graf_orlov33

Categories:

Семейное предание Брежневых о коллективизации и репрессиях

Часть II продолжение The World I left Behind, 30]

...очки.
В  позднейшие годы, говоря о допросе, который ему пришлось выдержать после  подачи заявления в партию, он нервно вспоминал обсуждение его  морального облика и то, как он обеспокоенно старался при этом обсуждении  втереться в доверие комиссии. Когда это испытание закончилось, он вышел  в коридор ждать решения комиссии, дрожа и глотая валидол, чтобы  успокоить нервы.
В 1929 он был принят кандидатом в члены партии. Он  был также избран народным депутатом от Бисертского района Свердловского  избирательного округа. Но прошло больше года, прежде чем Леонид, к тому  времени вернувшийся в свое родное Каменское, получил наконец партбилет.
Почему  Леонид вступил в партию так поздно, - учитывая, что детям рабочих  полное членство предоставлялось через шесть месяцев после приема в  кандидаты? Российские политические историки все еще спорят об этом. Один  диалог, который я подслушала в начале 60-х, дает ответ на этот вопрос. Я  тогда была студенткой и приехала в Москву с отцом. На одной  [приятельской] встрече люди начали рассказывать друг другу, как давно  они уже в партии. Кто-то спросил Леонида, почему тот вступил  сравнительно поздно. Он ответил: «Тогда творилось такое, что я не мог не  сомневаться, а вступать ли в эту партию вообще. Тогда было слишком  много коммунистов по названию, вовсю компрометировавших доброе имя  партии» (The way things were, I had to have second thoughts about being  in the party. There were too many so-called Communists blatantly  disgracing the party's good name at the time). В последующие годы я не  раз слышала и от самого Леонида, и от других родственников, [31] в какое  отвращение его привели дикая жестокость, беззаконие и тупое упрямство  проводивших антикулацкие кампании, в какое негодование его приводило то,  что председатели сельсоветов обогащались, используя политическую  идеологию как прикрытие, чтобы извлечь выгоду из чужого несчастья. Когда  Леонид состарился сам, он часто вспоминал своего деда-крестьянина Якова  Максимовича – человека, который жил своим умом 95 долгих лет, и горько  раскаивался, что не внял [тогда] его словам.
К 1931, когда Леонид Брежнев воссоединился со своей женой Викторией и двухлетней дочерью Галиной [в Каменском]...
....

  …Весной 1943, на первом году их [Якова Ильича Брежнева и Елены, матери  автора, из белоказаков] сожительства, Якова Ильича пригласили на работу в  НКВД. Его социальный облик выдвигал его в первый ряд кандидатов в  служащие госбезопасности: он вышел из рабочего класса, был членом  партии, а его брат был партийным функционером. Он вернулся домой в  мрачном состоянии духа и спросил совета у Елены. «Откажись, - ответила  она. – Они посылали моего отца из тюрьмы в тюрьму, они убили моего деда и  всех моих дядьев, а сейчас они хотят, чтобы ты на них работал? Они тебя  заставят допрашивать, пытать, разбойничать, отправлять невинных людей  на смерть. Ты не можешь такого делать, Яша». Яков согласился.
В тот  вечер он рассказал Елене, как его собственный брат едва ускользнул от  НКВД, осенью 1937 года. В то время Леонид был зампредисполкома горсовета  Днепродзержинска. Поздно ночью его приятель и сосед, работник НКВД,  прибежал к ним и предупредил, что в эту среду за ним должен прийти  «черный воронок».
Не тратя время на раздумья, Леонид уехал в  ближайший Днепропетровск, где использовал свои партийные связи, чтобы  сесть на самолет в Свердовск. Там он спрятался в квартире вдовы  того генерала, у которого останавливался когда-то, в начале десятилетия.  Сам генерал к тому времени был арестован и расстрелян НКВД, и его вдова  предоставила Леониду убежище с величайшим риском для собственной жизни.  Долгими осенними вечерами они сидели вместе в крохотной кухне, вдова  генерала и будущий генеральный секретарь КПСС. Их разговоры были  медленными и стесненными. Каждый старался переубедить другого – без  успеха. Леонид защищал партию, утверждая, что несмотря на временные  «эксцессы», есть и некоторые хорошие коммунисты. «Почему-то так вышло,  Леня, что я ни одного такого не встречала» - обычно отвечала она. Через  два или три месяца приятель, предупредивший Леонида о том, что его  должны арестовать, прислал телеграмму: «Возвращайся, все в порядке». На  прощание женщина, спасшая Леониду жизнь, вручила ему подарок на память:  именной надписанный пистолет ее покойного мужа.
Однажды вечером, на  исходе 1930-х, Леонид развлекался этим пистолетом, в то время как Яков  читал книгу за столом рядом. Случайно Леонид нажал на курок, выпустив  пулю, попавшую Якову между большим и указательным пальцами и оставившую  ровный, круглый шрам, видимый по сей день. По счастливой случайности,  Яков в этот момент держал руку, как бы приветствуя кого-то. пролети пуля  на сантиметр правее или левее, он был бы убит».
Через год после  возвращения из Свердловска Леонид был назначен секретарем  Днепропетровского обкома по пропаганде - должность, предыдущи обладатель  которой, Мендель Хатаевич, был казнен. Однажды я спросила отца, как же  его брат мог согласиться прийти на место невинной жертвы тех самых  репрессий, от которых он бежал. Отец ответил: «Время такое было,  Любушка, все мы одно делали»

 Как-то довелось быть с отцом у кого-то из его друзей в гостях. Там  собралась военная верхушка  Москвы. Зашла речь о репрессиях. Кто-то  сказал: «Обвиняют Сталина в том, что он перебил невинных людей. А я  считаю, что нет дыма без огня. Вот вам пример Якира. Сын его оказался  ярым антисоветчиком». К моему большому изумлению, мой отец разговор  поддержал: «У репрессированных наверняка было «рыльце в пушку». Я  взбесилась: «Выходит, не зря за твоим братом Леонидом в 1937 году  гонялись чекисты?» И пошла и поехала. … «Не умеешь себя вести в  приличном обществе, — сказал мне наутро по телефону отец, — сиди дома».
….
 В 1937 году, спасаясь от гэпэушников, Леонид уехал в Свердловск, где  поселился у вдовы царского генерала, у которой в свое время снимал  комнату. Она подарила ему на память пистолет мужа. Когда о Брежневе  «забыли», он вернулся в родной город. Как-то вечером, забавляясь  подаренной игрушкой, Леонид случайно спустил курок и прострелил моему  отцу руку. Пуля угодила между большим и указательным пальцами, оставив  ровный круглый след. Сохранился он до старости, с годами сместившись к  центру ладони.

 «Однажды, когда речь шла о сталинских  репрессиях и мой отец в который раз рассказал душераздирающую историю о  том, как охотились ястребы из НКВД за преуспевающим коммунистом Леонидом  Брежневым, заключив свои слова фразой: «Погибать бы нашему Леониду на  лесоповале», я не удержалась и сказала: «Жаль, что он там не побывал.  Возможно, в этом случае у него рука бы не поднялась отправить туда  молодых ребят [речь идет о диссидентах]». «А он и не отправляет, -  сказал отец, почему-то обидевшись. Это все андроповские штучки». «Что ж,  выходит, страной правит Андропов, а не Брежнев и даже не Политбюро?» –  спросила я. «Выходит, так», - лаконично ответил отец.

 Как-то  на годовщину смерти Леонида Ильича отец мой вспомнил, как мальчишкой  случайно подслушал разговор родителей: « [следует изложение этого  разговора, где шла речь о том, как цыганка заочно нагадала Лене высокое  положение и славу, далее продолжает вспоминать Яков Ильич:]… Лежал я  [Яков Ильич] в темноте и думал, что такое «слава», ничего не придумав,  решил назавтра спросить у брата. Но наутро забыл и цыганку, и ночной  разговор и долгие годы пребывал в уверенности, что все это мне  приснилось. Только в печально известном 1937 году, когда Леониду  приходилось прятаться от гэпэушников в Свердловске, возвращаясь с  разбитыми истеричным следователем губами после  очередного допроса  от чекистов, [я] спросил у матери о цыганке, сознавшись, что в детстве  подслушал разговор с отцом. -Вот видишь, мама, - сказал я, - ничего с  нашим Ленькой не случится. Должен же он дождаться своей славы».

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened