graf_orlov33

Categories:

АЛЕКСАНДР ТРУШНОВИЧ ВОСПОМИНАНИЯ КОРНИЛОВЦА


Голод 1921–1922 гг

Мы  шли пешком, побираясь у крестьян, по селам, хуторам, поселкам. На  Знаменке попали в облаву. Двоим удалось бежать, меня и приятеля забрали.  Сидели в мокром, темном подвале. Следователь говорил плохо по-русски,  караул — китайцы. Каждый вечер ждали смерти. Как важных преступников нас  отправили в Кременчуг. Месяц тюрьмы изнурил нас до  крайности. Еле двигались, поддерживая друг друга. Падали от голода. Зубы  начали шататься. В Кременчуге держали нас в темном подвале, где ни  сидеть, ни стоять невозможно. Повезли в Москву в ВЧК. С транспорта  удалось бежать. Скитался по Украине, крестьяне к скрывавшимся от  большевиков относились хорошо, редко кто выдавал.

Настала зима.  Морозы небывалые, только старики помнили такие. Без пальто, без шинели,  без белья, без чулок, в летней рубашке, дырявых ботинках, укрывшись  мешком, повязав уши платком, я ехал 400 верст на открытой платформе. Что  страшнее: голод или холод? Вопрос этот потом задавали не раз многие,  очевидно, ни холода, ни голода не знавшие. Трудно на него ответить.  Испытали мы и то и другое. На платформах, на буферах, на крышах,  свернувшись калачиком, ехали такие же, как я. Слезы замерзали на щеках.

Скрывался  два месяца у знакомых. При облавах соседи предупреждали — всегда  удавалось скрыться. Ночные стуки стали средоточием всей психики. На них  выработались условные рефлексы, которые действовали бесперебойно, даже  во сне. За все время пребывания под большевиками ночные стуки стали для  нас мистическим символом советской власти. Ночной стук наводил ужас на  каждого порядочного русского человека. Если ночью с трепетом говорили:  «стучат», то это означало: где-то ворвались, разорили, увели, ограбили,  выслали, расстреляли.

Убежище мое стало небезопасным. Снова  холод, товарные поезда и страшный вопрос о хлебе и ночлеге. Много может  перенести человек, намного больше, чем можно предположить.

Виделся с Зиной. Она работает, не голодает, но мне оставаться там нельзя, могут выдать.

Наступило  тепло, и шинель теперь не нужна. Ехать поездами — одна прелесть.  Взберешься на крышу вагона, подстелишь под себя мешок и потираешь руки.  На крышах полно народу, ко всем у тебя родственное чувство, ко всем этим  зайцам, страдальцам, едущим за хлебом, пробирающимся к своим или от  своих бегущим, ищущим в громадной стране уголок, где бы не обобрали, не  посадили, не оскорбили.

БЕЗПРИЗОРНЫЕ

Эти дети были  безпризорными, им государство должно было бы оказывать помощь в первую  очередь. Но оно ждало, пока половина детей вымрет или разбредется среди  населения. Тогда оно определит оставшихся на полуголодный паек в  реквизированные дома, снабдив их фальшивыми фамилиями, чтобы они никогда  не узнали, кто были их родители и какая их постигла судьба. Оттуда они  смогут выходить в поисках добавочного питания. Несколько сотен или тысяч  из них государство поместит в колонию ГПУ для показа иностранным  делегациям и для вдохновения большевицких гусляров вроде Горького и  всяких «путевок в жизнь». Я видел безчисленное множество путевок,  выданных большевиками русским детям. Среди них «путевок в жизнь» были  десятки, а «путевок в смерть» — тысячи...

У этих детей, родители  которых умерли от голода, были убиты в подвалах Чека или пропали без  вести, была своя организация, свое подполье со своими правилами,  жаргоном и условными знаками, своим судом и моралью. Эту организацию  детей, названных презрительно «безпризорниками», следует рассматривать  как удивительное проявление самосохранения народа. Дети примерно от  шести до десяти лет сопротивлялись гибели с такой энергией, которую не  проявляли и взрослые. Русские дети почуяли душой, что их сигналов  бедствия никто не услышит, и начали спасать себя сами. Те, кто их не  знал, не могут себе представить, сколько эти дети вынесли, какие подвиги  для спасения своей жизни совершили! Они преодолевали тысячи верст,  привязавшись под вагоном или на укрепленной под вагоном доске, на  буферах в поисках хлеба. Как перелетные птицы, они двигались с севера на  юг и с юга на север. В лохмотьях, посиневшие от холода, терявшие от  голода сознание, они продолжали бороться за свою молодую жизнь, прибегая  и к кражам, и к грабежам, к чему угодно, как угодно и когда угодно.  Большевики боролись с ними теми же способами, что и со взрослыми.  Недаром в одной из песенок, сочиненной безпризорниками, были слова, что  их «в Чека свинцовой пулей бьют».

Наблюдая за советской  действительностью, дети играли в расстрелы, в обыски, слово «шлепнуть»  произносили с такой же легкостью, как «папа» или «мама». Большевики, и  никто другой, виновны в моральном и физическом бедствии, в которое они  повергли тысячи и тысячи русских детей.

Страшные были времена.  Опасность и тяжести на фронте — явления совершенно другого порядка.  Сколько было истрачено сил, сколько сожжено нервного вещества, чтобы  добыть кусок хлеба, иногда на неделю, иногда на месяц. Сколько  огорчений, сколько отчаяния пережили мы в те дни, месяцы, годы. С какими  людьми поневоле приходилось иметь дело!

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Это одна из самых тягостных страниц не нашей истории. Дети. Описывает её  словенец, служивший в Белой Армии и чудом сохранивший себе жизнь. Его  мытарства по стране Советов оставляют неизгладимые воспоминания.  Русофилия большевиков обрисована во всей её безобразной красе. Свидетель  он что называется из самых надежных, ибо иностранец. Принял  мученическую смерть от рук красных. Перед смертью успел окреститься в  Православии. Трагедия произошедшая с Россией перевернула его сознание на  180 градусов.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened