graf_orlov33

Categories:

Бегство из Москвы

Почему осенью 1941 года москвичи выкидывали портреты Ленина и Сталина

Осень  1941 года – самый тяжелый период для Москвы в годы войны с Германскими  национал- социалистами. Надвигающаяся угроза испытывала не только  гражданскую сознательность жителей столицы, проверку на прочность  проходили и их новые советские качества.

Все  лояльное Советской власти бежало с запада вглубь страны и уже к концу  лета 1941 года Москва фактически стала прифронтовым городом. Вермахт  один за другим занимает Брянск, Калугу, Боровск, Тверь, Зеленоград. До  столицы рукой подать. Немецкие танки стоят возле Химок, а мотоциклистов  даже видят недалеко от станции метро Сокол. Гнетущую атмосферу в столице  усугубляют слухи о катастрофической ситуации на фронте...

С  начала октября вереница москвичей, не верящих в способность Красной  Армии отстоять Красную столицу коммунистической империи, потянулась к  железным дорогам и шоссе, ведущим на Восток. С каждым днем поток  легковых автомобилей, грузовиков и гужевых повозок становился все  больше.

По воспоминаниям многочисленных очевидцев, к 16 октября  паника в Москве достигла своего пика. Прекратили работу практически все  учреждения, заводы и городские службы, остановились наземный транспорт и  метро. Замолчали пресса и радио. Горожане уже привычно готовились к  худшему. Приказ об эвакуации спровоцировал панику. До людей стало  доходить, что город сдадут.

Началась спешная эвакуация всех, кто  был неспособен защищать город, а прекратившим работу выплачивалась  денежная компенсация. Поговаривали, что связь с фронтом потеряна и  правительство готово в любой момент сдать столицу, предварительно  взорвав около 12 тысяч стратегически важных объектов.

Среди них  были станции московского метрополитена, где в тревожные осенние дни  кипела своя жизнь. Здесь функционировали библиотека и  молочно-раздаточный пункт, здесь выступали с лекциями и докладами. В  метро дежурили врачи и акушеры, которые во время бомбовых ударов приняли  не один десяток родов.

В условиях информационного вакуума город,  видя массовое бегство руководства с вещами, на несколько дней  погрузился в пучину хаоса. Наименее сознательные граждане грабили  оставленные без присмотра магазины, лояльные пытались расхищение  пресечь. Так, работники шелкоткацкого комбината им. Щербакова избили  директора, собиравшегося уехать с государственным имуществом на  автомобиле.

16 октября видели, как разбушевавшаяся толпа  проломила забор на фабрике «Ударница», намереваясь вынести кондитерские  изделия. 17 октября группа рабочих завода No69 Наркомата силой отбила  готовящуюся к отправке в Свердловск бочку спирта и устроила попойку.

В  Москве начали наблюдаться перебои с товарами первой необходимости, что  породило небывалую спекуляцию. Недобросовестные торговцы шли на любые  ухищрения, чтобы нажиться на тотальном дефиците. Один из обманутых  москвичей жаловался соседу: «Купил у спекулянта за 45 рублей 100 граммов  махорки в тщательно запакованном пакете. Дома обнаружил, что внутри  сено».

Опасаясь прихода немцев, люди избавлялись от всего, что  могло бы выдать их симпатии к советской власти. Надежда Растянникова, в  то время первоклассница, наблюдала как на Преображенке все окрестные  помойки были завалены портретами Ленина. А вот сталинские изображения  трогать боялись, в городе еще было в наличии НКВД.

Пожалуй, самым  удивительным явлением военной Москвы были длинные очереди в  парикмахерские. Очевидцы разъясняют, что некоторые дамы решили привести  себя в порядок перед приходом новой власти. Ведь многие искренне верили,  что при оккупационном режиме жизнь продолжится прежним чередом и без  коммунистов.

Член Союза писателей Николай Вержбицкий с горечью  записал в дневнике: «16 октября войдет позорнейшей датой, датой  трусости, растерянности и предательства в истории Москвы... Опозорено  шоссе Энтузиастов, по которому неслись в тот день на восток автомобили  вчерашних „энтузиастов“ (на словах), груженые никелированными кроватями,  коврами, чемоданами, шкафами и жирным мясом хозяев этого барахла».

Наконец  вечером 17 октября к москвичам обратился представитель Моссовета  Василий Пронин с требованием немедленно приступить к работе и не верить  дезинформаторам. Вскоре заработали наземный транспорт и метро,  возобновили работу магазины, аптеки, больницы и городское коммунальное  хозяйство. События, происходившие в Москве 16 октября, были названы  «грубым нарушением государственной дисциплины».

Порядок в столице  быстро восстановили. С нарушителями и провокаторами разбирались  народные суды, которые превратились в эти дни в военные трибуналы, а  милиция расстреливала мародеров и грабителей прямо на месте  преступления.

Однако продовольственная ситуация с каждым днем  ухудшалась. Если летом работали коммерческие магазины, где с наценкой  можно было купить любые продукты, то осенью реализация основных  продтоваров осуществлялась только по карточкам. Это порождало очереди.  Самые большие (до десяти тысяч человек) выстраивались за хлебом и  картошкой, стояли люди за портвейном и газированной водой.

В  период наиболее интенсивных бомбардировок столицы действовало негласное  правило: если во время воздушной тревоги кто-либо прятался в убежище,  обратно в очередь его не пускали. В октябре–ноябре 1941-го, когда Москва  подвергалась наиболее массированным бомбовым ударам немецкой авиации,  люди, не желавшие терять очередь, гибли десятками.

7 ноября на  Красной площади прошел парад, посвященный 24-й годовщине Октябрьской  революции, в котором приняли участие несколько сот танков. Это событие  успокоило москвичей. Горожане стали постепенно привыкать жить в условиях  постоянных авианалетов. Когда 19 ноября во время спектакля в Большом  театре объявили воздушную тревогу зрители отказались уходить в убежище и  потребовали постановку возобновить.

Тарас Репин

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Писатель Л.Г. Ларский вспоминал ту Московскую панику: «Я стоял у шоссе,  которое когда-то называлось Владимирским трактом. По знаменитой  Владимирке революционеры-большевики теперь сами бежали на восток – из  Москвы. В потоке машин, нёсшемся от "заставы Ильича", я  видел заграничные лимузины с "кремлёвскими" сигнальными рожками: это  удирало большое партийное начальство! По машинам я сразу определял,  какое начальство драпает: самое высокое – в заграничных, пониже – в  наших "эмках", более мелкое – в старых "газиках", самое мелкое – в  автобусах, в машинах "скорой помощи, "Мясо", "Хлеб", "Московские  котлеты", в "чёрных воронах", в грузовиках, в пожарных машинах… А  рядовые партийцы бежали пешком по тротуарам, обочинам и трамвайным  путям, таща чемоданы, узлы, авоськи и увлекая личным примером  беспартийных… В потоке беженцев уже всё смешалось: люди, автомобили,  телеги, тракторы, коровы – стада из пригородных колхозов гнали!

В  три часа на мосту произошёл затор. Вместо того, чтобы спихнуть с моста  застрявшие грузовики и ликвидировать пробку, все первым делом бросались  захватывать в них места. Форменный бой шёл: те, кто сидел на грузовиках,  отчаянно отбивались от нападавших, били их чемоданами прямо по головам.  Атакующие лезли друг на друга, врывались в кузова и выбрасывали оттуда  оборонявшихся, как мешки с картошкой. Но только захватчики успевали  усесться, только машины пытались тронуться, как на них снова бросалась  следующая волна. Попав впоследствии на фронт, я такого отчаянного  массового героизма не наблюдал…»


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened