graf_orlov33

Categories:

РОЖДЕСТВО НА СОЛОВКАХ БОРИС ШИРЯЕВ (1954 г изд.) I ЧАСТЬ


Это было в первый  год моей соловецкой жизни (1922г.). Я томился еще на общих работах,  рубил в лесу укутанные в снежные шубы стройные и строгие ели, очищал их  от сучьев и выволакивал на дорогу. Последнее было самым  трудным: нести вдвоем на плечах десятипудовый балан, пробиваться иногда  по пояс в снегу, то роняя проклятое бревно, то падая вместе с ним, и  совершать в день по двадцать таких переходов длиной в полкилометра  каждый было под силу далеко не всем из лесорубов, а слабым старикам и  непривычным к физическому труду – совсем невозможно. Но мы с моим  партнером, мичманом Г-ским, были молоды, тренированы спортом и службой,  он – во флоте, я – в кавалерии. Мы были здоровы и, научившись владеть  топором, урок выполняли. Страдать нам приходилось только от голода, так  как оба были бедны, как церковные крысы, и от вшей при ночевках на  третьем этаже нар общежития в руинах Преображенского собора.

Но  свет не без добрых людей. Даже на Соловках. Правдами и неправдами нас  перетащили в десятую роту, состоявшую из учрежденцев и спецов. Я попал  шестым постояльцем в просторную келью.
Сожители были славными людьми,  и жили мы дружно, верили друг другу, говорили свободно и единодушно  боролись с тяготами режима, то посильно протестуя, то обходя их, ловчась  и хитря.
Но все мы были различны в своих "вчера" и "сегодня".

Старшим  по камере был Миша Егоров, "Парижанин", здесь и завязалась моя с ним  дружба. Он, как полагалось старшему, занимал стоявший около печки  непомерный и столь же неуклюжий "бегемот" – оставшийся от монахов  широкий деревянный диван. На другом таком же диване – помещался его друг  еще по коммерческому училищу – Вася Овчинников, тоже московский купец,  но с Рогожской старообрядец, воспитанный в строгой, еще хранившей  вековой уклад семье и в столь же строгих правилах древнего русского  благочестия. Приятели любили друг друга, но это не мешало им постоянно  пикироваться...

Третьим был турок Решад-Седад, их сверстник по  годам, но с иным, пестрым и экзотическим даже для Соловков прошлым. Во  время гражданской войны Решад занимался коммерческими, а быть может и  контрабандными операциями между Турцией и Грузией. При захвате Тифлиса  попал к большевикам и разом приспособился к новой обстановке. Он вступил  в партию, куда, как иностранец, был принят в те времена с  распростертыми объятиями, и начал делать карьеру, спекулируя на  самоопределении наций. Сначала всё шло блестяще,  коммерсант-контрабандист Решад-Седад стал ни мало, ни много, как  Наркомом Просвещения автономной Аджарской республики. Но потом стряслось  что-то, о чем Решад говорил коротко:– Очень хорошо жил, как жантильом  жил… только маленькая ошибка вышла…
Политическая безпринципность  Решада происходила от полной чуждости его политике вообще. Он понимал и  расценивал ее только с коммерческой точки зрения. Но это поклонение  мамоне не мешало ему быть в личной жизни вполне порядочным, очень  отзывчивым человеком и добрым, верным товарищем. Малых талантов и умения  ими пользоваться у Решада было хоть отбавляй. Он был и графиком, и  рисовальщиком, умел делать игрушки, музыкальные инструменты, варить сыр и  мыло, коптить рыбу, приготовлять конфеты из картошки… чего только он не  умел! С такими знаниями на Соловках не пропадали: Решад стал заведующим  мастерской экспортных художественно-кустарных игрушек ...

Рядом с  ним спал на едва прикрытом какой-то тоненькой тряпочкой топчане –  старый барон Иоганн-Ульрих Риттер фон Рикперт дер Гельбензандт – его  полная противоположность, который абсолютно ничего не умел делать, даже  сколько-нибудь сносно приспособиться к соловецкому быту. Остзеец,  просидевший всю жизнь в своем рыцарском замке, читая Готский альманах и  лютеранский молитвенник, он был начисто обобран шпаной в дороге, всадил  себе топор в колено в первый же день работы и, лишившись коленной чашки,  как полный инвалид, попал в ночные сторожа какого-то склада. Это и  спасло его от гибели. Земляки-остзейцы, которым уже удалось пробраться к  мизерному каторжному счастью, вытащили старика в привилегированную  роту. Свободный днем, он педантично следил за чистотой и порядком в  келье, работая за своих беспорядочных соседей, а убрав и буквально  выскоблив ее, садился у окна и читал свой молитвенник. Готский альманах  отобрали при выгрузке. Как он ухитрялся проделывать всю процедуру уборки  на своем костыле, – для меня до сих пор непонятно.

Его соседом  по койке и соперником по древности рода был шляхтич вольный Стась  Свида-Свидерский, герба Яцута, тоже хранитель феодальных традиций, на  иного порядка. Пан Свидерский был молод, силен, красив и неглуп, но  делом, достойным его древнего, от самого Казимира Великого,  происхождения, он признавая только войну и охоту. Сколь доблестны были  его подвиги на войне, мы знали только по его, заставлявшим вспоминать  пана Заглобу, рассказам, но во всем, что касалось охоты, он был  действительно большой и глубокий знаток. Распознавание следов зверя,  обкладка его дрессировка собак, пристрелка ружей – весь обширны и  сложный комплекс охотничьих наук не имел от него тайн. Право на жизнь в  десятой роте ему давала очень приятная для него и небезвыгодная служба.  Он был егерем Эйхманса и проводил все дни, скитаясь по острову,  выслеживая дичь и тренируя собак. Сожитель он был приятный, веселый,  покладистый и забавный собеседник.

– Пан, спать еще рано, читать не хочется, поври чего-нибудь, – просил его по вечерам безцеремонный и простоватый Овчинников.
–  Лайдак! – беззлобно огрызался Свида – учись гонору. Врут только холопы и  хамы, а шляхтич если и мовит неправо, то фантастикует, – однако тотчас  же начинал красочный рассказ о какой-нибудь необыкновенной охоте или о  роскоши "палаца" князей Любомирских.

Шестым в келье был я. По  странной случайности мы все были не только разных вероисповеданий, но и  религиозного воспитания. Вася Овчинников – истовый старообрядец, Решад –  правоверный мусульманин, барон – умеренный, как и во всем,  добропорядочный лютеранин, пан Стась – фанатичный католик, я –  православный, с налетом тогда деизма, Миша Егоров – полный и убежденный  атеист-эпикуреец.
Однажды, в декабрьский вечер, случилось так, что мы  все шестеро собрались в келью довольно рано. Так бывало редко. Пан  обычно поздно возвращался из леса, я репетировал или выступал в театре,  Миша Егоров засиживался у своих многочисленных приятелей, и лишь барон в  одиночестве перебирал в памяти своих предков – магистров и комтуров –  перед уходом на сторожевку. 

– А знаете, ведь сегодня пятнадцатое декабря, – изрек Миша. Он всегда начинал речь с сентенций.
– А завтра – шестнадцатое, – в тон ему ответил Овчинников.
– Через десять дней – Рождество, – пояснил Миша, оглядывая всех нас.
– Тебе-то, атеисту, до этого какое дело? – возразил Овчинников, не прощавший безверия другу и однокашнику.
– Как – какое? – искренно изумился Миша, – а елка?
–  Елка? А Секирку знаешь? Елки, брат, у вас в Париже устраивают, а  социалистическая пенитенциария им другое назначение определила, –  кольнули мы Мишу его партийным прошлым.
– А мы и здесь свой Париж организуем! Собственное рю Дарю! Замечательно будет – одушевился Миша.
– После поверки в келью никто не заглянет… Дверь забаррикадируем, окна на третьем этаже… хоть молебен служи!

Идея  была заманчива. Вернуться хоть на час в безвозвратно ушедшее, пожить в  том, что бережно с любовью хранится у каждого в сокровенном уголке  памяти… Даже барон вышел из своего обычного оцепенения и в его тусклых  оловянных глазах блеснул какой-то теплый свет.
– Елка? Tannenbaum?  Да, это есть очень хорошо. В моем доме я всегда сам заряжал, нет, как  это будет по-русски? Надряжал семейную елку… И было много гости.
Мы  верили друг другу и знали, что "стукачей" меж нас нет. Предложение Миши  было осуществимо, и мы тотчас приступили к выработке плана.

–  Елочку, небольшую, конечно, срубишь ты, – говорил мне Миша, – через  ворота нести нельзя – возбудит подозрение. Я на угловую башню залезу и  бичевку спущу. Ты, возвращаясь, привяжи елку, а я вздерну. В темноте  никто не заметит.
– Украшения изготовит, конечно, Решад. Он мастер великий. А свечи?
–  Склеим трубочки из бумаги, вставим фитили и топленой ворванью зальем, –  отозвался Овчинников. – У нас в моленных фабричных не приемлют. Сами  делают, и я мальчишкой делал. Умею.

– Есть, капитан! Но еще  вопрос: угощение? Без кутьи какой же сочельник…– Ша, киндер! – властно  распорядился Миша. – Это мое дело. Я торгпред! Ручаюсь!
– Но ведь еще  надо один священник… Это Рождество, Heilige Nacht… Надо молиться… Я,  конечно, могу читать молитвы, но по-немецки. Вам будет, как это?  Непонимаемо?

– Да, священика надо, – раздумчиво согласился Миша, –  мне-то, конечно, это безразлично, но у нас всегда в сочельник священика  звали… Без него как-то куцо будет. Не то!..
– Вопрос в том – какого? Мы-то, как на подбор, все разноверцы.
–  Россия есть православный Империя, – барон строго обвел всех своими  оловянными глазами и для убедительности даже поднял вверх высохший, как у  скелета, указательный палец, – Россия имеет православный религион. Мой  батюшка ходил в русски Kirche на Пасх, на Рождество и на каждый Царский  день. Он был российски генерал!

– Ты, пан, как полагаешь? Ты, адамант истинный?
– Пан ксендз Иероним, конечно, не сможет. Он будет занят… Пусть служит русский.
– Далековато от нас Рогожское-то, – улыбнулся Вася Овчинников, – пожалуй, не поспеем оттуда нашего привезти!
– Решено. Вопрос лишь, кого из священников, – резюмировал я. – Никодима Утешителя?

–  Ясно, его! По всем статьям – отозвался Миша. – Во-первых, он  замечательный отец, а, во-вторых, голодный. Подкормим его для праздника!  "Замечательному отцу", Никодиму было уже лет под восемьдесят и его  знали все заговорщики, и кандидатура была принята единогласно.
Подготовка к запрещенной тогда и на материке и на Соловках рождественской елке прошла, как по маслу.
–  Всё будет, как первый сорт, – твердил Решад в ответ на вопросы, – живой  товар! Я всё знает, что тэбэ нада… Всякий хурда-мурда! И рыбка, и  ангел…
– А у вас, у басурманов, разве Ангелы есть? – с сомнением спросил Вася.
–  Совсэм ишак ты! – возмутился турок. – Как мошет Аллах быть без ангел?  Один Бог, один Ангел всех! И фамилия та же самая: Габариил, Исмаил,  Азараил… Совсем одинаково!..
В сочельник я срубил елочку и, отстав от  возвращавшихся лесорубов, привязал ее к бичеве в условленном месте,  дернул, и деревцо поползло вверх по заснеженной стене.

Когда,  обогнув кремль и сдав топор дежурному, я вошел в свою келью, елочку уже  обряжали. Хлопотали все. Решад стоял в позе триумфатора, вынимая из  мешка рыбок, домики, хлопушки, слонов… Он действительно превзошел себя и  в мастерстве и в изобретательности. Непостижимо, как он смог изготовить  всё это, но его триумф был полным. Каждую вещь встречали то шепотом, то  кликами восторга. Трогательную новогоднюю детскую сказку рассказывали  нам его изделия…
Теснились к елке, к мешку, толкались, спорили. Миша,  стремившийся всегда к модернизму, упорно хотел одеть в бумажную юбочку  пляшущего слона, уверяя, что в Париже это произвело бы шумный эффект.

–  Дура ты монпарнасская, – вразумлял его степенный Овчинников, – зеленые  слоны еще бывают, допиваются до них некоторые, но до слона в юбке и  допиться никому не удавалось… хотя бы и в Париже!
На вершине елки сиял… нет; конечно, не советская звезда, а венец творчества Решада – сусальный вызолоченный Ангел.
Украсив  елку, мы привели в порядок себя, оделись во всё лучшее, что у нас было,  выбрились, вымылись. Трудновато пришлось с бароном, имевшим лишь нечто,  покрытое латками всех цветов, бывшее когда-то пиджаком, но Миша пришел  на помощь, вытащив из своего чемодана яркий до ослепительности клетчатый  пиджак.
– Облачайтесь, барон! Последний крик моды! Даже не Париж, а Лондон… Модель!

Рукава были несколько коротки, в плечах жало, но барон сиял и даже как будто перестал хромать на лишенную чашечки ногу.
– Сервируем стол, – провозгласил Миша, и теперь настал час его торжества. – Становись конвейером!

Сам  он поместился около своего необъятного дивана и из скрытого под ним  ящика начали появляться и возноситься в Мишиных руках унаследованные от  монахов приземистые оловянные мисы и деревянные блюда.
– Salade des  pommes de terre. Etoile du Nord – торжественно, как заправский  метр-д-отель, объявлял Егоров. – Saute de тюленья печенка, чорт ее  знает, как она по-французски будет!
– Ну, это брат, сам лопай, – буркнул Овчинников.
–  Действительно ты – адамант рогожский! Столп и только! Дубина! Я  пробовал, лучше телячьей! Поверь! Ragou sovietique. Пальчики оближете!  Frit de селедка avec луком! Riz russe… кутья… Вот что даже достал! С  изюмом!
– Подлинно изобилие плодов земных и благорастворение воздухов!

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Вот так и оставалось жить поживать людям разных религий и взглядов в  уходящей в Вечность России. Легкомыслие и безбожие довело всех до  крайней черты.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened