graf_orlov33

Categories:

И. А. Бунин писал о Маяковском в "ОКАЯННЫХ ДНЯХ":

"Последний раз  я был в Петербурге в начале апреля 17 года. Я видел Марсово поле, на  котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение  Революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев (возможно,  хоронили содомитов-большевиков). Что нужды, что это было,  собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного  христианского погребения, заколочены в гробы почему-то красные и  противоестественно закопаны в самом центре города живых! Комедию  проделали с полным легкомыслием и, оскорбив скромный прах покойников  высокопарным красноречием, из края в край изрыли и истоптали  великолепную площадь, обезобразили ее буграми, натыкали на ней высоких  голых шестов в длиннейших и узких черных тряпках и зачем-то огородили ее  дощатыми заборами, на скорую руку сколоченными и мерзкими не менее  шестов своей дикарской простотой.

Я видел очень большое собрание  на открытии выставки финских картин. А затем я был еще на одном  торжестве в честь все той же Финляндии, – на банкете в честь финнов,  после открытия выставки. И, Бог мой, до чего ладно и многозначительно  связалось все то, что я видел в Петербурге, с тем гомерическим  безобразием, в которое вылился банкет! Собрались на него все те же –  весь «цвет русской интеллигенции», богема, то есть знаменитые художники,  артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий  иностранный представитель, именно посол Франции. Но над всеми возобладал  – поэт Маяковский.
Я сидел с Горьким и финским художником Галленом.  И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам,  вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших  бокалов. Галлен глядел на него во все глаза – так, как глядел бы он,  вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу.  Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил.
– Вы меня очень ненавидите? – весело спросил он меня.
Я  без всякого стеснения ответил, что нет слишком было бы много чести ему.  Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить  меня, но тут поднялся для официального тоста Министр иностранных дел, и  Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и  так похабно заорал что-то, что Министр оцепенел. Через секунду,  оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще  прежнего. И Министр, сделав еще одну и столь же безплодную попытку,  развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол.  Очевидно, он был вполне уверен, что уже перед ним-то русский хулиган не  может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его  еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла,  вдруг пришла в дикое и безсмысленное неистовство вся зала: зараженные  Маяковским, все ни с того ни с сего заорали и себе, стали бить сапогами в  пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и –  тушить электричество. И вдруг все покрыл истинно трагический вопль  какого-то финского художника, похожего на бритого моржа. Уже хмельной и  смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный до глубины души этим  излишеством свинства и желая выразить свой протест против него, стал что  есть силы и буквально со слезами кричать одно из немногих русских слов,  ему известных:
– Много! Много-о! Много-о! Много-ооо!
Одноглазый  Полифем, к которому попал Одиссей в своих странствиях, намеревался  сожрать Одиссея. Ленин и Маяковский (которого еще в гимназии пророчески  прозвали Идиотом Полифемовичем) были оба тоже довольно прожорливы и  весьма сильны своим одноглазием. И тот и другой некоторое время казались  всем только лишь площадными шутами.
Но недаром Маяковский назвался  футуристом, то есть человеком будущего: полифемское будущее России  принадлежало несомненно им, Маяковским, Лениным.
Маяковский утробой  почуял, во что вообще превратится вскоре русский пир тех дней и как  великолепно заткнет рот всем прочим трибунам Ленин с балкона Кшесинской:  еще великолепнее, чем сделал это он сам, на пиру в честь готовой  послать нас к черту Финляндии!"

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Известно, что "пролетарский поэт", гордость и классик СССР имел великое  множество разнузданных связей с разными женщинами (с незаконными  детьми), исповедуя на практике чисто большевицкий принцип "стакана  воды"...а это как ничто расслабляет душевные силы и приводит к  деградации. Выпотрошенная развратом душа уже при жизни томится, как в  Аду...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened