graf_orlov33

Categories:

Душевный дискомфорт Павел Пырков

 о 1970-х гг.: Ложь страшная везде"

Павел  Петрович Пырков (1941-2017). В 1970—1980-е годы работал в  психиатрической больнице № 14 Красногвардейского района Москвы и в  психоневрологическом диспансере № 10. 

На одну зарплату  прожить было нельзя: оклад — 70 рублей. Приходилось работать на полторы  ставки. И вот после своей основной работы еще идешь в другое место, на  три-четыре часа. Так что рабочий день длился с восьми утра до девяти  вечера. Плюс дорога. Так что на культуру оставались только выходные. Но  на вторую работу можно было идти только с разрешения «общественного  треугольника» основного места службы: партком, местком и администрация.  Обсуждают, унижают, анализируют твое поведение, а потом: ну ладно уж,  разрешим ему после работы еще поработать... В кафе мы не ходили, в  рестораны тоже. Это было не по карману. Но заходили в кафетерии — такие  забегаловки, где кофе стоил пять копеек, десять копеек. Или любили  попить водички из автомата — три копейки с сиропом, одна копейка — без  сиропа. Машины эти работали на хороший удар кулаком.

ДЕФИЦИТ

Я  помню талоны на одежду в семидесятые. Чтобы купить дубленку, выдавали  на 40 человек один талон, и мы тянули жребий. Однажды мне повезло. Но  как потом прийти в ней на работу? Позор. Зависть. На тебя все смотрят  как на врага. Так и провисела дубленка дома, в шкафу. Помню, жене выпал  талон на палас, и мы заняли денег и поехали в Бибирево. Выбирать было не  из чего, рисунок был один только. Отрезали нам два на три метра, и  около магазина — толпа желающих, приехавших с юга: мы дадим денег в два  раза больше, отдайте палас! Но мы не согласились. И пока везли этот  палас в метро, к нам все время приставали: продайте, продайте... Очень  унизительно было, неприятно. В начале перестройки профессора стояли в  очереди за ботинками в магазине «Лейпциг». Долго стояли, часа три. А  когда зашли — выбрать нечего было, нужные размеры закончились.

У  меня лечилась одна директорша универмага, и однажды она мне позвонила и  сказала, что завтра к ним поступят кожаные перчатки, то ли чешские, то  ли венгерские. Говорит, я вам оставлю. Я к ней приезжаю, и она в  кабинете из-под сейфа, с пола достает перчатки. На второй день я,  радостный, иду в поликлинику на работу, кладу перчатки в наружный карман  пальто, Сдаю в гардероб. После смены пальто получаю — а перчаток нет.  День всего походил в новых перчатках. Скандал не устроил, да чего там...  Все из-под полы покупали. Мне пациент рассказывал: ему нравился рок, и  вот он купил из-под полы у спекулянта пластинку, последние деньги отдал.  Пришел домой, поставил — а там речь Брежнева. Он в ярости выбегает на  балкон, кричит что-то, топчет, давит пластинку — и его забирают. За  оскорбление власти.

ПАРТИЯ

В партии я не был, не хотел.  Мне не нравилась эта идеология: была большая разница между тем, что  партия говорила, и тем, что она делала — спецмашины, спецзаказы,  спецсанатории, оборудование шикарное в партийных больницах, — словом,  спецжизнь. Многим членство в партии нужно было для карьеры: например,  аспирантам, у которых скоро защита. Кому-то нужна была квартира, а быть  членом партии при распределении жилья — дополнительный плюс.  Протестовать невозможно было. Мы все были воспитаны на  марксизме-ленинизме. Если будущий врач не сдаст шесть экзаменов по  общественным наукам, не получит диплома. Но душа этого никак не  принимала... Я не верил ничему, что они говорили, печатали. Я считал,  что все вопросы по управлению экономикой вполне могли решаться Совмином:  там были специалисты, отраслевики...

В Мавзолее был один раз —  студентом. Вижу — все идут, огромная очередь. Я встал. Надо же  посмотреть хоть раз. У меня оказалось свободное время, а в кейсе всегда  лежала книжка. Пока дошел, прочел страниц 200, кажется. Зашел,  посмотрел. Мне, как врачу, смотреть на труп уже тогда было неинтересно.  Помню чувство жалости: ну что ж его не похоронят никак... Интерьер  посмотрел, охрану. А сзади подталкивают: не стой, не останавливайся...  На демонстрации я ходил. Там заставляли флажками махать, и вот  стараешься, чтобы флажок тебе не достался. Не хотелось его нести, потом  еще ехать с ним... Врачам не давали отгулов за демонстрацию, видимо,  считалось, что мы так проявляем свой патриотизм...

Однажды мне  нужно было попасть в одно место, и я решил поехать на троллейбусе. Мы  проехали Институт педиатрии, Черемушкинский рынок, а дальше начинается  Ленинский проспект. Так нас заперли в троллейбусе на четыре часа!  Какой-то король проезжал. Жара, окна закрыты, троллейбус битком набит  народом — и никого не выпускают: вдруг ты террорист, специально  подкрался? Вся дорога забита машинами, все сидят, молчат, ждут. С тех  пор я всегда избегал этого маршрута... Про диссидентов я знал: у меня  был приемник «Рекорд», слабенький, но он ловил и «Голос Америки», и  «Свободу». Я услышал «20 писем другу» Светланы Алилуевой, услышал о  Солженицыне — что его посадили несправедливо. И помню публикацию в  «Правде» — вырванные фразы, оборванные цитаты из «Августа 1914 года».  Это был полный разнос, обвиняли в антисоветчине. Мол, автор не достоин  жить на свете.

Было очевидно, что высылка несправедлива. Но я  понял, что там он спасется — это лучше, чем превратиться в лагерную  пыль. Я застал пациентов, которых психиатры спасли от сталинского  ГУЛАГа. Эти люди десятилетиями находились в больницах, но они не  производили впечатления душевнобольных. Я в те годы был студентом,  ничего в психиатрии не понимал, но эти пациенты очень отличались от  остальных. Среди них были художники, они писали огромные полотна.  Наверное, были и писатели. Но писать им не разрешалось... Самиздат ко  мне не попадал. Мне только дали на два дня ксерокопию «Доктора Живаго»,  но трудно было прочесть за такое короткое время. И еще я читал «Один  день Ивана Денисовича».

На работе я был осторожен. Если кто-то  что-то говорил, это сразу становилось известно парторгу. Этот парторг  решал, пускать вас в Варшаву, например, или нет. А я ни разу не был за  рубежом. Поэтому на работе я особенно не разговаривал — а то парторг еще  сочтет, что ты политически незрелый, много говоришь... Да и некогда  было разговаривать: ты постоянно в палате, диалоги с пациентами,  оформление документации. Очень мало свободного времени... Так что дома  было одно, а на работе — совсем другое. Душевный дискомфорт был  постоянным. Ложь страшная везде. У меня отец погиб под Калугой в феврале  1943 года, написали: «Без вести пропал». Как это? Он что, молекула? Там  же командиры были... Лозунг «Никто не забыт» был сплошным лицемерием.  Отца моего забыли сразу же после боя...

Расслабляешься, когда  уезжаешь с детьми за город, на природу. Или когда «культурно отдыхаешь».  Культура не была частью жизни каждого человека. Один может футбол  смотреть два часа, а я этого никогда в жизни не делал. Я не понимаю  этого кайфа. Футболом надо заниматься, а не смотреть. Если есть время —  лучше встань на лыжи и покатайся полтора часа. Мой кайф был в том, чтобы  увидеть новое.

КИНО

На Старом Арбате был кинотеатр «Наука  и знание», где-то между Вахтанговским театром и МИДом. Там шли очень  интересные документальные фильмы, билет стоил 10 коп. Каждые три дня —  новый фильм: исторический, познавательный. А в подвале кинотеатра был  дешевый буфет: три копейки чай, десять копеек булочка. И если я  оказывался в тех краях, то обязательно заходил. Я помню, как на  территории ВДНХ слева была круговая кинопанорама. Круглый зал, вокруг 20  или 30 огромных экранов, и на них проецируется фильм. Ты стоишь в  центре этого зала и будто становишься участником фильма. Например,  показывают, как машина едет по городу. И чувствуешь себя так, будто  сидишь в этой машине. Вдруг — красный свет. И все зрители дружно делают  шаг вперед, «чтобы удержаться».

Суперэротичный фильм был «Мужчина  и женщина», его показывали в кинотеатре «Мир» на Цветном. Мы очень  долго стояли в очереди за билетами... А перед этим вышел на экраны  «Человек-амфибия»: там были очень интересные подводные съемки. У меня  родственник работал в Госкино, так что была возможность ходить на  официальные программы кинофестивалей. Я смотрел по четыре фильма в день.  На время фестиваля я оставлял работу по совместительству, и с шести  вечера до часу ночи смотрел кино. Однажды рядом со мной оказались Сергей  Герасимов с супругой. Они проговорили весь фильм: обсуждали, как  играют, как надо — не надо... Конечно, они мне мешали, но было очень  интересно смотреть на их реакцию. А впереди сидел Даль Орлов. И я на тех  фестивалях понял, какой это труд смотреть фильмы, и еще общаться,  обсуждать. Изо дня в день, 12 дней.

А меня эти фильмы привлекали  еще и видами заграничной жизни. Когда ни разу не был в чужой стране, а  видишь только снимки из газеты «Правда», как бомжи ищут что-то около  мусорных контейнеров, или демонстрации... И тут нам показывают настоящий  Париж: пактам народ ходит, во что одет, как они на лужайках, на газонах  лежат, из бутылок пьют, никто ни с кем не ругается... Это было  симпатично, приятно смотреть. Улицы чистые. Очень отличалось от нашей  реальности. А у нас, я помню, попробуй зайти в метро в трениках — тут же  мент остановит: почему одежда не соответствует? О шортах и говорить  нечего. Попробуй пить из горла воду, тут же тебе сделают замечание:  мол, нарушаете общественный порядок, гражданин! И ни в одной стране,  кроме нашей, я не видел бородатые от объявлений стены и столбы.

КНИГИ

Помню,  как сложно было подписаться на приложение к журналу «Огонек»: тоненькие  белые книжечки, серия «Библиотека “Огонька”». Подписка была ограничена,  и преимущество имели те, у кого была подписка на сам журнал. И вот  подписываешься на «Огонек» и становишься, уже с квитанцией, в очередь.  Объявляют, что подписка будет в такой-то день. Приходишь — нет подписки.  И ходишь потом каждый день, узнаешь: началась подписка или нет. И если  повезет, получаешь квитанцию на получение нескольких брошюрок. Чтобы  получить подписку на книги через магазин, то ночуешь около магазина,  зима, лето — неважно. Он открывается утром в 10.00, и если ты попал в  число первых десяти-двадцати человек — тебе повезло. Идешь с паспортом,  оформляешь предоплату, получаешь квитанцию.

И потом ждешь  извещение с почты. После на почте доплачиваешь — и тебе вручают том. Я  читал три-четыре газеты: «Правду», «Социалистическую индустрию»,  «Литературку». И «Неделю». Ее почему-то нельзя было выписать, так что мы  ходили «ловить» ее к киоску. В каждый киоск привозили 10—15 штук, в  определенный день после обеда ты идешь к «Союзпечати» и ждешь. Всегда  было шесть-семь таких желающих. Такая радость была, если удавалось  купить. А то еще могли в этот день не привезти... Собираем, упаковываем  макулатуру: газеты, пакеты, коробочки распрямляем. Связываем. Несем.  Приходим — пункт закрыт, почему — неизвестно. Но «Женщину в белом»  Коллинза за 20 кг макулатуры я все-та- ки получил. У меня дома около 4  000 книг. Библиотека. Я покупал альбомы по искусству— по 15, 25 рублей.  Выкраивал как-то. Но рестораны, кафе, такси — это было уже не для меня.  Покупал всегда две-три книги. Одинаковых. Привычка была. Потом их дарил.

ТЕАТРЫ

В  театры я ходил смотреть на артистов. Сама театральность меня не очень  привлекала, все казалось ненастоящим, не про жизнь. Я смотрел «Турандот»  в Вахтанговском с Яковлевым и Борисовой, смотрел Смоктуновского во  МХАТе, Менглета и Папанова — в Сатире. На Таганке посмотрел три  спектакля, но Высоцкого на сцене не видел. Зато я все вещи прослушал в  Кремлевском Дворце съездов: билеты по 50 копеек, почетный балкон. Самые  дальние места, зато отличная акустика и все видно.

ВЫСТАВКИ

Однажды  я попал на выставку гравюр XVII века. Так я получил такое  удовольствие... Я же нигде их до этого не видел! Глазунова первый раз  посмотрел в Манеже в 1973 году. Огромную очередь отстоял. Еще поразили  выставки Коненкова и Пластова. А на «Джоконду» я не попал. Я ее позже  посмотрел в Лувре. Почему ходил? Душе нужна пища. Душе хочется  красивого. Скульптура Микеланджело — реальная, близкая, понятна. Чтобы  понять сюрреализм, нужно затратить много душевных сил, долго на эти  картины смотреть невозможно. Мне же всегда нравилось красивое и  реалистичное искусство, оно для меня и понятней, и приятней.

МУЗЫКА

Мы  все время слушали классику на пластинках. Чайковский, Шопен. И на  концерты ходили. Мне очень нравился гитарист Иванов-Крамской. Один раз  случайно увидел его афишу, пошел — и очень понравилось. Однажды я попал  на концерт Мирей Матье. Первое отделение она пела, а второе было отдано  французскому варьете. Это было роскошное зрелище, и главное —  неожиданное. А на Анну Герман не попал. Она прилетала в Москву, была уже  после травмы, и у меня было два билета... Но как раз в это время  приехал мой друг из Гродно, и я ему билеты отдал. Кто же знал... Она моя  любимейшая певица. Я часто приглашал актеров и певцов к пациентам в  больницу. Сначала сам шел на концерт, и если мне нравилось, то шел за  кулисы и приглашал провести сеанс музыкального лечения. Безплатно. И  никто никогда не отказывался.

Текст приводится по изданию:  Дубнова М., Дубнов А. Танки в Праге, Джоконда в Москве. Азарт и стыд  семидесятых. — М.: Время, 2007. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened