graf_orlov33

Categories:

АНГЕЛЫ ГОСПОДНИ ШТАБС КАПИТАН И.А.БАБКИН


Я скачу в сторону сахарного завода. Там сейчас арьергард.
По  улице, разбрызгивая жидкую грязь, идет на рысях конная разведка. Не  вся, человек тридцать. Алеша Беме во главе. Он весь в грязных брызгах,  бушлат заляпан, лицо темное. Он отделяется от своих, крутится на своем  жеребце, останавливая его.
-Господин штабс-капитан, - бросает он мне, - мы к мельнице. Туда сейчас отойдут пушкари.
-Добро! - сразу понимаю я, в чем дело. - Потери в прикрытии?
-Не-то двое раненых...
-Хорошо. Я с ними пойду...
Двое  раненых - это почти что никого. На бричке вывезем. Самое паршивое на  этой войне, это когда нет их возможности вывезти. В других полках и  батальонах такое случается. Тогда офицеры принимают свое последнее  решение. Наган к сердцу - и...
Выкатывают четверки цугом. Тянут наши  трехдюймовки. Капитан Соловьев на пегой кобыле. Поручик Фролов рядом с  возницей на передке.
-Пулеметчики? - кричу я им.
-Позади. Мы к мельнице. Там дождемся, если что, то вас поддержим.
Я  подъезжаю к сахарному заводу. Густые кусты скрывают дорогу. Низкие  толстые кирпичные стены могли бы стать крепостью. И тогда мы устроили бы  красным второй Азов-город. Однако приказ - оставить городок Глушков,  увести батальон.
Еще через пять минут, на шарабанах катят пулеметчики  Лунина. В одном шарабане я замечаю раненого. Это юнкер. У него что-то с  ногой. Нога вытянута и перемотана белой тряпкой.
Тут же идут  стрелки. Идут взразнобой, тем сторожким, упругим шагом, который может  тотчас обратиться в наступательный бег. Офицеры оглядываются. Их серые  лица замкнуты. Не любят чины батальона отступать. Не выносят приказы об  отходе.
-Ваше благородие, господин офицер...
Тонкий звонкий голосок.
Я смотрю вниз.
Двое  мальчиков, старшему лет двенадцать, младшему едва ли десять. Вышли из  кустов, стоят бледными тенями. Старший держит что-то обмотанное тряпьем.
-Вы откуда?
-Мы с вами хотим, - это старший.
-Что?
-У нас и оружие есть...
Он  разматывает тряпье. В руках у него карабин. Грязная вязаная бабья  кофта, явно стащенная где-то, тонкое горлышко с синими прожилками,  красные от цыпок и закопченные костром руки - и карабин.
Младший, в  старом, потертом и прожженном детском зипунишке, подпоясанный  веревочкой, смотрит то на меня, то на брата. У него большие синие глаза.  Худенькое личико измазано. Разводы грязи вокруг рта. "Да, это же  ребятишки, о которых башибузуки рассказывали, - догадываюсь я, - едят  землю из-за сладкой патоки..."
-Где же остальные? - спрашиваю их.
-У них родственники есть, - отвечает старший. - У нас - никого.
-Возьмите нас, - просит младший. - Пожалуйста...
-Взять? Куда?
-Мы воевать хотим, - отважно говорит старший.
У меня горечь в сердце. Вот кто теперь просится в наш Офицерский батальон. Дети! Брошенные бездомные дети...
Последний  шарабан с пулеметом "Максим" замыкает отход взводов. Он выкатывает  из-за поворота. За пулеметом поручик Иванов. Его второй номер, унтер  Бирюков, тревожно всматривается назад. На облучке возница из недавнего  пополнения. Бывший красный пленный.
-Господин штабс-капитан, наседают большевики, - кричит Иванов. - Скачите, мы последние!
В  этот самый момент из кустов раздается треск винтовочных и револьверных  выстрелов. Потом крики. Слышу посвист пулек над головой. И стук, словно  баба кулаком по тесту. Моя лошадь храпит и начинает заваливаться.  Сволочи, попали! Лошадь-то чем виновата? Я стараюсь соскочить с нее. Она  бьется, выставляя передние ноги. Потом падает, придавливая мою правую  ногу в стремени.
Все так неожиданно, так быстро. Вот они, красные  конники. Сначала их пять или шесть. Но за ними видны другие. Они с  карабинами и шашками. У кого-то длинные казачьи пики. Подобрались  скрытно за кустами. Бьют из карабинов. Унтер Бирюков отстреливается. Из  винтовки. Кажется, сбивает кого-то.
-Господин штабс-капитан, сюда!- кричит поручик Иванов, пытаясь повернуть пулемет. - Сюда! К нам!
Я дергаю и дергаю ногу. Лошадь бьется.
Бах! Ба-бах!
Унтер сгибается на тачанке.
В  сознании проносится мысль: "Почему не по мне?" В тот же миг вижу, как  унтер пытается встать. Однако снова падает, сраженный еще одной пулей.  Вижу, как поручик тщетно выкручивает пулемет на угол обстрела.
И другая мысль: "Где наши башибузуки?" Они должны поддержать отход пулеметов.
Я  выхватываю свой наган из кобуры, а сам продолжаю дергать ногу из-под  кобылы, толкаю ее руками. Ну! Еще, еще, милая! Я-то еще жив. Хотя бы  одного бандита уложу! Словно почувствовав что-то в предсмертной агонии,  лошадь последний раз взвивается. Я, наконец, выдергиваю ступню из  сапога. Кобыла окончательно падает на бок.
Тем временем Красные чуть  не в упор расстреливают Иванова и унтера. Нет, не успели они развернуть  свой пулемет. Их возница бросается на землю и закрывает голову руками.  Теперь моя очередь. Весела будет смерть штабс-капитана - в одном сапоге.
Ступней  сразу чувствую мокрое. Это последнее ощущение. Я встаю во весь рост,  расставив для прочности ноги. Что ж, с нашим удовольствием! Тюк да тюк! Я  бью прицельным огнем в крайнего всадника. Он слетает с лошади.
Я  стреляю в другого. Два раза. Он роняет пику и обхватывает шею своего  коня. Я перевожу наган на третьего. Это огромный бородатый детина. В  руке у него шашка. Он разворачивает своего коня и мчится прямо на меня.
Я нажимаю на спусковой крючок. Выстрел. Промах! Я нажимаю снова. Тихий металлический щелчок в ответ.
В барабане больше нет патронов.
Детина разевает свою пасть и скачет, слегка отклоняясь. Это чтобы удобнее рубить меня, - догадываюсь я.
Отчаяние  охватывает меня, но тут же сменяется каким-то удивительным покоем. Да,  Иван Бабкин, принял ты свою смертушку. В бою, как и ожидал.
Тем не менее я жму и жму на крючок. Щелк, щелк, щелк!..
Это  нервическое, спокойно оцениваю я. Потому что патронов в револьвере  больше нет и быть не может. А также нет времени их достать из патронной  сумки, чтобы перезарядить наган.
Детина зверино хохочет во всю пасть. Огромное сильное животное. Сейчас он рассечет меня.
Я подставляю лицо под удар шашки.
Русский офицер умеет встречать смерть с поднятой головой. Господи, прими...
Гулкий выстрел!
Ни  разу в своей жизни я не видел полета пули. Но эта пуля, вращаясь,  проходит над моим плечом, я вижу ее медный бочок, ее свинцовую заливку.  Она медленно входит прямо в широкую грудь моего убийцы. Я слышу как  рвется ткань, лопается кожа, крошится кость от удара пули. И дальше  глухой шлепок - это пуля входит в его сердце. Сердце хлюпает порванной  калошей.
-И-ссы! И-ссы!
Бородатый откидывается назад. Его руки  вскинуты, будто призывает своих злобных божков в свидетели. Шашка летит  на землю. Его конь еще несется на меня. Но это уже не смерть. Красный  соскальзывает с седла, папаха сваливается, бритая голова его гулко  бьется о землю. Звон шашки его - уже бессильной, ненужной.
Я  отскакиваю в сторону. И тут вижу мальчика. От толчка при выстреле он  выронил карабин. Он смотрит на меня и на коня, что пробегает мимо нас. В  его глазах страх и растерянность. Он сам не понимает, что он сделал.
Я к нему - в два прыжка. Подхватываю карабин.
Что ж, краснозадые, посчитаемся!
Каждый  мой выстрел - это попадание. В лошадь, в кавалериста, в еще одного.  Карабины наши метки, верен глаз, тверда рука, как поется в батальонной  песне. Три точных выстрела, и весь разъезд гонит прочь. Позади них  бьется и кричит лошадь. Корчится Красный конник. Кажется, я пробил ему  живот.
Я расстреливаю пачку и бегу к тачанке. Возница по-прежнему  лежит в грязи, все так же закрывая голову ладонями. Мне не до него!  Отваливаю тело поручика. Лента в пулемете потрачена наполовину. Я  прикладываюсь к рукояткам. Даю две длинных череды по разъезду. Срезаю  трех задних. Они сваливаются с коней...
Пулемет пуст. Я выдергиваю  новую ленту из ящика. Мой взгляд улавливает две фигурки. Они так и  стоят, едва колышутся безплотными тенями.
-Мальчики, бегом ко мне!
Они, кажется, не слышат меня. Или не понимают.
-Быстро! Я что говорю?!
Вдруг  с стороны снова треск кустов. Я судорожно вцепляюсь в пулемет. Однако  это оказываются наши. Вика Крестовский на своем белом жеребце, за ним  его охотники.
-Иван, ты что это, своих не признаешь? - кричит он мне и  тут же скалится. - Набил чертову кучу Красноты, так остановиться не  можешь?
Потом мы едем. Я - за ездового, правлю лошадьми. Непонятно,  как в этой кровавой мясорубке они уцелели, даже не задело ни одну.  Убитых Иванова и Бирюкова мы с охотниками уложили тут же, у пулемета.  Башибузуки молча сопровождают нас. У поручика брат в нашем батальоне,  вольноопределяющимся служит. Как ему теперь это пережить?
Шарабан от тяжести присел. Едем мы медленно. Скрипят пружины на колдобинах. Как это у Михаила Юрьевича:
Проселочным путем люблю скакать в телеге...
Мальчишек я тоже забрал. Они сидят рядом со мной, на облучке. Оба жмутся ко мне. Я чувствую через сукно шинели, как они дрожат.

У  Вики сатирический талант. Он раз за разом пересказывает свою историю.  Как решили они с ребятами проскакать через сахарный завод. Оттуда как  раз выстрелы. Сначала ружейные да револьверные, затем пулеметные трели.  Выскочили - и ах!
'Сидит на шарабане за пулеметом начальник штаба  батальона. В одном сапоге! Вокруг него навалены трупы, трупы, трупы. А  Иван Аристархович стрекочет да стрекочет из 'Максима'. Да подкрикивает:
-Детей не отдам, сукино племя! Лошадь убили, сапог сняли. Хрен с сапогом, но детей не трогать!
Красным  уже не до сапогов, не до детей. Нахлестывают своих лошадей. Драпают от  детолюбивого штабс-капитана, как от самого черта из преисподней. Но куда  там? Пулька быстра, коня обгонит, красного конника в затылок чмокнет.  Тот - с коня да в грязь!'
-Да сколько же вы их там уложили, господин штабс-капитан? - спрашивает Лепешинский.
-Вы, поручик, больше Крестовского слушайте. Особенно после его пятой чарочки...
--------------------------------------------------------------------------------------------------

И жили и умирали по русски. По русски, значит - жертвуя собой и своим...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened