graf_orlov33

Category:

МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

между Сталиным и Гитлером оказались как русские, так и немцы и советские люди...
========================================================
Из воспоминаний унтер-офицера Артура Крюгера о антисталинской кампании.
 

В  конце июня в составе второй волны мы приняли участие в наступлении на  советских и прорвали их исходные рубежи. Для нас началась совершенно  необычная война. Мы увидели советские танки размером с дом на целую  семью. Один из них переехал наш PaK вместе с тягачом и раздавил их как  игрушки. Этот танк называли «Сталинским танком». Позднее появились и  Т-34. Танк-монстр я больше никогда не видел. Советские стреляли по нашим  невооружённым санитарам и по их машинам, которые можно было распознать  из далека. Было практически невозможно выносить раненых и убитых  товарищей. Часть нашего разведподразделения угодила в засаду советских.  Раненых товарищей, которые не смогли отойти, после контратаки мы нашли  заколотыми их же собственными штыками. Приказ Сталина гласил: «Убивайте  немцев, бейте их насмерть, где бы они ни были»! = «Смерть немецким  оккупантам»!
 

Это был приказ убивать! Ответный приказ Гитлера  гласил: «Уничтожить важнее, чем взять в плен»! Воюя с поляками,  французами и англичанами мы столкнулись хоть с какой-то человечностью,  но здесь её не было. С боями мы хорошо продвигались вперёд. С большими  потерями нами были взяты Киев, Полтава, Таганрог, Мариуполь и Ростов. О  битве за Днепропетровск я уже писал в своих воспоминаниях «Итальянцы и  немцы вспоминают». Ниже я коротко остановлюсь на этом.
 

Наступила  зима. Русская зима пришла слишком рано. Мы были на исходе сил. Ростов  был воротами на Кавказ. Советские контратаковали нас большими силами с  тем, чтобы снова овладеть Ростовом. Мы отошли из Ростова и заняли на  реке Миус зимние позиции 1941-1942 года. То, что нам довелось там  пережить, я никогда в жизни не забуду. Будет непросто всё это описать.
 

Миусский рубеж – декабрь 1941 года.
 

Метельной  ночью нам было указано место для занятия позиций. Мороз сковал землю в  камень. Сапёры рвали её взрывчаткой два дня подряд, чтобы построить для  нашей группы в 18 человек землянку с деревянным накатом. С моими двумя  тяжёлыми пулемётами я занял позицию перед ней. Температура опустилась  ниже -40. Метель была такой сильной, что в метре уже ничего не было  видно. У нас смерзались веки. Чтобы лучше было слышать, потому что  видеть мы ничего не видели, мы выставили передовой пост перед нашей  позицией и менялись на нём каждые пол часа. Дольше выдержать было  невозможно, можно было замёрзнуть насмерть.
 

У нас в  моторизованных частях у каждого были шинели. Зимой, сидя в грузовиках на  марше, мы надевали их поверх всей нашей амуниции. И вот мы попросили  привезти шинели нам на позиции. Чтобы стоять в них четырёхчасовой пост у  тяжёлого пулемёта (S.Mg.). Пока мы чистили от снега одну сторону позиции, вторую уже заметало снегом. Двигаясь таким образом мы спасались от холода.
 

Целыми  днями не было продовольствия. Подвоза не было вообще. В грузовиках не  было антифриза, а масло замёрзло. Ни один мотор не заводился. Даже в  локомотивах глизантин (Glysantine) затвердел. Мы доедали остатки наших  рационов. Только через 3 дня подошло продовольствие – замёрзший в лёд  суп с кукурузными зёрнами и лошадиное мясо. Мясо тех лошадей, которые не  выдержав нагрузки и снега пали. На 18 человек 5 банок консервированной  колбасы и 2 буханки хлеба. Всё каменное от мороза. Но вскоре снабжение  улучшилось.
 

Каждые 10 дней нас меняли и отводили во второй  эшелон на отдых. Здесь, в украинских домах, нас принимали дружелюбно,  иногда, как своих собственных детей. Они (украинцы) отогревали нас и  лечили наши обморожения. Здесь мы были как у себя дома.
Через 10  дней мы снова отправлялись на передовую. Свирепый холод врезался нам в  лицо. С большими усилиям преодолевая метель и снег мы добирались до  своих позиций. Многие наши товарищи с обморожениями 2-й и 3-й степени  были комиссованы – для них война закончилась.
На рождество каждому  из нас досталось по половине буханки хлеба и по банке кровяной колбасы с  сигаретами. Сигареты никогда не были лишними. Так продолжалось всю  зиму. По ночам подвозили горячее питание. Но когда «пищеносы» добирались  с ним до нас, оно всегда было сверху покрыто коркой льда.
 

В  нашей земляной яме мы лежали тесно прижавшись друг к другу и таким  образом грелись. При смене караула сначала надо было откопаться от  снега. За стволы и любые иные голые металлические части оружия и  предметов без перчаток, голыми руками, браться было невозможно, иначе  рука крепко к ним примерзала. Русским, несмотря на их тёплое зимнее  обмундирование, жилось не намного лучше. Они нас не безпокоили. Только  один раз, когда видимость улучшилась, они атаковали нас силами до одной  роты. В атаку их вёл Комиссар с пистолетом в руке. Засунув руки в  карманы и с винтовками за плечами, они влетели под наш пулемётный огонь.  Оставшиеся в живых снова отошли на свои позиции. Жестокая зима вынудила  врагов и друзей бездействовать.
 

Лишь немногие из нас пережили  эту жестокую зиму. У нас не было зимнего обмундирования. То что было,  было обычной зимней формой, которую солдаты носили на родине. У нас даже  белых маскхалатов для маскировки не было.
Постепенно снабжение  улучшалось. А тут подоспела и весенняя оттепель. Тот кто надеялся, что  станет лучше, ошибался. Грузовики вязли в грязи и не ехали. Смена на  наших позициях всегда проходила по ночам. До второй линии и места нашего  отдыха было километров 5 или даже 10. Ночи были тёмные, хоть глаз коли.  Ориентироваться было сложно. Бывало так, что группы солдат ходили  кругами и снова возвращались на передовую. Со своим тяжёлым вооружением я  всегда шёл в хвосте группы. Иногда ночами наш командир, унтер-офицер  Крюгер, из головы колонны вдруг оказывался в её хвосте, а потом опять  выходил в голову.
 

Тогда вступал я и, как правило, всегда  выводил их верно, изредка отклоняясь метров на 500 от деревни влево.  Говорят же, что всех людей заносит вправо. У левши есть «противовес»,  потому он и идёт прямо. А я – левша.
Основной проблемой была  раскисшая земля. Сапоги соскакивали и оставались торчать в грязи. В  темноте снова найти их было очень сложно. Мы были на пределе сил. От  усталости мы пили талую воду из кюветов.
Наши потери по болезни и  обморожению были очень высоки. Нас сменили и отправили на отдых. За эту  зиму нам всем вручили по ордену. Мы называли его «Орден мороженого  мяса».
 

К нам вновь присоединились выздоровевшие товарищи и  отпускники. Нам, молодым и неженатым, не везло. Нам отпусков не дали, да  и в ближайшей перспективе они нам не светили, так как Данциг на тот  момент ещё не бомбили. Мы были рады уже тому, что наконец-то смогли  помыться, слегка избавиться от вшей и нормально спали по ночам.
Отношения  с украинским населением у нас были хорошие. Для нас они были тогда  родным домом. Они снова могли свободно высказывать своё мнение, ходить в  церковь и вытащить иконы. Для них мы были освободителями от жестокого  Сталинизма. К сожалению, после нашего продвижения вперёд, они были  сильно разочарованы пришедшими нам на смену войсками SS. Они вели себя  не как освободители.
 

В конце июня мы снова были готовы идти в  бой и перейдя Дон у Калача мы снова погнались за советскими. В нашу  задачу входил танковый прорыв в тыл противника с целью отрезать их  передовые части. Мы слишком далеко вырвались вперёд. Пехота за нами не  успевала. Пришёл приказ «Закрепиться»! Мы ждали подвоза топлива и  подхода пехоты. Куда ни глянь, не было видно ни одного дома, ни дерева,  ни кустика. Компанию нам составляли только редкие верблюды, не успевшие  убежать.
 

Очень быстро связь с основными частями была  восстановлена. У нас снова было топливо и продовольствие и мы двигались  на Сталинград. Нас удивляло то, что нам больше не встречались Т-34, а  вместо них только американские грузовики и танки. Мы слышали, что через  Владивосток американцы снабжали русских военной техникой. Мой взвод  отбил лёгкий гусеничный американский тягач и на него мы перегрузили  тяжёлые детали наших миномётов. В то время, когда наши войска начали  окружение Сталинграда, мы вместе с 16-й танковой дивизией прорвались с  севера и вышли к Волге. Там мы заняли так называемые «северные ключевые  позиции» и отбивали любую попытку прорыва.
 

Битва за Сталинград.
 

В  боях за Калач и Сталинград мы несли особенно большие потери. В ротах у  нас оставалось, как правило, человек по 30-50. Передовой рубеж обороны  мы держали кусками. И мы ждали замены. К советским мы подошли настолько  близко, насколько это вообще было возможно. Иногда на расстояние не  более 100 метров, чтобы не попасть под обстрел «Сталинского органа».  («Катюша»). У него полоса поражения в глубину достигала 250 метров. Если  бы им захотелось нас обстрелять, им пришлось бы стрелять по своим. У  них были очень хорошие снайперы. Передвигаться в дневное время было  равносильно самоубийству.
 

Потери в Сталинграде превышали все  возможные нормы. Наши пехотные подразделения в прямом смысле этого  слова, истекали кровью. И вот когда пришла замена, она оказалась плохо  подготовленной. Со своим взводом тяжёлых миномётов мне как-то пришлось  затыкать дыру в нашей обороне, на расстоянии около 150 метров от  советских мы заняли наши позиции. Большинство офицеров были молоды и  неопытны. Основная нагрузка ложилась на опытных старших ефрейторов и на  унтер-офицеров. Нам прислали водителей и персонал тыла и снабжения.  Кое-кто вернулся из лазаретов и отпусков.
 

Они добрались до  наших позиций вместе с «пищеносами». Мыслями они похоже всё ещё были  дома. Наше предупреждение они не услышали: «Внимание – снайперы,  пригните головы»! Они до атаки не дожили. И мы стали суеверными – «Тот,  кто едет в отпуск – погибнет»! Но нам нечего было об этом безпокоиться –  вскоре все отпуска отменили.
Ночами мы как сумасшедшие рыли и  строили себе укрепления. Вынутую землю на плащ-палатках оттаскивали  назад и далеко за линией обороны рассыпали ровным слоем. На передовую  доставляли продовольствие и боеприпасы.
 

Пехоты не хватало и  поэтому я так и остался со своими 10-ю ребятами из взвода тяжёлых  миномётов затыкать дыру. Перед нами было минное поле, а за ним –  русские. В моём взводе осталось ещё четыре обер-ефрейтора – моих старых  товарищей. С ними я уже долго был вместе. Мы отлично пристреляли наши  миномёты. Наблюдать местность мы могли отлично, поэтому доставали  противника везде.
 

Слева от нас находился командный пункт 5-й  роты, которой я со своими миномётами был подчинён. Справа стояла  несколько тяжёлых пулемётов из моей-же роты. В стрелковой роте было  много потерь из-за пулевых попаданий в голову. У них были карабины с  оптикой, но из-за недостаточной подготовки они не умели ими  пользоваться. Тогда я приказал, чтобы они бросили один из таких  карабинов мне и я снял из него снайпера.
 

Советские всё время  пытались короткими атаками проверить, насколько сильна наша оборона. Мы  просто скашивали их в буквальном смысле слова нашим заградительным  огнём. А потом всегда были слышны постепенно стихавшие предсмертные  крики раненых. На моём участке к нам перебежало трое русских. Я спросил:  «Почему вы не помогаете своим раненым»? А они ответили: «Ранеными  считаются только те, кто могут продолжать бой. Если ты сам уходишь с  поля боя – тебе помогут, если не можешь передвигаться – останешься  лежать».
 

Далеко за советскими траншеями мы постоянно слышали по  ночам лязганье танковых гусениц. Мы чувствовали, что там заваривается  какая-то нехорошая каша. А потом мы услышали: «Крупными силами советские  прорвались на румынском участке». Итальянский фронт тоже закачался. У  Калача советские дошли до Дона и взяли нас в кольцо. По началу мы не  особо переживали. Наша дивизия и раньше часто уже бывала в окружении, но  всегда выходила. А потом стало плохо и с боеприпасами и с  продовольствием.
 

Молодые 20-летние мужчины умирали от голодного  истощения. На нас навалились тиф и вши. Из этого ада выбирались только  раненые. Желание было одно – мгновенная безболезненная смерть. Одни  становились «самострелами», чтобы таким образом выбраться как раненые.  Другие сходили с ума и выскакивая из укрытий, будучи тут же застрелены  снайперами. Только тот, у кого с нервами всё было в порядке, мог выжить.  Некоторые уходили в тыл. Быть может они думали, что там удастся уйти из  котла. Их ловили и либо расстреливали, либо отправляли в штрафную роту  на разминирование.
 

Думаю, это было в конце ноября. Мы услышали  лязганье танковых гусениц. Это было далеко за полдень. И вот они  появились. Я насчитал 10 штук Т-34. Они перемахнули через наши позиции,  где в глубине их встретила наша противотанковая артиллерия. На удалении  за танками шло до батальона пехоты. Они хотели зайти нам во фланг. Мы  подпустили их на выстрел, а дальше начался ад. Их наступление  захлебнулось под нашим перекрёстным огнём. Подошли наши танки и пехота и  выровняли наш отход.
 

В конце ноября 1942 года, во время  миномётного обстрела я получил ранение в левое плечо и в голову и попал  на аэродром Гумрак, в сборный пункт раненых. Там я прождал до утра,  чтобы быть вывезенным самолётом. Я был одним из последних солдат своей  роты, кто покинул Сталинград живым. Остатки моей роты, которая до января  оставалась на «северных ключевых позициях» были раздавлены гусеницами  танков. Так называемой «смертью героя» пали наш ротный командир, старший  лейтенант Кесслер (Kessler) и с ним 56 унтер-офицеров и рядовых,  оставшиеся погибли в советском плену. В плен попали всего несколько  тыловиков, они же из него и вернулись - старший фельдфебель,  унтер-офицер службы боепитания, и ещё два унтер-офицера – медик и из  продовольственной службы один.
 

То, что происходило в Гумраке,  описать невозможно. Раненые кричали как сумасшедшие. Все хотели  вырваться, цеплялись за крылья и мешали самолётам на взлёте. Первыми на  борт имели право подниматься тяжело раненые. Это правило  распространялось и на меня, но я уже потерял всякую надежду.
В  утреннем тумане один из Ju-52 угодил в воронку от бомбы. Пилот ждал  тягача, чтобы вытащить самолёт. Я с ним разговорился – он был  фельдфебелем и раньше служил в пехоте. Он то и сказал мне, что брать  можно только тяжёлых, отошёл к самолёту, а потом вдруг вернулся и  спросил меня, смогу ли я стрелять из пулемёта. «Конечно» - сказал я – «Я  ведь из пулемётной роты». «Тогда полетишь на моём самолёте в качестве  борт-стрелка». Это было моё спасение из Сталинграда. Ju-52 взлетел, и мы  благополучно выбрались из котла.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Нужно помнить, что приговорены к уничтожению всё белые гойские народы. А  если какие до времени выполняют задачу по зачистке, то чтобы несколько  позже сами в свою очередь быть зачищены ....

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened