graf_orlov33

Category:

ДОРОЖНЫЙ ПОСОХ — Никифоров-Волгин В.А.


ОБЪЯВЛЕНА ВОЙНА (1914года).
* * *
По  всей Руси панихиды служат. Помянники все гуще и гуще заполняются  именами убиенных воинов. Душа подвига ищет. Все свое имущество я раздал  осиротевшим. Смотрю сейчас на прохладную пустоту своих комнат и думаю:  нет выше блага, как отречение от вещей. Верно сказано: если кто приобрел  себе одну фарфоровую чашку, то он уже не свободен.

Не хочется мне и дома своего. Завтра прибудут беженцы из военной полосы. Поселю их у себя, а сам в бане притулюсь.
Очень  остался доволен самим собою, но потом стыдно стало: несовершенные и  себялюбивые мы натуры! Не умеем творить добро без оглядки, без упоения  самим собою! Далеко еще нам до совершенного, светоподательного подвига!
* * *
Банька  у меня ладная, укромная, из свежих душистых бревен. Зимою тепло в ней  будет. Затеплил лампаду, и стало так утешно, словно Сам Христос пришел  ко мне в гости и сидит на деревенской лавочке.

Пришивал я пуговицу к своей рясе и думал: хорошо жить под низкими потолками! Тишины на сердце больше!..
Да, опять я доволен, опять самообольщаюсь, опять впадаю в «духовную прелесть». Мало над собою работаю.
* * *
Земля  волнуется. Народ тревожится. Вокруг меня горя — непочатый край. Жмутся  ко мне люди. Утешения ищут. До поздней ночи сижу я с народом своим и  слушаю тревоги их и скорбь. Все горе большое носят. «Вси в житии крест,  яко ярем вземшии». Посмотришь на них, сказать что–то хочешь в утешение,  но вместо слов опустишь голову и молчишь…

Большое горе стряслось над нами, но сердце накликает еще что–то грозное и страшное.
К каким же еще испытаниям ведешь Ты, Господи, народ русский?
+ + + +
…Наша  деревенская коммуна началась с того, что на кладбище стали гулянки  устраивать, парни сбросили с колокольни большой колокол, а в моей баньке  стекла выбили. Алексей Бахвалов поджег часовню при дороге. Кузьма икону  Владычицы топором разрубил и в горящую печь бросил. По ночам стреляют  из ружей и пистолетов.

Я хожу из избы в избу. Утешаю, увещеваю,  молюсь. Поздно вечером меня подкараулили, напали и тяжко избили. Три дня  не выходил на улицу. Весь в повязках лежал.
* * *
…Голод. С превеликим трудом доставали горсточку муки для просфор. Литургийный хлеб стал теперь ржаным — почернело тело Христово…

Служил  сегодня Литургию. Церковь была переполнена голодными. Матери принесли  на руках голодных детей и не могли держать их от слабости. Они  укладывали их на пол, под иконы. Глядя на детей, все плакали. В церкви  умер четырехлетний сынок кузнеца Матвея. Многие в Церкви лежали пластом —  так были слабы.

Я причащал голодных детей и еле сдерживал в руке  чашу Христову… Страшно смотреть на голодного ребенка. На клиросе упал с  голодухи псаломщик. Диакон с жадностью смотрел на служебные просфоры.  Детям давали по кусочку просфоры. Они проглатывали его и тянули ручонки  за другим: «Дай хлебушка, батюшка, дай ради Христа!»

Перед  окончанием литургии я вышел говорить проповедь. Взглянул на эти опухшие  от голода лица, на голодных детушек, положенных матерями под иконы  небесных заступников, и на этого мертвенького младенца, лежащего на  скамейке, — не выдержал я, заплакал, упал перед народом на колени и  ничего сказать не мог! Мы только плакали и кричали что есть сил:  Господи, спаси! Матерь Божия, заступи!
* * *
В ночь на 20 ноября замутившиеся души сожгли наш Храм.
Мне  Господь помог неврежденно пройти через пламя в алтарь. Удалось спасти  антиминс, Запасные Дары и несколько служебных книг. Чашу Господню не мог  спасти. Она была объята пламенем.

Друзья мои упреждают: «Беги,  батюшка, от греха! Убить тебя хотят!» Я никуда не убегу. Господь  Защититель живота моего, да не убоюся! Сейчас размышляю: где бы  разложить священный антиминс и начать совершение Святых Христовых Таин?
* * *
В нашем лесу стоял барский охотничий теремок. Этот теремок мы превратили в дом Божий.

Пасомые  мои принесли сюда иконы, лампады повесили. Из свежего лесного теса  сделали иконостас, престол и жертвенник. Сшили мне из добротных  деревенских мешков ризу. Столярный искусник Егорушка сделал деревянную  чашу и даже вырезал на ней по–славянски слова: «Чашу спасения прииму, и  имя Господне призову».

Идет народ, идет за многие десятки верст в  Божий наш теремок за утешением. Места не хватает. Стоят под небом. До  поздней ночи я исповедую их, беседую с ними и утешаю. Сейчас глубокая  морозная ночь. Молодежь революционная с песнями и руганью проходит по  деревне. Вот они к моей баньке приближаются. Вот остановились. Комом  снега в окно запустили.
А меня все время упреждают: Беги, батя, покуда жив! Злобятся на тебя. Врагом народа объявляют.
Будь что будет.
* * *
Мне сказали, что в городе приказ подписан арестовать меня как мятежника и возбудителя народных масс.
* * *
Пришли ко мне в метельную ночь.
— Сряжайся, батя, поскорее! Едем!
Я им в ответ:
— Не поеду, други! Совесть пастырская не дозволяет!
Тут  уж они силою заставили меня одеться. Уложили в саквояжик бельишко мое,  книги и прочее. Все мои мольбы были яко сеяние зерен на камне. Меня не  слушали, а только понукали.

Ничего поделать с ними не мог. Взял я антиминс с божницы, дарохранительницу и Евангелие.
Усадили меня в деревенский возок и тронули.
* * *
Поселили меня в маленьком речном городке в домике сапожника Саввы Григорьевича Ковылина. Стал я обучаться сапожному ремеслу.

Сидим  мы с Саввой Григорьевичем «на липках» и беседуем на тихие душевные  думы, а по вечерам Священное Писание читаем и молимся. Истовый и  светлодушный он старик, от смолевых древнерусских истоков! Жизнью своею  словно икону Спасителя пишет. По субботам и воскресеньям приходят к нему  сродственники и хорошие благочестные люди. В задней боковуше, окном на  пустырь, совершаем богослужение. Про меня узнали. Потайно приносят ко  мне младенцев для крещения, приходят венчаться, каяться и причащаться.  До моего прибытия сюда городское духовенство великим уничижениям и  гонениям подверглось. Одних выслали на Соловки, а иных с большими  мучениями предпослали в Вечное жилище. Во время Литургии у одного из  священномучеников вырвали из рук чашу и расплескали по полу Кровь  Христову, а священника вывели в ризах на площадь и в ризе же на фонарном  столбе повесили. В селе Дубнах однокашника моего по семинарии  священноиерея Димитрия штыками ослепили.
* * *
Сегодня было у нас  совещание. Мы решили из боковуши перебраться в лес (а леса здесь  хорошие, затаенные, с глубокими чащобами). Недавно одному из наших  посчастливилось найти здесь глухую пещеру. Ночью пошли к этому месту. До  самого рассвета приводили ее в благолепный вид. Тайком принесли сюда  иконы. Будущая Церковь наша сокрыта черными вековыми елями — лучшего  места не найти! Условились мы ходить на молитву разными путями и в  одиночку, памятуя слова Христа: «блюдите, како опасно ходите».
* * *
Первая  молитва в лесной пещерной церкви!.. Свечей у нас не было. Горела  лучина. После «Хвалите» я запел величание преподобному Сергию, ибо  только он вспомнился при горящих лучинах! Всем народом мы пели:  «Ублажаем, ублажаем тя, преподобне отче Сергие, и чтим святую память  твою, наставниче монахов и собеседниче Ангелов». По самую заночь я  принимал исповедь собравшихся…

После ночной молитвы я долго гулял  по лесу. Издали послышался нутряной смертный крик и вслед за ним  несколько ружейных залпов… Я присел на поваленном дереве.

Как малое дитя, спрашивал душу свою: почему так страшен человек? Разве нельзя жить без этих ночных криков и выстрелов?

Шума  тревоги больше не слышу. Тихо стало и притаённо. Иконы стали светлыми.  Сказывают, купола на многих церквах обновляются! К чему сие? Что значит  этот Господень знак?

В ночь на третье января к нам постучали.
— Беда, батюшка! —  воскликнули вошедшие. — Завтра хотят из собора все иконы вынести,  иконостас разрушить, а церковь превратить в кинематограф. Самое же  страшное: хотят чудотворную икону Божией Матери на площадь вынести и там  расстрелять!

Рассказывают и плачут.
Меня охватила ретивость. По–командирски спрашиваю:
— Сколько вас тут человек?
— Пятеро!
— Так… Ничего не боитесь?
— На какую угодно муку пойдем! — отвечают гулом.
— Так слушайте же меня, чадца моя! — говорю им шепотом. — Чудотворную икону мы должны спасти! Не отдадим ее на поругание!
Савва Григорьевич все понял. Молча пошел в чулан и вынес оттуда топор, долото и молоток. Пе–рекрестились мы и пошли…

На  наше счастье, Владычица засыпала землю снегом. В городе ни одного  фонарика, ни голосов, ни собачьего лая. Так тихо, словно земля душу свою  Богу отдала. К собору идем поодиночке. Я вдоль заборов пробираюсь. Наши  уже в соборной ограде. Тут же и лошадка приготовлена. Нас оберегают  старые деревья, тяжелые от снега. Оглянулись. Перекрестились. Один из  наших по тяжелому замку молотом звякнул — замок распался. Прислушались.  Только снег да наше дыхание. Мы вошли в гулкий замороженный собор. Из  тяжелого киота сняли древнюю икону Богоматери. Положили ее в сани,  прикрыли соломой и, благословясь, тронулись к нашей пещерной Церкви.  Сама Пресвятая лошадкой нашей правила. Ехали в тишине. Никого не  повстречали. Снег заметал наши следы.

К пещере несли Ее на руках, увязая в глубоких сугробах. Я раздумно вспоминал:
Не так ли и предки наши уносили святыни свои в леса, в укромные места, во дни татарского нашествия на Русь?
* * *
В  городе слух пошел о чуде — Владычица покинула Собор! Да, воистину чудо!  Ибо только сила Божия помогла нам спасти древнюю святыню русскую.
Около собора днем и ночью толпится народ. Его разгоняют ружейными залпами. Народ ощеривается и выходит из себя.

Когда  из собора выносили иконы и бросали их на мостовую, произошла  рукопашная. Народ с криком набрасывался на кощунников, вырывал у них  иконы, а те, размахивая ручными гранатами, вопили:
— Ра–а–с–хо–дись, а то сейчас бабахнем!

Когда  в Соборе все было очищено, то там устроили пьянство с песнями и  музыкой. Сказывали, что чаша Господня, наполненная водкой, обносилась  «вкруговую». Молодежь волочила по улицам иконы и распевала:
Эх, играй, моя двухрядка,
Против Бога и попов.

На пустыре Савва Григорьевич нашел икону преподобного Серафима Саровского, изрешеченную пулями.
* * *
Много горьких дорог прошло с того времени, когда мне вновь удалось найти свои записи и склониться над ними.
…Недолго  пришлось нам собираться в подземной Церкви. Нас выследили. На  Крестопоклонной неделе, во время выноса креста, пред нами предстали о н и  …

Два рослых, дурно пахнувших солдата с заломленными на затылок  папахами, с неумолимыми дикими руками тяжело подошли ко мне и связали  меня веревками. Мне не дали снять с себя ризы — так и повели в полном  священническом облачении. Паству мою, по счастью, не тронули, и она  сопровождала меня со слезами и стенаниями. Пробовали защитить меня, но  им угрожали ручными гранатами. Меня тревожила мысль: догадаются ли  пасомые мои спасти чудотворную икону Богоматери? Тревога моя, видимо,  передалась Савве Григорьевичу. Он издали, из темноты, крикнул мне:

— Не безпокойся!..
Легко мне стало, словно Бог возглаголал из лесной чащи.
В  одном месте, на леденице, я поскользнулся и упал. Солдаты засмеялись,  не помогли мне подняться, а схватились за край веревки и с песней «Эй,  дубинушка, ухнем» волоком потащили меня по земле.

Я весь избился и окровянился. Потом они пожалели меня и подняли.

Поздно вечером привели к следователю. Я встал около письменного стала. Следователь писал и не смотрел на меня.

У  него были сверкающие белые руки. Лицо румяное, молодое и как будто  простодушное. Все обыкновенное, человеческое, если бы только не уши…  Пепельно–лиловатые, широкие, они свисали наподобие тряпок, закрывая  ушную раковину.

Прошло минут двадцать, но он все еще не поднимал  на меня глаз. В кабинете, освещенном душным светом электрической  лампочки без абажура, было тихо. Только два звука было слышно: сухое  шуршание пера и влажное падение на паркетный пол кровяных капель с моих  избитых о гололедицу рук.
Наконец следователь тихо положил перо,  поднял румяную голову и осиял меня таким шелковым голубым взглядом, что я  первое мгновение подумал: «Какие хорошие человеческие глаза!» Но,  вглядевшись в них, я содрогнулся…

Минут пять смотрел на меня не мигая своей страшной, словно застеклившейся синевой.
Он перевел взгляд на мои окровавленные руки и улыбнулся стеклянной и, как мне представилось, синей улыбкой.

Тонкими,  совершенной красоты пальцами он изредка отмахивал что–то от лица  своего, словно садилась на него паутинная нить. Он заставлял сознаться  меня в организации заговора против власти. Я с твердостью отрицал это и  говорил: «Я молюсь за нее, чтобы она не проливала крови!» Очень долго  допрашивал меня голосом хрустящим и словно костяным. Моим объяснениям не  верил. Под конец допроса лицо его пошло пятнами. Совершенно неожиданно  он ловким кошачьим прыжком соскочил с бархатного лилового кресла,  подбежал ко мне, вцепился в мое горло белою льдистой рукою и закричал в  исступлении слюнявым извивающимся хрипом:

— Сознавайся! Стерва! Убью!..
Он  приставил к моему виску револьверное дуло. Голова моя горела  нестерпимым жаром, и от прикосновения металлического холодка я ощутил  приятность. Больше всего меня напугал впервые виденный мною звериный лик  человека.
* * *
Меня отвели в темницу. Здесь сидели буйные люди.  Встретили меня со свистом и улюлюканьем. Издевались над моими  священническими ризами и плевали на них. Дали мне место на полу, в  затемке, рядом с лоханью для нужды. Пол был каменным и зловонным. Когда  погасили свет и все полегли спать, я стал молиться. После молитвы  подошел ко мне кто–то невидимый во тьме и сказал:

— Ложись на мои нары… там теплее, а я на твоем месте образуюсь!..
Радостно стало мне:
— И здесь Христос!..
В  эту первую тюремную ночь я не мог скоро заснуть. Думал о предстоящих  страданиях своих и не утаю: ужасался их и тосковал немало. Мне  вспоминались муки, кои претерпели Христа ради соратники мои.

В  Астрахани архиепископа Митрофана и его викария епископа Леонтия живьем  закопали в землю; в Свияжске епископа Амвросия привязали к хвосту  бешеной лошади; в Белграде–Курском епископа Никодима убивали железными  прутьями, тело же его бросили в сорную яму; архиепископа Пермского  Андроника ослепили, выколов глаза, отрезали щеки и в таком виде влачили  его по городским улицам, а потом живьем закопали в землю…

Я сжимал в руке нательный крестильный крест и с Гефсиманскою тоскою взывал к Нему:
— Господи! Научи мя оправданиям Твоим!.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened