graf_orlov33

Categories:

П. Н. КРАСНОВ (1869 – 1947) (часть 1-я) В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ЛАЗАРЕТЕ

Позднею  ночью поезд мягко остановился у Царскосельского вокзала. Шёл дождь.  Таинственно темнели широкие аллеи улиц, и в них, уходя вдаль молочными  шарами, горели электрические фонари. Под навесом суетились санитары.  Выносили раненых. Сестра милосердия в тёплом пальто, в косынке, ходила  вдоль носилок и отдавала распоряжения. – Сестра Валентина, – слышал  Карпов голос молодого человека в студенческой фуражке, – Карпова просили  к нам, тут есть записка от генерала Саблина, поручает его вашему уходу…  
 

Лазарет, в который отвезли Карпова, был особый. Он находился  под непосредственным наблюдением Императрицы Александры Федоровны, и в  уходе за ранеными принимали участие она и её дочери, великие княжны  Ольга и Татьяна. Императрица не только наблюдала за уходом, но иногда  ухаживала за ранеными сама, делала перевязки и помогала при операциях. В  лазарете было запрещено называть её «Ваше Императорское Величество», но  требовали, чтобы её называли просто – «старшая сестра». Княжон тоже  называли – «сестра Ольга», «сестра Татьяна».
 

В этот лазарет  Императрица ушла всем своим сердцем. Здесь она отдыхала от мучений  душевных, вызванных разладом и разочарованием. Она понимала, что  продолжение
войны – гибель для России, по крайней мере, для России  императорской, а иною она не могла представить себе Россию. Ей рисовался  немедленный, сепаратный мир с Германией, мир, чрезвычайно выгодный для  России, с получением Константинополя, проливов, части Малой Азии, и  торжество монархии. Она не любила императора Вильгельма, считая его  фальшивым, но она слишком любила русский народ, чтобы спокойно видеть  его страдания на войне. Каждый умерший в её лазарете офицер или солдат  переворачивал её сердце. Ночью, одна, она ездила на их могилы и молилась  у простых деревянных крестов.
 

Она чувствовала ужасы войны и,  как женщина и как Императрица, считала своим долгом прекратить их. Её  считали немкой, а она не любила Германию. В немцах же видела не врагов,  но соседей, с которыми выгоднее жить в мире. Она ездила в Ставку, к  своему мужу, зондировать почву, и там она натыкалась на невероятную,  непримиримую ненависть к немцам, преклонение перед французами и верность  во что бы то ни стало своему слову. Мешало и влияние матери.  Императрица Мария Федоровна, перенесшая оскорбления толпы при проезде в  июле 1914 года через Берлин, не забыла этих оскорблений.
 

Александра  Фёдоровна понимала, что народ не на её стороне. Смутно, стороною,  сильно затушеванные доходили до неё слухи о том, что народ и армия её не  любят. Распутина ей не прощали, а с Распутиным она не могла расстаться,  потому что Распутин заколдовал её. Она считала его святым, «старцем».  Ей говорили, стороною, осторожно, что он развратный мужик. «Отчего же  мне это прямо не скажут?» – говорила она. Она создала себе свой мир,  полный тайн, религиозных откровений, сладости молитвы, лишений, и в этом  мире Распутин ей казался пророком. Она трепетала за жизнь семьи, а  жизнь семьи была связана таинственными нитями с жизнью Распутина. Она в  это верила. Удаляли Распутина, и Наследник заболевал непонятными  болезнями, приближали, ласкали его – и Наследник выздоравливал и  становился весел и бодр. Против Распутина были все родственники  Государя, вся Царская семья, тем более его нужно было оберегать и тем  более сближалась с ним Императрица.
 

Её жизнь стала мучительной и  одинокой. Она чувствовала, как все постепенно удалялись от Трона, даже  родственники. Одиночество окружало её, и она искала утешения в своём  лазарете, в нем она хотела самой себе доказать, что всё, что если и не  говорится, то чувствуется кругом, – неправда. Что народ и армия её любят  и пойдут за нею.
 

Лазарет имел два отделения – офицерское и  солдатское. И то и другое были поставлены самым лучшим образом. Ласкою и  вниманием к раненым Императрица и Великие княжны покупали себе любовь  раненых, и письма и выражения благодарности этих раненых принимали за  общественное мнение, за мысли всей России, всей армии. Раненые  возвращались в полки, полные приятных воспоминаний о времени,  проведенном в лазарете, о ласках и внимании Царской семьи, но в полках  они видели холодное, а иногда враждебное отношение к Императрице и,  боясь заслужить кличку царского холопа, они молчали о своей  благодарности лазарету, и лишь некоторые писали трогательные письма  Императрице и княжнам. Эти письма далеко не всегда были искренними, но  ими в лазарете восхищались, в них видели простое, полное благородства  сердце русского солдата и по этим единичным письмам судили о всей армии.  
 

Жизнь во дворце была для Императрицы каторгой. Своих мучений,  своего заискиванья перед Распутиным, своих слёз в минуты колебаний она  не могла скрывать. Она считала, что как христианка она должна любить  врагов своих, облегчать участь пленных, особенно раненых. Она навещала  лазареты, где были германцы. Эти посещения истолковывались, как её  симпатии к немцам и презрение к русским. Кругом неё и Великих княжон  плелась чудовищная ложь, и лазарет, в который они отдали свои сердца,  стал центром этой лжи и клеветы. Она не хотела видеть этого, но эту ложь  уже повторяли придворные лакеи, казаки конвоя, солдаты караулов.
 

Казаков  конвоя послали на фронт, в одну из казачьих дивизий, и они привезли  туда рассказы о непонятном поведении Императрицы, о Распутине, о явных  симпатиях к немцам, и эти рассказы без остатка съели робкие похвалы  лазарету Императрицы. Во дворце Императрица видела косые взгляды,  подчёркнутое внимание, хмурое молчание лакеев и казаков. Во время  поездок на фронт ей было ещё тяжелее. Её встречали и провожали, но  делали это, как страшно тяжёлый долг. Некоторые генералы намекали ей,  что из-за её поездки пришлось задержать эшелоны с войсками и это может  нехорошо отразиться на делах фронта. До неё доходило, что говорили, что  она нарочно ездит, чтобы мешать перевозкам и помогать немцам. Но ездить  ей было необходимо. Нужно было влиять на Ники, как она называла  Государя, хотелось видеть Наследника, который жил в Ставке. Это было  мучительно и раздражало её.
 

Только в лазарете она отдыхала. На  операциях тяжело раненных, когда, откинув брезгливость, она помогала  хирургу, у постели умирающих, видя страшные муки молодого тела,  расстающегося с жизнью, она забывала свои личные мучения и находила  странное утешение. В лазарете, по вечерам, она сидела со своими дочерьми  в кругу выздоравливающих. Устраивали игры, пели, играли на фортепьяно –  создавалось подобие семьи, и ей казалось, что тут эти расшалившиеся  офицеры её понимают и любят её, как мать. Иногда в играх слишком  развеселившаяся молодежь переходила грани приличия. Хорошеньких княжон,  смеющихся и раскрасневшихся, охватывали нескромные взгляды офицеров. При  игре дольше задерживали в своей руке нежные руки княжон, касались их  колен, трогали туфельки. Строгая сестра Валентина сказала как-то об этом  Императрице. Императрица ответила не сразу. Скорбные тени пробежали по  её прекрасному, но холодному, как мрамор, лицу.
 

– Оставьте их, – сказала она. – Пусть хотя немного повеселятся, у них нет никаких радостей.
Сестра Валентина молчала.
– Столько горя, страшного горя ожидает их впереди, – сказала тихо Императрица и вышла из палаты.
__________________________
Фрагмент из романа П.Н.Краснова
"От Двуглавого Орла к красному знамени".

На  фото: Великие княжны Ольга Александровна, Татьяна Александровна и  Цесаревич Алексей у Царскосельского лазарета; Императрица Александра  Фёдоровна в форме сестры милосердия; Августейшие сёстры милосердия в  Царскосельском лазарете; Великая княжна Татьяна Николаевна.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened