаются батальонами и полками!»
--«Не мудрено, господа. Куда им против танковых колонн? Бегут как зайцы! Комиссаров кроют, винтовки бросают...»
--«Слыхали, германец старую границу в два дня перешел. К Киеву идут!»

А  события развивались молниеносно. 24-го июня занят Каунас, за ним и вся  Прибалтика. Белосток и Бобруйск встречали немцев 27 июня, на следующий  день немцы вошли в Волковыск и Минск. Львов был оставлен Красной армией  без боя и ждал еще три дня, до 30-го июня, когда немецкие танкетки  выкатят на площади города. Выкатили, были встречены цветами, караваями  на рушниках, улыбками и радостью.
Через две недели был занят Витебск,  а 16 июля в полной панике, бросая оружие, боеприпасы, оставляя склады,  после катастрофического разгрома, красные оставили Смоленск. Тут же пали  Орша и Полоцк. Еще десять дней спустя сдан Могилев.

«Господа, а  ведь в 15-ом году в Могилеве была Ставка нашего Государя Николая  Александровича! Как сейчас помню, прибыл я с генералом Ванновским, он  тогда только как получил дивизию...»
--«Так вы, господин полковник, были знакомы с моим дядюшкой?»
--«Я был у него дежурным офицером связи».
Быстро  восстанавливались родства, утверждались связи. Письмами была завалена  почта, телеграммы летели во все края. Радостно-яростный клич по миру:  русские, домой едем! Домой!
Со всех концов света съезжались,  сбирались бывшие Белые воины в Германию. Прибывали из Испании, Франции,  Болгарии, Италии, Дании, Норвегии. Добирались из Америки, Мексики и  Канады. Плыли из Аргентины и Бразилии, из Марокко да Египта, не говоря  уже о Турции да Югославии, которая за несколько месяцев до того сдалась и  была оккупирована.

Армейские да гвардейские офицеры – в отделения РОВС-а:
«Возвратим же, братцы, всего сполна. И за Врангеля, и за Кутепова, и за Миллера!..»
«За наши порушенные очаги...»
«Мой племянник уже в школе Крампниц, будет офицером, рвется в бой!»
«Говорят, генерал Барбович в Югославии...»
«Там сейчас всем заправляет генерал Скородумов. У него успешные переговоры с германским командованием...»
--«Но что решили на на Фосс-Штрассе в Ставке Гитлера? Есть у них решение в отношении нас русских?»
--«Ах, оставьте!»
--«Почему это “оставьте”? Фюрер понимает обстановку лучше, чем кто бы то ни было. Если он примет положительное решение...».
--«Уж Додо примет решение!». На то он и Додо.
***
Георгий  Анисимов не ждал, что будут решать на Фосс-Штрассе или на  Бендлер-Штрассе, или на Принц-Альбрехт-Штрассе, или на Унтер-ден-Линден.  У него свои задумки, у него свои знакомства. По редакциям и салонам он  не ходит, ему палочку о берлинский асфальт стачивать жалко. Он глазами  страшно не вращает, он речей горячих не толкает, в споры-разговоры не  влезает. Кто сказал, что в спорах рождается истина? В спорах рождается  гевалт и тому подобные безобразия.

Майор Иоганн фон-Гиблер глазам  своим не верит: знаменитый полковник Альманзар, прихрамывая, входит в  его кабинет. На не новом, потертом, а кое-где аккуратно заштопанном  русском мундире награды Русской Армии, Китая, Японии, Испании,  Финляндии. С ним полковник Тилле, легендарный Тилле, с помощью которого  расколупали линию Мажино, как свежесваренное яйцо на завтрак.
«Иоганн,  вы в хороших отношениях со фон-Тресковым, не так ли? – ладонь  полковника Тилле суха и крепка. - Вот обстоятельная докладная записка.  Было бы хорошо, если б она попала или ему, или фон-Штауфенбергу, а при  удаче может, его самому фон-Браухичу. Основная мысль – использование  русских военных кадров против Советов».
--«Вы полагаете, герр оберст...».
 «Газеты, конечно, промолчат, что потери Вермахта на Востоке уже до  полумиллиона. Но ни для вас, ни для меня это не секрет. Еще полгода  такого блицкрига, и Германская армия истечет кровью.
+ + + +
Майор  фон-Гиблер отличался острым умом и исполнительностью. Докладная записка  с подробными выкладками была подана куда надо и легла на стол кому  надо. Может быть, это был сам фон-Браухич, главнокомандующий сухопутными  силами Рейха. Может, его адъютант фон-Штауфенберг или кто-то из  окружения фельдмаршала. Во всяком случае, машина завертелась. Офицеры  туда-сюда, каблуками щелк-щелк, папочкамим хлоп-шлеп: герр оберст, вот  еще такая бумага. А что говорит об этом такой-то? Такой-то сказал, что  резон в этом есть. Ах, так? Тогда давайте и я посмотрю. Оставьте до  завтра.

Не прошло и двух недель, как полковнику Анисимову была  назначена встреча с генералом фон-Шенкендорфом. В руках Шенкендорфа  находились все тыловые службы и формирования группы армий «Центр».  Письменное приглашение привез посыльный. Георгий Анисимов надел свой  светло-коричневый штатский костюм, такую же шляпу, взял трость с  серебряным набалдашником. На улице подозвал таксо-мотор.
Вернулся спустя четыре часа, к обеду, окрыленный, глаза блестят, улыбка с лица не сходит.
--«Эти пруссаки в военном деле понимают гораздо больше, чем их крикливые политики-выскочки!»
***
Скоро  он выезжает из Берлина на восток. Не один, а с испытанным и верным  другом по оружию, сыном генерала, Игорем Сахаровым и еще несколькими  старшими офицерами. Аусвайсы новенькие, имена красивые. Сам Георгий  Анисимов взял себе новое имя подполковника Галкина. Эта война для них не  отличалась от прошлых. Они ехали на нее не за славой. Имена для них не  значили ничего.

В купе вагона, при свете мелькающих мимо  полустанков, курили, вспоминали, строили планы. Шестьсот тысяч пленных  за два месяца? Такого не было ни на одной войне. Это значит, что народ  отвернулся. За большевицкую власть воевать не хочет. Что, в свою  очередь, непременно – конец их власти!
--«Дальше, господин полковник. Дальше развивайте свою мысль!»
«Ответ  напрашивается сам собой, герр оберст. Из шестисот тысяч набрать пять  дивизий молодцов-удальцов. И с Богом – на Москву, на Санкт-Петербург...»

«Вот  когда и курсы генерала Головина пригодятся, и университетское  образование по экономике и администрированию. Инженерные кадры у нас  свои, в банках, торговле и предпринимательстве есть собственные Функи,  Линдеманны, Круппы и Шредеры, а уж земельку-то за эти двадцать лет мы не  разлюбили... Немцам так или иначе придется на нас рассчитывать».
--«Главное,  господа, Армию постепенно создавать. Армия должна быть национальная,  русская, без Комиссаров, упаси Боже! Три-четыре года, и вытрясем из всех  этих комвзводов и комрот их большевицкий душок... Опять почувствуют,  что такое русский офицер, что такое русский фельдфебель или простой  стрелок...».
***
-Что они ... эти ... наделали с русским народом?!
- Что эта большевицкая Орда натворила!
Первые пленные. Они врезались в память на всю жизнь.
Они  ползли длинной, почти нескончаемой, в несколько верст колонной. Охраны  при них было всего-ничего. Может, десятка два немцев с винтовками. Да  один унтер-офицер с «вальтером» на боку. Унтер сидел в мотоциклетке. На  каске защитные очки. Но видно было, что это только для блезиру.

Автомобиль  с русскими офицерами остановился. Колонна волочилась мимо. Их даже  пленными назвать было трудно. Какая-то рабская животно-покорная масса.  Лиц нет, все одна костлявая небритая морда. Потухшие взгляды, кашель,  вздохи. Одеты и обуты кто во что горазд. Одни в серых, рваных бушлатах,  другие в распущенных гимнастерках, третьи в неимоверно грязных  оборванных и прожженных шинелях. Чуть не каждый второй-третий были  босыми, в одном исподнем, полураздетые. Их посиневшие от холода ступни,  заляпанные грязью, походили на ступни трупов. Было много раненых. Бинты  черные, обычные грязные тряпки, пропитанные потом, кровью и гноем.

В «дулаг-127» они добрались раньше колонны. Там их документы придирчиво, с немецкой пунктуальностью просмотрели...
«Сегодня  мы ожидаем прибытие новой партии военно-пленных, господин майор, -  сказал лагер-фюрер Левину. – Завтра весь мой штат будет к вашим услугам.  А пока отдохните, обед будет вам подан через час».
«Благодарю вас, господин хауптштурмфюрер», - сдержанно ответил тот.

Следующие  три недели были заполнены работой. Каждый из «инспекторов» выбирал в  соответствии с его нуждами. Полковник Левин безжалостно браковал  танкистов и связистов, но брал пехотинцев с хорошими физическими  качествами. Обер-лейтенанту Хлопову требовались здоровенные молодцы в  его саперный и мосто-строительный батальон. Капитану Зиберту – знающие  автомобили. Танкистами и бывшими трактористами он также не брезговал.
Подполковник Галкин (он же Г. Анисимов) подбирал людей только по ему одному известным качествам.
«Где родился?»
«Село Больше-Лаврово, Козловского уезда».
«Откуда был призван?»
«Город Каргополь».
«Что туда занесло?»
«Раскулаченные  мы. Тятьку в 30-ом забрали, мне всего одиннадцать лет было. А нас с  мамкой да еще три сестрички и младшего братика, выслали в Каргополь».
«Хлебнули советской власти?»
«Хлебнули, гражданин начальник!»
«Я  тебе не гражданин, солдат Смагин. Я – подполковник. Изволь, голубчик,  так меня и называть, как полагается: господин подполковник».
«Слушаюсь, господин подполковник».

Предложение  о переходе на сторону немцев принималось с охотой. Наголодались и  нахолодались солдатики. Да еще стали гонять их на работы. Рабочие  команды строили дороги, разгружали вагоны, копали котлованы под бетонные  капониры. Лопата да кирка в руки, черпай больше, кидай дальше. А  силенок-то и не осталось. И те, что остались, убывали с каждым днем.
--«Где родился?»
--«В Москве».
--«Образование?»
--«Незаконченное средне-техническое».
--«Откуда был призван?»
--«Из Харовска. Вологодская область».
--«Как туда попал?»
--«Выслан как ЧСИР».
--«ЧСИР?»
--«Член семьи изменника родины».
--«Кто в семье был изменником родины?»
--«Отца в 38-ом забрали. Работал на Метрострое. Бригадиром. Кто-то донес».

Георгий  Анисимов слушал эти безхитростные исповеди и, наверное, впервые в жизни  не находил в своем сердце ненависти. Удивление было, недоверие было,  опаска была, но не ненависть. Потому что где жалость в сердце, там  ненависти места нет.
«Василий Панкратович Макушкин. Рядовой. Безпартийный... Семейный...»
«Образование какое у тебя, Макушкин?»
«Четыре класса, господин офицер! Мы из Калязина».
«Колхозник?»
«А  что ж поделаешь? Приказали все свести на обчественный двор, вот свели и  коровушку, и жеребца... Я сам по лошадиной, то ись гужевой части... А  детишков жалко было. Да и бабу мою, она из соседнего Кашина, хворает  все. То зерна в карманы насыплешь, то яблок нарвешь, вот живем...»

За  три недели набрал себе подполковник Галкин семьдесят человек. Ездил в  Могилев, в Смоленск, в Витебск, выезжал на передовую, за Вязьму. Снова  встречал голодные взгляды отощавших людей. Во всех этих ауфлагах,  дулагах и шталагах тысячи и тысячи бывших красноармейцев. Они бродили по  колено в грязи между бараков и землянок. Сидели на ящиках, бревнышках,  на тряпье, на клочьях соломы. Искали друг у друга вшей. Затягивались  «козьими ножками», которые лепили из обрывков газет, обильно слюня края.  Тянулись грязными пальцами за сигаретами. Хватали кусок хлеба и  убегали.

И снова этот запах, эта удушливая вонь перепрелой  человеческой кожи. Многие в парше, струпьях, язвах, с сочащимися  сукровицей ранами.
Отобранных подполковник Галкин привозил в Оршу.  Здесь их вели в баню, стригли, кормили, давали чистую одежду и обувь –  огромные запасы советского обмундирования были взяты при наступлении.  Здесь пленные отсыпались. Потом снова неспешный, внимательный разговор.  Не допрос, а именно беседа. Глаза в глаза. Сердце слушало другое сердце.

И  открывались бывшие красноармейцы перед подполковником Галкиным. Точно  своего узнали. Рассказывали все, как на духу. У каждого в семье аресты,  урон, разорение, голод, болезни, смерть. Раскулаченные, оклеветанные,  арестованные по доносам, советской властью битые, почти убитые.  Подполковник был уверен, эти будут драться с большевиками.

Вскоре  батальон Левина насчитывал около четырехсот человек, собранных по  многим лагерям. Многие были рады переменам в судьбе. В  учебно-тренировочных лагерях их кормили по нормам немецкой армии: мясо,  крупы, овощи, масло, сыр, яйца, настоящий кофе, хлеба – сколько в брюхо  влезет.
Они спали на койках с матрацами, а не на барачных нарах и не  на прелой соломе, наваленной в грязь. Но главное, офицерами у них вдруг  оказались... русские. А потому словно бы старая, добрая, щедрая,  богатая Русь вернулась для них.
«Батальо-о-он, слу-ушай! На молитву – шапки долой!»
И выходил старый узловатый, словно из мореного дуба выдолбленный, с белой, легкой, как пух бородой, монах, отец Серафим:

«Господи, к тебе припадаем...»

Был  отец Серафим в звании унтера еще на Русско-японской. В Великую вышел  прапорщиком. Получил штабс-капитана в Гражданскую, был командиром  пулеметного взвода. Оставлял поверженную Россию через Польшу, в составе  корпуса генерала Бредова. Стал монахом в Италии, отправился пешком в  Святую Землю – дал обет такой. С одной котомкой, в которой было лишь  старенькое Евангелие да фляжка с водой, да три-четыре сухаря. Ходил  потом по святым местам Сербии, Греции, Болгарии, добрел до святого града  Константинополя. Там много молился. Пешком же вернулся в свой Бари, к  любимому Николе-Угоднику. Опять молился, выращивал помидоры, ловил рыбу,  и снова молился. А услышал, что советская граница взломана, тут же  подхватил свою котомку: домой пора!

«Господи, спаси и помилуй люди Твоя!»
Война  катилась все дальше, на восток. Немецкие танки утюжат Можайск, рвутся  дальше, к Москве. Взяты Харьков, Брянск, Орел, Курск, Сумы. Взят Крым.  Немецкие войска под Ленинградом. Почему не входят в город, непонятно. На  немецких картах он обозначен по-старому: Санкт-Петербург. Красивое  название. Много начудил Петр Первый, но город-столицу отстроил  удивительный. И имя дал ему созвучное – город Святого Петра.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Все материалистические надежды на возвращение русской власти с помощью  своей и зарубежной воинской силы довольно таки быстро рухнули.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened