graf_orlov33

Categories:

П. Н. КРАСНОВ (1869 – 1947) (часть 6-я) В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ЛАЗАРЕТЕ

Эти  полтора месяца были для Алёши горением на медленном огне. Ежедневные  встречи, милые недомолвки, ласки взглядом, пожатием руки, маленьким  подарком, то цветов, то конфет, то книги, то длинные задушевные  разговоры, но разговоры далекие, чуждые любви. То она расскажет про свои  шалости с Алексеем, которого они, все сёстры, боготворили, или про то,  как в недавнюю поездку Анастасия Николаевна забралась в вагоне на сетку  для багажа, укуталась пледом, взяла пузырек с водою и капала из него на  голову старому генерал-адъютанту, сопровождавшему их, к великому  смущению её, Ольги и Марии, то он станет рассказывать ей про казаков,  про жизнь в станице, про Новочеркасск.

Казаки в его описании  выходили сказочными героями, чудо-богатырями. Его рассказы были  пропитаны любовью, которою горело его сердце.
— Как я рада, что они такие, — говорила Татьяна Николаевна, — а то говорят, что они плохо сражаются и много грабят.

Потом  Алеша рассказывал про свой полк, про новое синее с серебром знамя, про  свою лошадь. Она обожала лошадей. Она любила читать книги, где было  написано про лошадей, и, если истории были печальные, она плакала и  сердилась на автора.

В те дни, когда она не могла быть в  лазарете, она посылала ему через сестру Валентину маленькую записку с  милым приветом. На широком листе плотной английской бумаги разгонисто,  еще детским почерком, было написано несколько ничего не значащих слов, а  внизу стояла подпись: «сестра Татьяна».

Иногда ему удавалось  выпросить у неё позволение поцеловать её руку. Она давала её, смеясь, но  сейчас же отдергивала. Он несколько раз напоминал ей про чудный день 23  сентября. Она спросила: «Да, что было?» Он покраснел и, запинаясь,  сказал:
— Я был так счастлив тогда. Я думал, что умру от счастья. Вы поцеловали меня тогда.
— Ах, да, — лицо Татьяны Николаевны стало серьезным.
— Мне было тогда так жалко вас, — сказала она.
— Я поклялся в тот день, что умру за вас.

Татьяна  Николаевна подумала, что на войне офицеры должны умирать, без этого не  будет победы. Она серьезно посмотрела на Алешу. Ей стало жалко его. «Но,  это его долг, — подумала она, — и для него это счастье — умереть за  Родину». — Старайтесь не думать об этом, — сказала она. — А помните, как  вы поцеловали меня? — спросил он. Она не помнила. Но она почувствовала,  что огорчит его, если скажет прямо, что не помнит, и она сказала: — Да,  я помню. Вы хороший, Карпов. Я хочу, чтобы вы всегда были хорошим.  Любите меня. Мне сладко и хорошо сознавать, что такие люди, как вы,  любят меня. Но не думайте о глупостях! Поцелуй — это глупости! Этого не  надо. Но помните о 23 сентября. Всегда помните. Может быть, вам станет  когда-нибудь очень трудно, вы вспомните о том, что я люблю вас, что я  молюсь за вас, и вам станет легко.

Каждую субботу он ходил ко  всенощной, а воскресенье — к обедне в Фёдоровский собор. Построенный в  строгом стиле древних русских церквей, этот маленький собор производил  глубокое впечатление. Тихо горели огоньки в разноцветных лампадках,  придворный хор пел мягко и красиво. На правом клиросе стояла Императрица  с дочерьми. Карпову сладко было обмениваться взглядами с Татьяной  Николаевной и её сестрами, чувствовать, что он узнан, что его увидели,  что он как бы свой.

Священник, отец Александр Васильевич, служил  проникновенно. Хор мягко трепетал сдержанными звуками, и тихие напевы  реяли под расписными сводами. Служки в тёмно-малиновых стрелецких  кафтанах, в цветных сапогах, тихо ходили по церкви. Неподвижными рядами  стояли казаки конвоя и солдаты Сводно-гвардейского полка. Когда наступал  момент петь «Отче наш» — пели все прихожане. Алёша сильным чистым  баритоном покрывал тихое гудение казачьих и солдатских голосов и вёл их  за собою. Императрица и Великие княжны стояли на коленях, но Алёша  чувствовал, что его слышат и его слушают, и голос его звенел, полный уже  не сдерживаемой страстной мольбы.

Алёша любил чисто. Ни одна  греховная мысль не прорезала его мозг. Она была для него не только его  любимая, но и Царская дочь, Великая княжна, и это усиливало остроту  чувства и доводило любовь до экстаза. Он сознавал, что это сумасшествие —  так полюбить Татьяну Николаевну. Он сознавал, что он никого уже больше  не полюбит и что жизнь его загублена, потому что полной взаимности он не  получит никогда. Он обрёк себя на смерть.

В другое время он  застрелился бы в один из приступов неудовлетворённой страсти — теперь он  знал, что сумеет достойно умереть, и спокойно готовился к этому. То,  что он сделал под Железницей, уже не казалось ему геройством. Он сделает  теперь большее, он сделает такое, что или умрёт, или явится к ней с  орденом Святого Георгия, явится истинным героем, достойным её любви. Но  если нельзя иначе — он сумеет и умереть бесстрашно.

Время шло, и  незаметно подкрался жуткий час разлуки. Алёша ехал на один день  повидаться с матерью, а потом — на фронт, в свой полк.
— Карпов, —  сказала сестра Валентина Алёше, когда, отправив санитара с маленьким  узелком на станцию, он собирался уходить и надевал свою шинель, — сестра  Татьяна желает вас видеть, пройдите в приёмную. Сердце дрогнуло у  Карпова, у него потемнело в глазах. Он бросил шинель на койку и пошёл за  сестрой Валентиной.
— Вот он, наш беглец. Всё на фронт, на фронт — и  не долечился как следует, — сказала сестра Валентина, отворяя дверь и  проталкивая Карпова в приёмную. Дверь закрылась за ним.

В  приёмной, кроме Татьяны Николаевны, не было никого. Низкое осеннее  солнце бросало косые лучи на паркет. За окном недвижные стояли  заиндевелые деревья сада, лишь кое-где сохранившие жёлтые, красные и  коричневые листья. По замёрзшему шоссе стучали копыта лошадей.

—  Я хотела попрощаться с вами, — сказала дрогнувшим голосом Татьяна  Николаевна, — мама велела передать вам её благословение. Сама она не  может принять вас. Она посылает вам этот крестик и Евангелие.
Серые  глаза Татьяны Николаевны стали серьёзными. Она перекрестила Алёшу и  надела ему крестик. Её руки и лицо были совсем рядом. Его сердце  забилось так сильно, что ему казалось, он слышит его стук.

Она положила ему руки на плечи и сказала:
— Прощайте, дорогой. Да хранит вас Бог. — Она протянула ему руку.
И  тот поцелуй, которым он прикоснулся к маленькой руке, был поцелуем  страсти. Горячие губы обожгли её, и Татьяна Николаевна тихо освободила  свою руку из его руки и посмотрела на него почти с испугом.
— Не забывайте меня, — сказала она и сняла со своего пальчика нарочно приготовленное колечко с алым камнем.
— Прочтите, — сказала она.
На внутренней стороне кольца было вырезано «сестра Татьяна 23 сентября 1915 года».
— Дайте я надену.
Она  надела ему кольцо и протянула руку для поцелуя. Он снова прильнул к её  руке, и она почувствовала, что горячие слёзы капают на неё.
— Ну будет, будет, — сказала она, тихонько целуя его полные слёз глаза. — Ну, будьте мужчиной.
Она крепко пожала руку Алеше.
— Прощайте, — сказала она и вышла.

Алёша,  шатаясь, подошёл к стулу у окна и сел. Слёзы текли ручьями по лицу, и  зубы стучали. Только теперь он понял, что никогда, никогда не увидит он  этого лица и не услышит любимого голоса. Краткое, как золотой майский  дождь, пролилось с неба милое Алёшино счастье, и впереди ждал его  последний венец — смерть.
___________________________
Фрагмент из романа П.Н.Краснова
"От Двуглавого Орла к красному знамени".

На фото: Сестра милосердия Великая княжна Татьяна Николаевна с ранеными офицерами в палатах Царскосельского лазарета, 1916 год.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened