graf_orlov33

Categories:

А. ТРУШНОВИЧ Воспоминания корниловца: 1914-1934

«ВЫЯВИТЬ И ОТОБРАТЬ ИЗЛИШКИ


После  последней массовой высылки крестьяне снова стали возвращаться в  колхозы, и их сопротивление под ударами большевицкого террора начало  постепенно угасать. Но эти удары предшествовали еще более грозным  событиям.

Вскоре я как член Стансовета получил повестку: в  обязательном порядке в таком-то часу явиться в помещение клуба. Там  собралось несколько сот коммунистов, станичный актив и красные  партизаны.

Заведующий финотделом коммунист, месяца  четыре тому назад присланный из края, объяснил собравшимся предстоящие  цели и задачи. Из присутствующих создается хозяйственный полк по чисто  военному принципу: командиром полка назначен он, заврайфо, комиссаром  полка — завапо (заведующий агитационно-пропагандистским отделом). Полк  делится на роты, роты — на взводы. Задача полка — выявить и отобрать все  излишки, поскольку они нужны государству. Колхозникам же теперь  «излишки» не требуются, они перешли на положение рабочих, и о них будет  заботиться государство.
(стали то есть "рабочей скотинкой" Социализма и партии - прим.)

Затем  пошла речь о пятилетке, о гигантах Промышленности, о колоссальных  капиталовложениях, о независимости СССР от капиталистических стран и о  создании мощной Красной армии.

После речи была перекличка, и  каждый был зачислен в роту и взвод. Нашим командиром был  коммунист-матрос из порта, взводным — коммунист-железнодорожник. Взвод  состоял из трех комсомольцев, одного коммуниста, трех красных партизан,  нескольких рабочих — членов союза, двух членов Стансовета, одного  портного и меня. В наш участок входило примерно тридцать домов.

Вошли  мы в первый дом. Способ вхождения теперь изменился: коммунисты считали  себя в каждом доме начальниками, поскольку дом стал СОБСТВЕННОСТЬЮ  колхоза. Стучать, не говоря уже о разрешении войти или извинении за  безпокойство, никому из них даже в голову не приходило.
Хозяин и двое  его сыновей сидели в комнате, и их поведение мне сразу напомнило  поведение арестантов при входе надзирателя. Ни один из них не смутился,  не сдвинулся с места, на лицах их можно было прочитать: «Теперь ваша  власть, можете делать что хотите. Мы вас постараемся обмануть, это  единственное, что у нас осталось»...

Заговорил командир взвода:
— Ну, хозяин, знаете, за чем мы пришли?
— А откуда нам знать? — ответил старик медленно, деланно-равнодушным тоном, в котором чувствовалось: «Не за добром, конечно».
— Мы пришли за хлебом. Государство нуждается в хлебе. А вам он теперь не нужен. Вас теперь будет кормить колхоз.

—  Оно-то известно, как он будет кормить… А хлеба, товарищи, нет, — таким  же невозмутимым, усталым от вечных приходов коммунистов голосом отвечал  хозяин.
— Вы середняк?
— Да, говорят. Вам лучше знать…
— Середняк, зажиточный.
—  Был когда-то. Недаром у меня три сына. Все работящие, работали всю  жизнь, не пропивали. Теперь на других работаем, да и то не дают...
— Покажите окладной лист. Ого, хозяин, что-то много на вас наложено! У вас хлеб должен быть. Подумайте, хозяин, лучше вам будет.
— Я сказал: хлеба нет. Ищите, сколько хотите.

Начался  обыск. Сначала по сундукам и под кроватями, потом полезли на чердак, в  пустую конюшню. Вилами и щупами тыкали в землю. При обысках больше всего  руководствовались доносами — так называемой «работой бедняцких групп»,  то есть тесной связью коммунистов с наиболее опустившимися из батраков. В  первый день у этих крестьян ничего не нашли, но на следующий день,  получив более подробные доносы, стали копать в указанном «шпионами»  месте и нашли два мешка зерна, весь запас семьи в десять человек. За  утайку государственной собственности (зерна) у них конфисковали  имущество, а самих сослали.

Миновав хату-развалюху, вошли мы во  второй дом, где жила почтенная семья крестьян-старообрядцев, не пивших,  не куривших, не злословивших. Отец, дочь, сын с женой всю жизнь работали  не покладая рук.
Раньше у них было пятнадцать десятин, теперь —  шесть. Пара лошадей, две коровы, много птицы. Дом небольшой, но чистый,  любо смотреть. В светлой комнате со старыми иконами, в углу и на стенах,  со снежно-белыми занавесками на окнах, чистым, покрытым простыми  дорожками полом была в сборе вся семья. Вся станица уже знала, что ходят  по домам и отбирают хлеб.

— Здравствуйте, хозяин. Знаете, за чем мы пришли?
— Да, слыхали, за хлебом, говорят, — ответил высокий, широкоплечий старик с длинной седой бородой.
— Ну так как, отец, сами дадите или искать будем?
— Хлеба нет, делайте что хотите. Сами знаете, какой летошний год урожай был.
—  А как ты, хозяин, думаешь, — сдвинув фуражку на затылок, спросил  комсомолец лет двадцати, — неурожай был потому, что Бог не дал?
Старик посмотрел на него и сказал спокойно и уверенно:
— Да, сынок, если Бог не даст, то урожаю не будет...

Другой комсомолец весело, поучительным тоном воскликнул:
— Ничего, хозяин, вот увидишь, на этот год все тракторами вспашем, без вашего Бога управимся.
Старик на него глянул и промолчал.
— Ну так нет хлеба, говорите? — начал снова взводный.
— Я сказал, что нет. Если бы вы были христиане, я бы перекрестился и вы бы поверили. А так, ищите.

— Ну, хозяин, плохо тебе будет, если найдем!
Были еще в двух домах. В одном сами отдали два мешка зерна, в другом комсомольцы вырыли три мешка зерна и мешок муки.
После  обеда зашли в хату, где за корытом стояла пожилая крепкая женщина. Муж —  тоже пожилой, хилый, болезненный — сидел в углу возле печи. В углу была  икона, лампада, стены увешаны революционными картинками, вроде крейсера  «Марата», «Первой конной», и фотографиями молодых людей в  красногвардейских формах.

— Что, за хлебом пришли? А вам его много нужно? — шутливым, неискренним тоном спросила хозяйка.
— Нам много не нужно, пудов десять дадите, уйдем.
— А у меня его пудов двести.
— Где же, мамаша?
— А вон, гляньте, под печкой…
— Ну, мамаша, вы все шутите, давайте делом поговорим. Сколько у вас хлеба?
— Да вон же, говорю вам…
— А мы знаем, что он у вас припрятан.
Женщину как хлыстом ударили. Она оставила корыто, стала посреди комнаты, подбоченилась и закричала:
—  Припрятан? Мой собственный хлеб припрятан?! А кушать чего будем? Вы нам  дадите? Знаем, как вы дадите! Все, что вы забрали, все пропало. И кони  пропали, и коровы пропали, и поля пропадают, и дома разваливаются, и  заборов не стало… Вы дадите! А моих четырех сыновей, погибших в Красной  армии, тоже дадите? Первыми они пошли с Ахтарским полком Таманской  дивизии. Да что вам говорить, вы еще без штанов бегали, а теперь по  домам ходите хлеб отбирать! За что только они погибли? Говорили: "за  землю", "за свободу"! А теперь в сто раз хуже стало, чем было раньше.  Есть у меня хлеб, шесть пудов. Спрятан, и не отдам! Четырех сынов отдала  Советской власти, а этого хлеба не отдам. Хоть убейте, вилами  отбиваться буду, а не отдам!

Она вышла, хлопнув дверью так, что затряслась вся хата. Взводный пошептался с комсомольцами и сказал:
— Пошли!
Мы  и пошли. Но начальники были недовольны: они считали, что в подводе, за  нами следовавшей, мало хлеба. В двух комнатушках было много детей.
— Хлеб есть?
— Откуда у нас хлеб?
— Все так говорят, а мы потом находим!
— Да разве вы не видите, какие мы зажиточные? Все детишки голые. Боже мой, хлеб! Где его взять?

Но взвод уже начал шарить по скрыням. Из другой комнаты раздался крик:
— Нашли!
— Да Боже мой, это же ячмень для детишек! Не забирайте, это у нас последнее!
— Приходите в совет или колхоз, вам выдадут.
Один из взвода поднял мешок на плечо и направился к выходу. Дети бросились к нему, вцепились в мешок, подняли крик:
— Дяденька, не забирайте, мы голодные, больше у нас нет хлеба!
Двое комсомольцев оттолкнули детей, третий выскочил с добычей. На улице стояли соседи, ожидавшие своей очереди.
Что было с ними дальше, не знаю. Я видел достаточно. И боялся, что могу сорваться. Я вышел со двора и отправился домой.

Что  делать? При «проклятом Царском режиме» легко было восклицать «Что  делать?». В самом худшем случае человек рисковал прокатиться в Сибирь,  где в глуши и тиши мог заняться самообразованием. А теперь? Уйти в лес?  Поздно… Сейчас надо думать о другом. Большевиков начинает люто  ненавидеть большинство народа, даже те, кто им верил. Мать четырех  погибших за большевиков сыновей, старик, дети, нищие и голодные! Что  творится в их душах? Тут может произойти взрыв народного негодования.

Я пошел к заврайздравом просить освободить меня от участия в грабежах, но он сам уже это сделал: врач был необходим в больнице.

Вечером  я пошел на собрание полка «бойцов хлебного фронта». В президиуме сидел  Военком, командир полка и ротные командиры. На стенах были Красные флаги  и лозунги на длинных бумажных полосах. Все бывшие партизаны почему-то  оказались на задних скамьях...

Военком, подводя итоги двухдневной  работы полка, заявил, что задания выполнены только на 18 % и что полк  будет продолжать работу, пока не осуществит директиву партии и Советской  власти «на все сто». Хлеб должен быть, кулаки его прячут. Вопрос о  чересчур мягкотелых коммунистах придется поставить на бюро Райкома. Для  успешного выполнения пятилетки необходимы громадные усилия. Наш  Советский Союз со всех сторон окружен врагами, которые не дремлют и  ежечасно готовы на нас напасть, чтобы уничтожить первое и единственное в  мире пролетарское государство. Мы должны добиться полнейшей  независимости от капиталистов и создать мощную Красную армию для  выполнения задач, стоящих перед мировым пролетариатом и мировой  Революцией.

Эта революционная патетика, ежедневно повторявшаяся  на всех углах громкоговорителями (на одной только базарной площади орало  четыре), никого из бывших красных партизан совершенно не тронула. Они  начали выступать один за другим:
— Кого, товарищи, мы считаем теперь кулаками? До бедняков добрались!
Стали  перечислять, у кого взяли последнее, вспомнили и изъятие мешка ячменя,  при котором я присутствовал. Там кого-то избили. Там женщина вилами  продырявила кому-то пальто… Партизаны кричали:
— Молодец баба! Надо было в пузо ткнуть!
Шум  и крики с задних скамей заглушали ответные речи, Военкому никак не  удавалось восстановить тишину. Я не верил своим ушам: и у красных  партизан, значит, упала повязка с глаз? Президиум выпустил против них  двух своих «тузов» — коммунистов из красных партизан — слепое орудие  партии.

Предстансовета соседней станицы начал рассказывать, как  они находили хлеб, как по ночам рассылали по станице и по полям своих  людей следить, куда крестьяне его прячут. Помогла в виде наградных и  водочка, вообще развернули колоссальную и продуктивную работу. А все  потому, что правильно поняли и провели в жизнь директиву партии и  Советской власти об организации бедняцких групп и контактной работы. Он  подробно рассказал, как они выезжали в поле, как выкапывали мешки с  зерном: у одного четыре пуда, у другого три мешка, у третьего десять…

Его рассказ все чаще прерывался выкриками партизан:
— Больше, больше нашли! Целый вагон!
А когда он назвал десять мешков, закричали:
— Брешешь, сукин сын!
Конец  его речи потонул в общем гуле. Переворот, совершившийся в большевицкой  гвардии, был необычен и радостен. Безпартийные, присутствовавшие на  собрании, смотрели широко раскрытыми глазами. Президиум снова выпустил  их брата, красного партизана, бывшего их ротного командира, который  начал с воспоминаний, завел речь о «битвах, где вместе рубились они».  Тут-то и послышались самые замечательные выкрики возбужденных красных  партизан:

— Если бы знали, не в ту бы сторону стреляли! Теперь умнее будем! Для Комиссаров воевали, а сами без штанов остались!
Военком,  объявив, что полк будет продолжать работу, пока не выполнит план,  поспешил закрыть собрание. На следующий день двоих членов общества  красных партизан вызвали в областное ГПУ. Не успели они уехать, как  повестку получили еще трое. Через неделю были арестованы и увезены  двадцать три бывших красных партизана.

Так добивали крестьянство  по всей России. Откуда бы люди ни приезжали, где бы наши друзья ни  побывали — повсюду тот же грабеж во имя Коминтерна и его армии, тот же  стон и плач по всей России.

Уже весной 1931 года люди выходили в  поле полуголодные, но еще от истощения не падали, еще не умирали. Но  голод был не за горами. Озлобленная и ограбленная Россия, обнищалый  народ с трепетом ждали грядущего. Кто мог ему помочь? Кто его понял? Кто  хотел его понять? Небольшая помощь извне в эти годы, хотя бы одного из  славянских народов — и рухнула бы власть большевиков, и мы бы  праздновали воскресение русского национального государства.

Но  вокруг было тихо, как на кладбище. А вскоре вся Россия покрылась и  кладбищами, и братскими могилами. Два мира встали друг против друга  непримиримыми врагами: с одной стороны — Россия, всеми оставленная,  одинокая и нищая, но верующая, с другой стороны — коммунисты, свои  собственные, российские, и международный сброд, поддерживаемый до зубов  вооруженными чекистами.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Послевкусие Революции и гражданской войны. Смена настроений и тяжкие прозрения. Коммуняки объегорили.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened