graf_orlov33

Categories:

РАССКАЗ ПРЕДАННОГО АНГЛИЧАНАМИ КАЗАКА РОА


ЭТАП В ЛАГЕРЬ. ЗДРАВСТВУЙ РОДИНА!
Холодный  октябрьский день. 1945 года. Моросит частый, нудный дождь, отбивая  мелкую, непрерывную дробь по крыше нашего несущегося в неизвестность  вагона. Грязное серое небо затянуто облаками. Стою и жадно гляжу в  крошечное, зарешеченное окошко. Перед моими глазами теряясь на горизонте  тянутся безконечные бессарабские степи.
Поезд только  что перешел советскую границу. Вот она, Родина! Родина покинутая мной,  потерянная в дни моего детства... Страна моих детских, юношеских  мечтаний. Страна моих стремлений. Страна, населенная народом, за который  я стремился отдать свою жизнь. Лучшие мысли и стремления, которой я  посвятил — Россия!
Оказывается я еще способен на эмоции, на  переживания. Не все убил голод и холод. Стою и чувствую, как слёзы  застилают глаза. Отчего я плачу?
На полу вагона, покачиваясь от  движения, подпрыгивая немного от стука колёс, переходящих стыки рельс,  сидят серые, как небо, как осенняя природа, люди завернутые от холода в  какое то тряпье.
Поезд уменьшает скорость и останавливается.  Станция. Вернее когда-то, до войны, здесь была станция, станционное  здание, от которого осталась куча обгорелых, закопченных кирпичей и  уцелевшая дымовая труба. Немного дальше виден небольшой барак. Не больше  будки стрелочника. Там — все. Это «вокзал», билетная касса, зал для  ожиданий и квартира начальника станции.
Не видно ни одной живой  души. В вагоне тишина. Из-мученные до обморока теснотой, голодом и  холодом люди дремлют. Громко со смаком храпит татуированный «старшой»,  сшивший себе из тряпок, выданных нам вместо одеял, пятислойную попону.  Многих, с кем я двинулся в этот тяжелый путь, уже нет. Они ушли из  жизни, оставляя за собой только слабое воспоминание о «ком то, кто сидел  вот
в этом углу» и безымянный холмик, где то у дороги... Но в  вагоне не становится менее тесно. Уплотняют, перетасовывают.  Перебрасывают из одного вагона в другой. Отделяют, просеивают. Гонят  поезда на север. Гонят скот, проданный за зеленым столом Ялтинской  Конференции.
— Здравствуй, Родина! — шепчу, взглядом обнимая все серое убожество.
Свистнул  паровоз и оторвавшись от тела поезда, от его вагонных суставов,  попыхивая куда-то ушел. Тишина. Толь¬ко дождь выстукивает дробь по  железной крыше, навевая тоску. Слышно, как по другую сторону, за стенами  нашего «дома на колесах», ходит часовой что то мурлыча себе под нос.  Тоска. Тоска, такая же безконечная, как эта степь заползает в душу и  тисками сжимает сердце.
Я еще не плакал. Я еще ни разу не плакал с  момента предательства. Я ненавидел. Я клял. Я кипел от возмущения. Но я  не плакал и почему то сегодня, глядя через решетчатое окно на поля своей  Родины, я почувствовал, как слезы жгут мои глаза и неудержимо текут по  щекам...
...Вдоль железнодорожной линии, прямо на черную, разбухшую  землю, горами насыпана пшеница. Пшеница — жизнь! Пшеница — рождающая  хлеб! Пшеница, из-за горсти которой гибли люди в дни голодные, в дни  закрепощения. Этой пшенице, горе пшеницы, тянущейся на протяжении  нескольких сотен метров, придана была когда-то форма трехгранной призмы.  Кое где на нее брошены обрывки брезента, но только кое где. Дождь мочит  пшеницу — жизнь и превращает ее в тление. Дождь мочит ее и смешивает с  размокшей землей не подготовленной рукой любящего пахаря для  оплодотворения и нового рождения жизни...
Стою, припав мокрым от слез лицом к решетке окна, обвитой колючей проволокой и мысли роем кружатся в голове:
—  ...С хлебом может поступать так, только тот, кто не сеял и не собирал  урожай, тот кто не трудился над ним, не гнул спины, не дрожал от страха  перед засухой и не боялся долгих, безпощадных дождей. Так с хлебом может  поступать только насильник! Преступник получивший его грабежом, кровью и  потом других добытый хлеб...
Вдоль расплывающейся, бухнущей и  осыпающейся призмы зерна, тяжелым шагом расхаживает часовой. Это —  женщина. Из под платка ветер треплет седые мокрые космы, А может быть  она, как и многие другие, раньше времени состарилась? Может быть голод и  нужда, унижения и потери вырисовали на ее лице эти глубокие морщины. 
В  СССР теперь люди рано сгибаются, рано стареют, не успев вырасти прямыми  и высокими, не успев узнать, что такое молодость и беззаботность,..
На  женщине-часовом все старо. Много раз латано и перештопано. Солдатские  ватные штаны, такая же «телогрейка» бушлат. Вместо фуражки или «ушана»,  серый рваный платок. Все насквозь мокрое и грязное. На ногах что то, что  комами облепила черная грязь. На плече винтовка без штыка, на бичевке  вместо ремня. И бичевка вся в безчисленных узелках.
Все серо. Все  мокро, Все грязно. Все по нищенски выглядит. Вот оно какое, лицо моей  несчастной Родины; то лицо, которое не видят дипломаты, решающие судьбу  народов. Лицо без мрамора, блеска, водки, икры и шампанского.
Я и  сегодня не могу отвязаться от моей встречи с Россией. Она осталась  врезанной в памяти, символизированная усталой, измученной женщиной,  похожей на мокрую нахохлившуюся курицу, насильно несущая свой  неестественный труд. Женщиной, вооруженной ненужной ей винтовкой,  стерегущей отнятый у ее детей, гниющий хлеб...
...Я смотрел на шагающую незнакомую мне женщину и вдруг рыдания рванули мою грудь:
— Мама! — прошептал я, захлебываясь, — Мама...


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened