graf_orlov33

Categories:

П. Н. КРАСНОВ (1869 – 1947) (часть 5-я) В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ЛАЗАРЕТЕ

Алёша  проснулся. Затекшая голова вспотела, и сильно стучало в виски. Во всем  теле была истома и не хотелось шевелиться. Хотелось снова закрыть глаза,  чтобы продолжался этот волшебный сон. Но над ним стояла сестра  Валентина. Она расправляла на нем простыню и накрывала его одеялом.  Сестра Рита принесла чай с лимоном и хлеб с маслом. На столике в стакане  увядали прекрасные хризантемы, принесенные вчера Татьяной Николаевной.  Было мучительно стыдно и вместе с тем легко и радостно на сердце.  Тяжесть спала с души, и хотелось смеяться и обнять весь мир в ласковом  привете.
– Ну вот, вы поправились и оздоровели, – приветливо  улыбаясь, сказала сестра Валентина. – Я скажу доктору, и вам разрешат  прогулки на воздухе. А там пошлем вас на месяц или на два в санаторий в  Крым, и вы будете снова так здоровы, как будто бы вас никто и не ранил.
 

Рита  пошла с подносом дальше. Сестра Валентина хотела тоже идти, но Алёша  удержал её движением руки. – Сестра Валентина! Сестра Валентина! —  мучительно краснея, проговорил он. – Что, дорогой мой? – сказала ласково  сестра Валентина и села на тот стул, на котором вчера сидела она. –  Сестра Валентина, устройте так, чтобы мне отсюда никуда не уезжать. Не  нужно Крыма. Я поправлюсь здесь много лучше. А отсюда прямо на фронт и  там – умереть… Алёша замолчал. Прекрасное лицо его было взволновано.  Большие глаза смотрели с мольбою в лицо сестры Валентины. – Скажите мне,  сестра Валентина… Скажите правду. Для меня это так важно… Что такое  Распутин?.. И есть ли… Есть ли хотя что-либо… Осмелился ли он… И Её  Императорское Высочество Великая княжна Татьяна Николаевна.
 

Лицо сестры Валентины вспыхнуло. В карих умных глазах загорелся огонь негодования.
–  Как вам не стыдно, Карпов! Верить этой гнусной клевете. Эти прекрасные  девушки, отдавшие свою молодость тяжёлой работе по уходу за ранеными,  чисты, как первый снег. Они ненавидят Распутина, и Распутин никогда к  ним не приближается. Да и вообще всё то, что рассказывают про Распутина и  старшую сестру, неправда. Распутин застращал её своим колдовством и  влиянием на здоровье Наследника. Старшая сестра больна от этого. Её  пожалеть надо. Вы, офицеры, должны всеми силами бороться с этой страшной  клеветой, пущенной нарочно врагами России, чтобы свалить и уничтожить  Россию. Карпов! Вот идёт она! Посмотрите в её чистые, честные,  прекрасные глаза, неужели вы можете поверить, что эти глаза могут лгать?  К вам идет девушка, полная святой чистоты и прекрасной христианской  любви к ближнему. Ее можно только боготворить!
– Я обожаю ее, – прошептал Алёша. К его постели подошла Татьяна Николаевна.
 

–  Татьяна Николаевна, – сказала сестра Валентина. – Мы с Карповым только  что говорили о вас. У вас ещё новый поклонник. Вы покоряете сердца нашей  Армии.
– Умереть за вас, Ваше Императорское Высочество, было бы  величайшее счастье для меня, — сказал Карпов. Сестра Валентина встала, и  на ее место села Татьяна Николаевна.
Все ночные страхи и думы  исчезли при одном взгляде на Татьяну Николаевну. Честно и прямо смотрели  её большие, чуть выпуклые серые глаза, и сверкало блеском юности  молодое лицо с бледным румянцем; при улыбке сквозь розовые губы горели  чистым жемчугом прекрасные зубы. Тонкий аромат духов донесся до Карпова.  – Карпов совсем молодцом, Татьяна Николаевна, – сказала Валентина  Ивановна. – У вас легкая рука. Все ваши раненые быстро поправляются. Вот  и Карпову мы сегодня устроим ванну, и, если врач позволит и рана не  откроется, завтра мы разрешим ему прогулки и переведем в отделение для  выздоравливающих. Благодарите сестру Татьяну, Карпов. Ваше положение  перед операцией мы считали почти безнадежным. Сердце было так близко, а  нагноение остановить казалось невозможным.
 

– Я не знаю, как мне  благодарить, – сказал Алёша. – Что я могу? Я могу только умереть за  вас, сестра Татьяна. И я умру в бою за вас.
Он смотрел на Татьяну Николаевну такими влюбленными глазами, что она смутилась.
–  Как ужасно умер Никольский, – сказала она, указывая глазами на пустую  койку. – Всё не хотел, чтобы ему ногу отнимали. И вот, видно, поздно  было.
– Что делать, Татьяна Николаевна. Видно, Богу так угодно.
–  Говорят, прекрасный офицер. Отличный батарейный командир. Осталась  семья. Мы были на панихиде. У него красавица жена и трое малюток детей…  Пейте же ваш чай, Карпов. Мы вам мешаем. Я вам намажу масло на хлеб.  Хорошо?
 

Белые пальцы ловко намазали булку маслом. Алеша  приподнялся и, стыдливо прикрывая свою грудь и шею одеялом, – он был еще  без халата, – начал есть эту булку, как какой-то священный хлеб. –  Вянут мои хризантемы, – поправляя цветы, сказала Татьяна Николаевна, –  ну ничего, я вам принесу новых. Как хорошо, что вас скоро переведут в  палату для выздоравливающих. Там гораздо веселее. Ольга будет играть на  фортепьяно, мы будем играть в рубль. Вы знаете эту игру, Карпов? – Нет, я  не знаю, – отвечал Алёша.
– Это очень просто. Я вас научу.
 

Да,  всё клевета. Это страшная работа бесов – разрушителей России, работа,  не останавливающаяся ни перед чем, даже перед этой невинной красотой.  Татьяна Николаевна показалась ему ещё прекраснее, ещё дороже. Точно он  потерял её и теперь нашёл снова. Царевна сказки снова была перед ним.  Разговор с Верцинским был чудовищный кошмар, и Верцинского он теперь  ненавидел всеми силами души. Татьяна Николаевна сидела против него и  ласково болтала и слушала рассказы Алёши про полк, про знамя, про  казаков, про то, как страшно идти в головном разъезде и напряжённо ждать  глухого стука выстрела и свиста пули. Сестра Валентина подняла штору и,  стоя у окна, смотрела на двор, на противоположный флигель госпиталя, и  забота не сходила с её лица.
– Простите, Татьяна Николаевна, –  сказала она. – Я пойду. Надо принять и приготовить бельё из прачечной.  Сегодня ожидается поезд с ранеными Юго-Западного фронта.
– Я пойду с вами, – сказала Татьяна Николаевна. – До свидания, Карпов. Будьте умницей. Знайте, что вы мне дороги.
Она  кивнула ему точёной головкой. Он не посмел попросить у неё руки на  прощанье и влюбленным взглядом провожал её, пока она не вышла из  комнаты.
 

В просторной столовой отделения для выздоравливающих  собралось человек двенадцать офицеров в чистых изящных халатах, была  Императрица со всеми четырьмя дочерьми, сестра Валентина, сестра Рита и  еще несколько сестер и служащих лазарета. Великая княжна Ольга  Николаевна только что кончила играть на рояле, и все сидели молча, не  смея хвалить мастерскую игру государевой дочери. Был октябрьский вечер.  За окном сыпал дождь и иногда с налетающим ветром барабанил по стеклам.  Здесь, в ярко освещенной электричеством столовой, было тепло и уютно.  Служители разнесли чай, хлеб и сласти. В углу Карпов сидел с сестрой  Ритой Дурново. К сестре Рите его влекло одинаковое страстное обожание  всей Царской семьи.
 

– Вы влюблены в неё, – прошептала Рита. —  Как я понимаю вас, Алексей Павлович! Правда, в неё нельзя не влюбиться и  именно так, чтобы умереть за неё. Ведь она – сама грёза. Вы знаете, что  я посвятила всю себя им. Для меня нет ничего выше, ничего лучше, как им  служить. Что бы ни было, я останусь им верна. Я никогда и нигде их не  покину, хотя бы это мне стоило жизни. – А разве что-нибудь грозит им? —  понижая голос почти до шепота, сказал Алёша. – Ах, не знаю, не знаю. Но  говорят. И временами так страшно становится от этих разговоров… – Рита, –  звонким грудным голосом сказала Ольга Николаевна, – что вы там  шепчетесь с Карповым? Идите играть в рубль.
 

Офицеры и Великие  княжны сели за стол. – Карпов, идите сюда, – позвала его Татьяна  Николаевна, и Алёша почувствовал, как горячая кровь хлынула по его телу,  и покраснел до корня волос. Он сел рядом с ней. У всех играющих руки  были под столом. Один молодой поручик гвардейского пехотного полка,  раненный в руку и уже совершенно оправившийся, внимательно следил за  лицами и за движениями плеч играющих, стараясь угадать, у кого из них в  руках остановился серебряный рубль. Сидевшие за столом нарочно толкали  друг друга, перешёптывались, делая вид, что стараются незаметно передать  рубль через соседа, чтобы ввести в заблуждение отгадчика.
 

–  Карпов, у вас, – крикнул отгадчик, но Карпов проворно поднял свои руки и  показал пустые ладони. Алёша знал, что рубль давно находится в мягких и  нежных пальчиках Татьяны Николаевны и что, по молчаливому соглашению  между ними, он никуда дальше не пойдет. Было страшно, если отгадчик  назовет имя Татьяны Николаевны. Тогда для Карпова пропадет все обаяние  нагретого милыми ручками рубля. Оба, Татьяна Николаевна и Алёша, сидели с  сильно бьющимися сердцами, и пустая игра вдруг получила для них  какую-то особую, непонятную им самим важность. Но отгадчик подумал, что,  если он был близок к тому, чтобы угадать, то теперь рубль уже ушёл  куда-либо далеко в сторону. Он оглянул стол, стараясь по весёлым  раскрасневшимся лицам угадать, у кого притаился рубль. – Мария  Николаевна, у вас! – сказал он. Ещё девочка, Великая княжна Мария  Николаевна, весело засмеялась и протянула почти к самому лицу отгадчика  свои пухлые ладони.
 

Алёша держал свою руку в руке Татьяны  Николаевны. Горячий рубль лежал между его и её пальцами. Его пальцы  касались её колена и чувствовали материю её серой юбки. Запах нежных  духов пропитывал его руку. – Татьяна Николаевна, – чуть слышно засохшими  губами прошептал Алеша, – ради Бога, никому не передавайте рубля,  отдайте его мне навсегда, на память, и кончите игру.
 

Маленькая  рука с рублём крепко сжала руку Алёши и долго держала так в дружеском  пожатии. Карпов чувствовал тонкое биение пульса каждого пальца. Он  испытывал величайшее счастье. – Каппель, ну у вас, – сказал отгадчик,  которого начинало сердить и утомлять то, что он не может напасть на  верный след. – Господа, довольно, – капризным тоном сказала Татьяна  Николаевна. – Давайте лучше играть в отгадывание мыслей, – и, говоря  это, она ещё раз сжала руку Алёши и оставила в ней горячий рубль. Все  согласились. Игра действительно не удавалась. Кто-то удерживал рубль, а  водить пустыми руками, не чувствуя в них предательского рубля, было  неинтересно.
 

Императрица сидела в углу с сестрой Валентиной. –  Только здесь, среди этой молодёжи, я и отдыхаю, – сказала она. –  Посмотрите, как оживилась моя Татьяна. Я давно не видала её такой. И как  мил этот Карпов. Он очень воспитанный человек. Вы мне говорили, сестра  Валентина, что его отец убит на войне, вот теперь, недавно. – Да, год  тому назад. Ещё года нет. На реке Ниде. – Бедный молодой человек. И  сколько, сколько таких осиротелых семей! Ах, сестра Валентина, надо,  надо кончить войну. Нам не под силу сражаться с ними.
 

Сестра  Валентина молчала. Она низко опустила голову на грудь. – Нам надо раньше  победить, Ваше Императорское Величество, – тихо сказала она и стала  теребить край своего белого передника. Императрица не отвечала. Она  встала, за нею поднялась и сестра Валентина. Императрица отправлялась во  дворец раньше, нежели обыкновенно. Она была расстроена. Сестра  Валентина чувствовала себя виноватой в этом, но она не могла поступить  иначе, да Императрица ее и не обвиняла. Она понимала её, но знала, что  её-то никогда и никто не поймёт.
____________________________
Фрагмент из романа П.Н.Краснова
"От Двуглавого Орла к красному знамени".
 

На снимках: Великая княжна Татьяна Николаевна; Великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна у Царскосельского лазарета.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened