graf_orlov33

Category:

ДМИТРИЙ ПАНИН ПОДГОТОВКА К ПОБЕГУ (сокращ.)


Никто  из сильных мира сего ставки на заключенных не сделал, и не удивительно,  что безнадежность своего положения я ощущал особенно остро. Подавляющее  большинство инженеров, занимающих менее заметные Лагерные посты, но все  же ответственные за ту или иную работу, испытывали схожие переживания и  мысли. Все мы были какими-то пленниками, привязанными к  столбам, вокруг которых кружились взбесившиеся Красные каннибалы, время  от времени отвязывающие для своего «обеда» новую жертву…

Поэтому  во мне зародилась мысль о побеге. Мнения разделились. Мои друзья были  против. Жоржа с нами уже не было, он остался в мастерской на первом  Лагпункте. Меня поддержали наш друг мастер станочного пролета Василий и  инженер Владимир, работавший в то время на сельскохозяйственном  Лагпункте («сельхозе»). Василий был потомком запорожских казаков. По  характеру и хватке это был оживший Остап из известной повести Гоголя  «Тарас Бульба». Он был сильный, верный, надежный, решительный,  мужественный… Я не видел у этого человека недостатков и любил его, как  брата.

Если у кого-либо может создаться впечатление, что я  идеализирую людей или даже их выдумываю, то мне хочется самым  решительным образом отвести эти обвинения. Напротив, я скрадываю  множество их достоинств в столь сжатых и кратких характеристиках. Дело в  том, что машина Террора, в первую очередь, косила и затягивала в свои  валки и колеса наиболее выдающихся, ярких, благородных, смелых людей.  Жертвами становились, как правило, лучшие и наиболее достойные…  Союзником чекистов было, в основном, продавшиеся им человеческое  отребье. Отсюда — огромная концентрация настоящих людей в местах  заключения и малое их число среди оставшихся до времени вне колючей  проволоки...

На Василия я вполне полагался и был в нем абсолютно  уверен. У нас были пропуска на безконвойное хождение за зоной в течение  круглых суток. Мы были так заняты пуском и наладкой новой технологии,  что о личной судьбе стали думать только с августа 1942 года. Оба мы были  слишком на виду, и хотя я мог достать хлеб через вольнонаемных  контролеров, возьмись мы его сушить на сухари, нас бы немедленно  заподозрили. Но нам удалось изготовить компас: намагнитив стрелку на  аппарате для ремонта системы зажигания автомобилей и подвесив ее на  нитке в бутылочке. В ночную смену отковали и заточили тесаки, починили  одежонку и особенно обувь.
Бригада в условиях зимы 1943-44 годов.  Повальная смертность уже прекратилась, но чудовищные нормы остались в  действии. Выполнить их невозможно. Без «туфты» человек не получит пайку,  достаточную для жизни. Но «зарядить туфту» надо уметь, нужен опыт. За  тринадцать лет в Лагерях я превзошел науку кормления людей при  невыполнимых нормах выработки и скудных раскладках Лагерного питания, то  есть, попросту говоря, искусство описывать повременный труд как  сделанный по «общереспубликанским нормам»...

Но рядовой бригадир  редко обладал этим умением и, когда у него под боком не было такого  «писателя», целиком зависел от нормировщика и десятника. Такие гиблые  бригады могли бедствовать даже в относительно благополучное время. В них  всегда было несколько человек — то ли ослабевших, то ли негодных  работников, а в эти годы часто и блатарей, не желающих работать, но  нагло претендующих на большую пайку и выходящих на работу только из  боязни заработать десятилетний срок за «саботаж» в военное время. Как по  нотам, в этих будничных условиях разыгрывалась убийственная драма.  Кто-нибудь из тех, от кого бригадир требовал работы и подчинения общим  условиям, писал на него ... ложный донос, и тот ... исчезал в  изоляторе...

Наша последующая судьба представлялась достаточно  неясной нам самим. В самом деле, на что могли рассчитывать Василий и я —  два добрых молодца, один из которых точно сошел с картины Репина  «Запорожцы», а другой всю жизнь страдал от своей заметности. В условиях  дикой, невиданной в истории, шпиономании появление во время войны двух  мужчин в цветущем возрасте, да еще в подозрительной одежде, было бы  прекрасной мишенью для специально выдрессированного населения,  проживающего в округе.

Побег на север и на восток исключался  из-за цепи Лагерей и развращенных режимом жителей, для которых  существовал определенный тариф за поимку заключенного: несколько пачек  махорки, пуд (шестнадцать с половиной килограммов) муки, какое-то  количество трески, несколько литров керосина. Я не берусь рассматривать  этот набор как "тридцать сребреников". Население, зачастую состоящее из  инородцев или тесно с ними перемешанное, было теми же приемами террора  обращено в добровольно и, вместе с тем, принудительно действующих ищеек.

Нам  рассказывали, как в эти годы с глухой подкомандировки Ивдельлага было  совершено несколько удачных побегов блатарей. Но их всех неизменно  ловили жители одной и той же деревеньки. Еще до войны это был для них  как бы охотничий промысел. Я думаю, что начальству не улыбалось в той  глуши держать, кроме охраны, еще штат оперативников, и их задачу, по  особой договоренности, взяли на себя жители. Тогда рассвирепевшие  блатари пошли не в обход, а прямо в лоб на эту деревню, население  вырезали, строения сожгли, благо в большинстве своем мужики были в  армии. Происшествие стало известным, промысел был временно  приостановлен, и два-три года жители вели себя более сносно. Но после  войны всё пошло по-старому.

Идти на юг означало в случае удачи  залезть в подпол какой-нибудь вдовушки и ожидать в её объятиях конца  войны или решительных перемен. Этот путь мы отвергли. Он нам органически  не подходил, хотя был наиболее реальным.

Оставался путь на  Запад. Он был самым опасным, но сулил какие-то близкие изменения в  судьбе. Нам представлялось возможным раздобыть одежду с воинскими  документами и затем пробираться в район боев. Далее уже смотря по  обстоятельствам — либо перейти линию фронта немедленно, либо пристать к  какой-нибудь части, чтобы в удобный момент все равно оказаться по ту  сторону и создать русские освободительные отряды. Я был убежден в  правильности конечной цели, так как хорошо знал настроения народа и его  отношение к сталинскому режиму. Но проделать путь от Вятки к Сталинграду  или до финской границы было гораздо сложнее — очень уж мы бросались в  глаза. Это подрывало веру в успех задуманного и объясняло отсутствие  необходимого огня в наших действиях.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

О жесть! Не только старый зека Дмитрий Панин заметил, что в Лагерях  погибали и истреблялись лучшие из лучших, а шваль оставалась, потому что  ее прикармливали...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened