graf_orlov33

Семейное предание Брежневых о коллективизации и репрессиях

 в изложении Любы Брежневой

[The  World I Left Behind, 23]


 ... В 1926 г., сдав выпускные экзамены,  Леонид получил распределение на работу в районе Курска, где его рабочие  обязанности включали сбор и проверку образцов почв в сельской местности и  составление карт для осушения заболоченных территорий и обводнения  засушливых. По временам его работа приводила его на  родину его семьи – в деревню Брежнево, где все еще жили его дед Яков и  бабка Степанида. ... В 1927 г., на следующий год после того, как Леонид  обосновался в Курске, на всю Россию обрушилась кампания по лишению  собственности тех крестьян, которых изображали алчными эксплуататорами –  кулаками. Дни бесчисленных людей, тяжко трудившихся день и ночь, чтобы  приумножить свой достаток, были сочтены. Эта безсмысленная, кровавая  кампания отняла миллионы жизней и вырвала с корнем навык и желание людей  работать на земле – потеря, не исцеленная по сей день. ... По  призыву партии фабричные рабочие – 25 тысяч только за один 1930 год –  отправились в сельскую местность, чтобы создавать колхозы. ... В  действительности они шли от деревни к деревне неистовым грабежом.  Прикрываясь задачами помощи голодающим детям Ленинграда и других  городов, они в кровь избивали зажиточных крестьян в сельсоветах, требуя,  чтобы их провели к припрятанному зерну и скоту. Они были убеждены в  правоте своего дела: «искоренения капитализма на селе и создания  социалистического сельского хозяйства». Кампания разожгла ураган  страстей среди самих сельчан, поскольку батраки, подстрекаемые  городскими рабочими, отводили на своих нанимателях свое недовольство  против них. Это служило оправданием, чтобы без смущения грабить своего  соседа; семьи кулаков лишались всего своего имущества, вплоть до одеял,  которые срывали с их спавших детей. В позднейшие годы Леонид рассказывал  своим родственникам о многом, что он ему привелось видеть и слышать в  ту пору. Один курский партийный функционер написал ему в письме: «Сердце  радуется, как мы разбираемся с кулаками. Мы все делаем по последнему  слову политического курса: мы их раздеваем догола, отбираем их скот,  мясо, инвентарь и все прочее имущество». Сообщения и рапорты,  приходившие из разных частей Курской области, обсуждались на митингах,  проводившихся в Курске. В пример для подражания ставились телеграммы  вроде такой: «В ночь [25] на 14 ноября кулаки были ликвидированы как  класс в деревне такой-то, и в ближайшие дни то же ожидается в других  деревнях». Другая телеграмма, еще более чудовищная, гласила: «Кулаки  были полностью ликвидированы как класс между пятью вечера и семью утра».  Несмотря на принудительные поставки зерна на продажу и экспроприации,  крестьяне утаивали свое зерно, иногда с молчаливого согласия местных  коммунистов, и немалая часть из него перегонялась на самогон. Крестьяне  также начали забивать свой скот, чтобы не просто лишиться его в пользу  государства; в 1930 русское крестьянство, [именно из-за этой] отчаянной  ситуации, потребило больше мяса, чем когда-либо ранее.
Безумная  кампания накрыла и родину семьи Брежнева. В прокуренном зале сельсовета  организовывали пятерки из бедняков, батраков и комсомольцев. Их задачей  было идти от дома к дому, конфискуя «предметы роскоши».
На бурных  собраниях те, к кому приклеили ярлык кулаков, спорили со своими более  бедными собратьями: «Давайте, вступайте в колхозы, если хотите быть в  голоде и холоде» - говорили они. Толмачев, зажиточный отец Насти, в  которую Леонид был в свое время влюблен, обычно предостерегал: «Не  слушайте агитацию коммунистов. Они мягко стелют, да жестко спать будет».
Иногда  Леонид, посещая Брежнево в связи со свой работой землеустроителя,  спорил с этим: «Вы неправы, землю надо сделать общей. Запашку и посев  будут производить трактора. Коровы будут пастись на колхозных пастбищах.  Молоко купите в деревенском магазине, и потребности всех будут  удовлетворены».
Старший брат Насти, сверстник Леонида, отвечал на  это, бывало, непристойными жестами. «Потише, не распаляйся!» - говорил  тогда Толмачев сыну. Сам он выставлял собственные аргументы против  Леонида, который тогда был еще комсомольцем и, опять-таки – на тот  момент - искренне верил в коллективизацию сельского хозяйства. «Почему я  зажиточен, по-твоему? Потому что голова есть на плечах. Ну так на меня  твой совет и будет нападать. А погляди, кого вы выдвинули и выбрали –  Степку! Он свое-то хозяйство наладить не мог, а теперь вы ему  поручили всю деревню. Горькими слезами будете плакать, когда вашим детям  есть будет нечего!»
С тяжелым сердцем уходил Леонид после таких  собраний. Сперва [его дед], Яков Максимович бывал рад, видя, что его  внук работает на селе и наезжает в Брежнево. Но потом его отношение  изменилось. Воспитанный на христианских заповедях, он не мог примириться  с участием Леонида в организованном бандитизме. Он молча глядел на  внука, когда тот возвращался с собраний. Вечером начинались споры: «Чего  вы в конце концов добиваетесь? Вы как грабители, которые ни перед чем  не останавливаются. Но ты мой родной внук. Дай мне сначала умереть с  миром, тогда уж грабь и разбойничай, сколько тебе совести хватит». –  «Дед, мы не просто отбираем, - отвечал Леонид, - мы еще и  перераспределяем беднейшему крестьянству, ты что, не понимаешь?» «Я не  желаю такого понимать. Все, что я знаю – это вы берете чужое и жнете,  где не сеяли. Бог накажет».
У Якова Максимовича были твердые взгляды и  на многие другие предметы, правда менее пророческие. Он уверял Леонида,  что «если начнете тракторами пахать, потеряете мужскую силу, с  женщинами любиться не сможете!».
Вечерние споры затягивались. Видя,  как мужчины машут руками и кричат в лицо друг на друга, Степанида,  жалевшая обоих, старалась играть роль примирителя. Но близость,  соединявшая прежде деда и внука, ушла навсегда.
В позднейшие годы в  Москве, когда заходила речь о коллективизации, Леонид Ильич иногда  рассказывал про Степку, крестьянина из деревни рядом с Брежнево. До  Революции он был одним из самых бедных мужиков, был известен за лентяя,  буяна и пьяницу. Из жалости к его маленьким детям односельчане оставляли  мешки с зерном у его ворот по пути обратно с мельницы, но Степке было  даже лень их забрать самому. Соседи посмеивались или хохотали, видя, как  его дети, суетясь как муравьи, волокут эти мешки в амбар. Степка  продавал часть зерна, чтобы купить выпивки. Дома он, качаясь,  валился за стол – единственный предмет обстановки у него – и ударял по  нему кулаком, вопрошая: «Кто тут хозяин?» Все его дети, грязные и  полуголые, должны были вскакивать с ответом наготове: «Ты, ты, батя!»
Когда  началась коллективизация, Степка каким-то образом сумел с удивительной  быстротой протрезветь, как раз вовремя, чтобы стать активистом и,  наконец, председателем колхоза. Переходя из дома в дом, он насмехался  над, плачущими и хватающимися за свои скромные пожитки женщинами: «Мы  вам попробуем помочь, не горюйте, будет у вас другое одеяло –  обобществленное одеяло длинной в километр, вот что! Кровати и столы тоже  обобществим». В ответ на попреки женщин он угрожающе прищуривался:  «Любой, кто против колхозов – враг Советской власти и друг Керзона!»
Леонид  отчетливо вспоминал один пасмурный ноябрьский день, когда он прибыл в  Брежнево, «чтобы на минутку заскочить к деду», как он любил говорить.  Помыв руки, он сел за горшок гречневой каши, от которой шел пар. Рядом  стояла крынка молока с пенкой. Яков считался середняком и сохранял  корову. Лишь позже середняков выслали валить лес в Сибири вместе с  кулаками. Деда и бабку Леонида, которым было под восемьдесят, не выслали  из-за их возраста.
«Леня, - сказала его бабушка, отрезая ломти  хлеба, - сегодня Степка собирается конфисковать имущество Толмачевых.  Неужели никому нет до этого дела? Им надо кормить внуков. У меня мороз  по коже, когда я об этом думаю».
Леонид вcкочил и выбежал из дома.  Ворота во двор Толмачевых были распахнуты. У амбара стоял младший сын,  брат Насти. В разорванной рубахе, бледный и босой, он размахивал перед  собой вилами, повторяя как не в себе: «Кто подойдет, убью!»   Толмачев, растрепанный, с дикими глазами, пытался пробиться к сыну.  «Пустите меня, - кричал он, - или моему сыну в тюрьме пропадать!» Но  батраки его удерживали.
Когда молодого смутьяна усмирили и связали,  «красные» выгнали перепуганных женщин из дома и начали тащить все  ценное, что могли найти. Глава семьи стоял поодаль, скрипя зубами и  кряхтя, как от боли. Его дочь Настя стояла рядом с ним с ребенком на  руках, глядя на своих разорителей с нескрываемой ненавистью. Леонид  смотрел несколько минут, повернулся и ушел.
Наутро последовали  распоряжении о выселении. Толмачев умер от сердечного приступа по  дороге, а вся его семья, включая маленьких внуков, была выслана в  Сибирь, землю, ставшую братской могилой для десятков тысяч крестьянских  семей, как менее десяти лет назад – для бесчисленных казачьих.
Перед  Революцией 1917 года волостных полицейских иногда посылали взыскивать  податную недоимку по деревням. Посреди крика и плача они изымали  кое что для продажи c аукциона [в счет недоимок] … Но даже в те  мрачные дни власти никогда не опускались до систематического варварства  лет коллективизации: они никогда не забирали зерно, картошку, последнюю  лошадь крестьянина, женскую одежду, инвентарь или домашнюю утварь.
Трагическая  ирония заключалась в том, что значительная часть зерна, конфискованная  при коллективизации, сгнила в элеваторах, клубах и запустевших к тому  времени зданиях усадеб бывших помещиков. Зерно губили в то самое время,  когда голодающие дети массово умирали.
Сидя в своем учреждении в  Курсе, Леонид мог особо не задумываться над информационными бюллетенями,  которые он читал: цифры и рапорты относились к каким-то посторонним  людям, которые его не интересовали. Но когда его землеустроительная  работа вела его от деревни к деревне, он видел семьи, такие же, как  семья Толмачевых, у которых отнимали все от инструментов и  ложек до  женских юбок. Проводя в детстве летние месяцы в Брежнево, он бывал в  домах тех, кого сейчас клеймили как кулаков, играя с их детьми и не видя  от них ничего, кроме добра.
Их объявляли алчными кровососами, ну, а  Толмачев? Несмотря на все несогласия между ним и Толмачевым, Леонид знал  его как доброго человека и хорошего соседа его деда Якова Максимовича.
Леонид  Ильич уехал из Курска в конце 1927 года, получив назначение  землеустроителем сначала в Белоруссию, в окрестности Орши, а потом на  средний Урал.

В 1927 году под  лозунгом «Кулаки – бешеный враг советской власти» развернулась  антикулацкая кампания, безсмысленная, кровавая, унесшая миллионы жизней.
Леонид  разъезжал по селам, видел, как изымали из кулацкого и середняцкого  хозяйства ухваты, столовые ложки, бабские юбки, как, нимало не смущаясь,  приходили грабить своих соседей, обирали одежду, утварь, срывали одеяла  со спящих детей. Видя своими глазами, как проходит кампания  коллективизации, он мало-помалу начал понимать, что идет самый настоящий  разбой. Леонида коробила дикая жестокость, разнузданность и самодурство  уполномоченных по раскулачиванию. Он не мог смириться с тем, что,  прикрываясь политическими идеями, председатели наживались на барахле,  спекулировали чужим горем. В самый разгар коллективизации Леонид уехал  из Курска на Урал. Там, в Бисертском райрне Свердловского округа, он был  избран народным депутатом. С этого началась его политическая карьера.

 … Средний Урал. Некоторое  время он жил в Свердловске (Екатеринбург), снимая угол в кухне у семьи  бывшего царского генерала. Старик не получал пенсии, и он и его жена не  могли работать, не только из-за возраста, но и потому что они были  «бывшими», то есть людьми из высших классов царского времени. Их  собственная комната была маленькой, но уютная, забитая книгами и старыми  фотографиями. Леонид, по характеру участливый и отзывчивый, быстро  подружился с этой семьей. Вечера он проводил со своими  квартирохозяевами. Генерал был вежлив, но неразговорчив и крайне  осмотрителен. Леонид, несмотря на все, что он видел, пытался склонить  старика на сторону дела социализма, описывая в ярких красках «блестящее  будущее, уготованное России». Генерал не возражал прямо, но переходил на  сугубо формальное обращение и напоминал Леониду о своем возрасте –  намек на то, что пора в кровать. В 1937 году, когда превратности судьбы  привели Леонида обратно в Свердловск, в ту же самую маленькую квартирку,  генерал уже был жертвой той самой волны террора, от которой бежал тогда  Леонид. Подробности этой истории надо привести чуть позже.
Именно в  Свердловске по-настоящему началась политическая карьера Леонида. По  возрасту он должен был выбыть из Комсомола. Следующим логическим шагом  было вступление в Коммунистическую партию, чьи ряды росли как на  дрожжах. Даже люди искусства и науки вступали в партию. Культурные и  талантливые мужчины и женщины, обогатившие страну своими знаниями и  открытиями, представали, трепеща, перед еле грамотными  кузнецами,  чернорабочими и домохозяйками, отвечая на вопросы о таких важных вещах,  как ошибки правых уклонистов, задачи партии и значение недавнего пленума  ЦК. Членство в партии влекло за собой и некоторые помехи, члены партии  должны были платить ежемесячные взносы до конца жизни, даже из скудных  пенсий. Они также должны были присутствовать на смертельно скучных  собраниях. Леонид вспоминал как-то трюк, к которому прибег его старый  друг: перед началом митинга он нарисовал пару раскрытых глаз на бумаге и  приклеил их изнутри к стеклам своих очков. После этого, попросив своего  друга толкнуть его в бок, если он начнет храпеть, он мог себе позволить  спать. Леонид страшно сожалел, что сам он не носит очки. 

Автоматически по возрасту  выбыв из комсомола, Леонид подал заявление о принятии его в партию.  В то время всем хотелось получить вожделенный билет, открывающий  дорогу в будущее. Правда, за блага, предоставляемые партийным,  приходилось платить не только партийными взносами, но и отсиживать на  собраниях и выслушивать галиматью, которая у нормального человека  ничего, кроме головной боли, вызывать не может. Леонид Ильич как-то со  смехом рассказывал, что один его старый приятель, вынужденный отсиживать  на собраниях, придумал умную штуку: нарисовал глаза, приклеил их с  внутренней стороны очков и, нацепив их на нос, мирно спал на всех  заседаниях, прося Леонида толкать его в бок, если он увлечется и начнет  храпеть. Генеральный секретарь очень сожалел, что у него хорошее зрение.
В 1931 году он вернулся в родной город Каменское…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened