graf_orlov33

Categories:

П. Н. КРАСНОВ (1869 – 1947) (часть 4-я) В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ЛАЗАРЕТЕ

Двадцать третье сентября. Она подошла к нему и принесла ему цветы.
– Ну вот, вы паинька у нас, – сказала она, – вам можно теперь вставать и ходить.
– Этим я обязан только вам, – сказал он пересохшими губами. – Почему мне?
– Почему… Я не могу вам этого сказать, Татьяна Николаевна. Вы на меня рассердитесь.
Она  ставила цветы в стакан на столике у постели и наливала воду из графина.  Она нагнулась к нему. Ему сразу было видно ее покрасневшее лицо и  большие серые глаза, внимательно следившие за тем, чтобы не перелить  воду. Пальцы, державшие графин, стали розовыми. Видна была белая шейка,  и, когда она нагнулась, чуть шелохнулись под серою блузкой молодые  девичьи груди. От неё шел обычный запах её тонких духов.
– На что же я рассержусь? – ставя графин на столик, сказала она. – Разве вы хотите обидеть меня и скажете что-либо худое.
– Могу ли я сказать или сделать вам что-нибудь худое? – с упрёком в голосе сказал Алёша.
–  Думаю, что нет. Вы хороший офицер. Вы мне очень нравитесь. Если бы  много, очень много было таких офицеров, как вы, мы бы победили немцев.
– Мы победим, Татьяна Николаевна. Видит Бог, мы победим их!
– Противные они! – сказала Татьяна Николаевна, и лицо ее искривилось гримасой отвращения.
– Но всё-таки, что же это такое, чего вы не могли сказать мне? – спросила она.
– Я хотел вас попросить о великой милости.
–  Что же вы хотите? – становясь серьезной, спросила Татьяна Николаевна.  Она ожидала просьбы к ней, как к Великой княжне, просьбы  исходатайствовать что-нибудь у Государя, чьего-нибудь помилования,  денег, пособия, награды. Такие просьбы почти всегда бывали неисполнимы, и  они огорчали.
– Я очень прошу вас… дайте мне поцеловать вашу руку.
Она  засмеялась коротким грудным смехом и протянула руку, Алёша схватил ее  обеими руками и прижал к своим губам. Горячие губы обожгли руку Великой  княжны, и она вся вздрогнула. Но она не отняла руки. Его горячие пальцы  быстро перевернули руку, и он покрыл ладонь горячими поцелуями.
–  Ну, довольно, – сказала она. – Какой вы чудной. – И, быстро нагнувшись,  она приложила свои нежные губы к его горячему лбу и сейчас же вышла…
 

Алёша  не мог лежать больше, не мог думать, не мог молчать. Ему хотелось петь,  кричать о своем счастье, ходить, прыгать, танцевать. Он встал и пошел  по палате.
– Верцинский! Казимир Казимирович, – окликнул он, – вы  спите? Острое лицо повернулось к нему, и горящий взор остановился на  нем. – А, это вы, Карпов. Что такое? В чём дело? – Я задушить вас хочу,  Казимир Казимирович, вы понимаете. Я счастлив. – С чем вас и поздравляю.  Только, пожалуйста, меня не трогайте. Рубцы подживать стали, и рана не  гноится. – Казимир Казимирович, вы знаете, что такое любовь?
Верцинский  внимательно посмотрел на Алёшу. – Да вы что, юноша, влюблены, что ли?  Алёша молча кивнул головой. – Ну, значит, пропали. Юноша, только дурак  может любить в настоящее время. – Казимир Казимирович, да нет… Ну, в  самом деле, неужели вы не знаете, что такое любовь? – Любовь или  влюблённость, юноша, это различать надо. Вот вы как похудели. Вы в грудь  ранены. Смотрите, ещё чахотку наживете. – Ну, влюблённость, не все ли  равно, – весело сказал Алеша и сел на постель Верцинского.
 

–  Влюблённость – это выписыванье на песке вензелей своей возлюбленной,  это, юноша, чувство глупое и недостойное мужчины, – сказал Верцинский. –  Скажете тоже! Как вам не стыдно, Казимир Казимирович. И вовсе вы не  такой, вы только на себя напускаете.
– Нет, юноша, локонов от милых девушек никогда не брал и на сердце в виде амулета не носил, ибо это глупо.
Алёша представил себе, сколько радости ему доставил бы локон Татьяны Николаевны, и блаженно улыбнулся.
–  Вижу, юноша, что вы не согласны. Ну, что делать. Но предупредить вас  считаю обязанным, ибо может быть, отчасти благодаря вам, попал в этот  образцовый лазарет и на пути к выздоровлению. – И не благодарны за это  ей, нашей Царице, старшей сестре.
– Нисколько, юноша. Она обязана  это сделать, и она и сотой доли своего долга не отдала мне. – Обязана?  Но почему? За что она обязана? А делать самой операцию надо мною?  Возиться над моим телом, ходить за мной! Тоже обязана! – задыхаясь и  торопясь сказал Алёша. – Эх, юноша! Юноша! Вы слыхали, что такое садизм?  – Нет. – Ну, ладно. А о половой психопатии, или истерии, слыхали? –  Очень мало. – Все они, и старшая сестра, и её дочери в лучшем случае  больные женщины-истерички. – Как вы можете это говорить!
– Продукт вырождения, юноша.
 

Алёша  молчал. В его голове это не укладывалось. Он видел сильную высокую  Императрицу, красавиц Великих княжон и не мог понять, как могут они быть  продуктом вырождения. Верцинский точно угадывал его мысли. – Вы не  смотрите на то, что они телом такие здоровые, сильные, хотя Татьяна и  телом худовата. Это бывает. В здоровом
теле есть такой нервный  излом, и вот от этого-то нервного излома и идёт это всё. И лазарет с  красивыми молодыми офицерами, и игры с ними, а более того Распутин.
 

Это  страшное имя было произнесено. Алеша боялся, что с этим грязным именем  будет связана та, кого он любил больше жизни. О Распутине он не знал  ничего определенного, но уже слыхал. Заставить молчать Верцинского, уйти  от него он уже не мог. С непонятным жутким сладострастием ему хотелось  слушать всё то худое и грязное, что тогда говорилось про Царскую Семью…  Кто такой Распутин? – спросил Алёша и сам испугался своего вопроса. Он  понял, что сейчас откроется что-то страшное, что-то такое, что вывернет  ему душу наизнанку. – Распутин – любовник истеричной Царицы и купленный  императором Вильгельмом негодяй, притворяющийся идиотом. Распутин – это  альфа и омега надвигающейся русской революции, это её краеугольный  камень и последняя капля, переполняющая чашу русского самодержавия, –  проговорил Верцинский и, казалось, сам любовался законченностью своего  определения. – Но, говорят… я читал, что это простой мужик, – сказал  Алёша. – Ну так что же, что простой мужик. – Как же он может  приблизиться к Императрице? – Э! Юноша. У него есть то, что ей нужно. Не  беспокойтесь, пожалуйста. И Мессалина искала простых легионеров и  гладиаторов, а не изнеженных сенаторов и римских всадников.
 

Алёша  молчал, поникнув головой. – И потому, юноша, – продолжал Верцинский, –  взвесьте самого себя и, если чувствуете в себе достаточно силы и  приятности, дерзайте, а не вздыхайте и влюблённость свою отбросьте.  Сантименты разводить тут нечего. Чем наглее вы будете действовать, тем  больше у вас шансов на успех. Помните одно, что на невинность вы не  наткнётесь. Распутин давно перепортил девочек.
 

Алёша не слыхал  или сделал вид, что не слыхал последних слов. Он сидел подавленный и  тупо глядел на светлую стену, покрашенную масляною краской. – Как же вы  говорите, что Распутин краеугольный камень русской революции. Вы  называете его гнилым, мерзавцем… Но, если на этой мерзости и грязи вы  построите русскую революцию, то что же она будет представлять из себя,  как не ужасную мерзость… И не верю я вам!.. — воскликнул со слезами в  голосе Алёша. — И ни в какую революцию я не верю! Мы, казаки, не  допустим этого! Как не допустили в 1905 году… И Алёша быстро отошел от  Верцинского, как отходят от гада, от змеи, и, подойдя к своей кровати,  рухнул на нее и лег, устремив пустые глаза в окно.
 

«А юноша не  так глуп, – думал Верцинский. – Иногда сравнение приводит к неожиданному  открытию. Распутин как краеугольный камень революции не приведет ли её к  гнилому концу? Чёрт знает, в какой ужасный тупик загнана Россия. А  впрочем – и чёрт с ней! Туда и дорога. Лоскутная страна рабов, пьяниц и  сифилитиков!»
 

Эту ночь Алеша не спал. Голова его пылала, тело  томилось зноем страсти. Против воли распалённый мозг рисовал картины  одна ужаснее другой. Он видел то, о чем никогда не смел думать. Он лежал  с закрытыми глазами, укутавшись с головою в одеяло, и рыдания  подергивали его тело. «Это неправда! Это гнусная клевета. Это выдумка  этих страшных людей, от которых меня всегда предостерегал отец и  воспитатели в корпусе, это наглая клевета социалистов». Но недоступная  раньше даже и в мечтах Татьяна Николаевна стала доступной. Уже не  необычайные подвиги, не взятие в плен Вильгельма кидали её в объятия  Алёши, но привлекательность Алеши, как мужчины. Он вспомнил, что одна  великая княгиня полюбила и вышла замуж за простого кавалерийского  офицера, история напомнила ему про Потёмкина, Орлова и Разумовского.  «Дерзайте!» — властным приказом стучали в его мозгу слова Верцинского, и  каждый пульс его молодого тела кричал ему, что он может дерзать. Голова  горела как в жару. Кровь бурлила, и тяготило одеяло, жгла лицо подушка.  Он скинул это все и, полунагой, отдавался тишине ночи, ловя её звуки… У  Алёши отяжелели веки, дрёма грозно наполнила их, и они крепко  сомкнулись. Благодетельный сон юности сковал и разметал его члены.  Снилось что-то невероятно прекрасное, мучительно сладкое.
____________________________
Фрагмент из романа П.Н.Краснова
"От Двуглавого Орла к красному знамени".
 

На снимках: Великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна в палатах Царскосельского лазарета.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened