graf_orlov33

БЕЗСОНОВ Ю. Д. ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ТЮРЕМ И ПОБЕГ С СОЛОВКОВ


СОЛОВЕЦКІЕ ОСТРОВА. ПРИЕЗД

Все тоть же дворъ... Конвой... Вокзалъ... Но все не то... Я самъ не тоть...
Что же изменилось?
В  все. И отношеніе къ людямъ... И къ себе, и къ фактамъ и къ судьбе...  Все новое...Я какъ то мягче, чище сталъ. И люди будто изменились. На  путь Христа я твердо всталъ и не сойду... Ему я покорюсь...
Не  выдержишь! Ведь ты же сдалъ... Ведь нетъ ужъ силъ... Ведь ты на каторгу  идешь. Нужна борьба... Не выдержишь!.. Мне разумъ говорилъ.
Но я спокоенъ былъ. Я силу чувствовалъ и зналъ: — Пока я съ Нимъ и Онъ со мной, — я победитель.

Дверь вагона раскрылаеь и въ коридоре послышался топотъ ногъ несколькихъ человекъ...
Что  то вносили... Въ дверяхъ замялись... Шла руготня...«Да ну, ... Нечего  тамъ канителиться!... Вали ее на полъ!...Что то тяжелое, мягкое,  шлепнулось объ полъ и потомъ стукнулось.
--«Берись за веревки!.. Тащи»!.. Опять послышался голосъ.
И опять топотъ ногъ...
Я  подвинулся къ решетке и увиделъ: По узкому коридору, выставивъ впередъ  руку, бокомъ, маленькими шажками шелъ конвоиръ. На правой руке у него  была намотана веревка, и онъ тащилъ за собой безпамятную, въ  разорванномъ на груди платье, связанную по рукамъ и ногамъ женщину.
Въ моемъ вагоне ихъ было восемь.

При  вывозе изъ тюрьмы, эта не давалась взять... Тогда ее избили, связали к,  несмотря на сильный морозъ, такъ, какъ она была, въ одномъ платье,  положили на сани и привезли. По дороге она потеряла сознаніе.

Другая, во время пути, разсказала намъ свою исторію:
Она  крестьянка. Вдова. У нея былъ грудной ребенокъ. За недостаткомъ хлеба,  вместе съ ребенкомъ она ушла изъ деревни и нанялась уборщицей въ школу.  Заведующій школой былъ коммунистъ. Вскоре же после ея поступленія, онъ  началъ къ ней приставать. На связь она не пошла, и онъ ей отомстилъ. —  Ее обвинили въ контрабанде, арестовали, долго держали въ тюрьме и около  года тому назадъ сослали въ Соловки. Не желая разставаться съ ребенкомъ,  она взяла его съ собой. Детей тамъ держать не разрешается, и съ  обратнымъ этапомъ, ее отправили въ Псковъ, уверивъ, что дело тамъ  пересмотрятъ, и ее можетъ быть оправдаютъ. Въ Пскове ее вызвали какъ бы  на допросъ. Ничего не подозревая, она, передавъ ребенка своей товарке по  камере,
пошла къ следователю. Онъ задалъ ей какіе то вопросы и  быстро отпустилъ въ камеру. Ребенка своего она больше не видела. И вотъ  теперь, ее уже второй разъ везутъ въ Соловки. Она просила ей помочь. Я  передаю ея просьбу.

Везли насъ скоро. Наши вагоны были прицеплены  къ пассажирскому поезду. Черезъ три дня утромъ мы прибыли въ гор. Кемь.  Здесь насъ должны были передать на ветку и отвезти за 12 верстъ на  Поповъ Островъ, соединенный съ материкомъ дамбой и железнодорожнымъ  мостомъ. Это былъ одинъ изъ острововъ Соловецкаго Лагеря особаго  назначенія. Наша каторга.
Часа въ два дня, дверь въ вагонъ шумно  растворилась и въ него, въ полушубкахъ, валенкахъ, съ револьверами на  боку, ввалились два какихъ то типа. Отъ обоихъ пахло спиртомъ. За  панибрата поздоровавшись съ начальникомъ конвоя, одинъ изъ нихъ сейчасъ  же обратился къ нему съ вопросомъ:

«Ну, какъ?.. Женщинъ привезъ?.. Показывай!» И они вместе подошли къ отделенію женщинъ.
Среди  нихъ была видная блондинка: Ея мужа разстреляли, а ее сослали на 10  летъ. Дорогой она держала себя скромно, плакала и видимо была очень  удручена.
«Ну ка, ты! Повернись»! Обратился къ ней одинъ изъ типовъ. Блондинка продолжала сидеть спиной къ решетке.
«Тебе говорятъ...» Повторилъ онъ.
— «Всю дорогу морду воротитъ». Сказалъ начальникъ конвоя.
«Ну, ничего, пооботрется. А недурна!» Мотнувъ головой проговорилъ онъ и пошелъ по вагону.

--«Ты за что? —Ты за что?» Спрашивалъ онъ идя по коридору.
--«Вы за что»? спросилъ онъ одного изъ ехавшихъ со мной офицеровъ, остановившись у нашего отделенія.
«По 61-ой статье... За контръ-революцію», ответилъ тотъ.
--«А, значитъ по одному делу. Пріятно.. На сколько?»
— «На три года».
«Мало!..  Я тоже былъ на три, два отсиделъ, еще три прибавили. Итого четыре. Ну  до свиданія.» Прибавилъ онъ и, хлопнувъ дверью, въ сопровожденіи другого  типа, вышелъ изъ вагона.

«Это вашъ будущій командиръ полка и  заведующій карцерами»,- сказалъ намъ, указывая по ихъ направленію одинъ  изъ конвоировъ. «Поехали ловить шпіона... Сегодня бежалъ изъ Лагеря.  Тоже бывшій офицеръ»... Прибавилъ онъ.
Я ничего не понималъ. Бывшій  офицеръ! Онъ же командиръ полка! Онъ же арестованный. Ловитъ беглецовъ.  Съ Соловковъ можно бежать. Почему онъ самъ не бежитъ? Трудно было на мой  взглядъ совместить это, и понялъ я это только на Соловкахъ...
На  Поповомъ острове было только три «административныхъ лица» изъ центра.  Началъникъ Лагеря Кирилловскій и его два помощника: одинъ по  административной, другой по хозяйственной части. Все остальныя места  занимались арестованными же.

Тонко и умно построипи большевики Соловецкую каторгу... Да собственно и всю свою Россію.
Лишивъ  людей самаго необходимаго, то есть пищи и крова, они же дали имъ и  выходъ. Хочешь жить, то есть вместо полагающихся тебе 8-ми вершковъ  наръ, иметь отдельную нару и получать за счетъ другихъ лучшую пищу,  становись начальникомъ. Дави и безъ того несчастныхъ людей, делайся  мерзавцемъ, доноси на своего же брата, выгоняй его голого на работу...  Не будешь давить, будутъ давить тебя. Ты не получишь 3-хъ лишнихъ  вершковъ койки, лишняго куска рыбы и здохнешь съ голоду.
И люди идутъ на компромиссъ. Да и удержаться трудно, ведь, вопросъ идетъ о жизни и смерти..

То же делается и во всей Россіи, но на Соловкахъ это наиболее резко выявлено.
Однимъ  изъ такихъ поддавшихся людей и былъ нашъ будущій командиръ полка,  знаменитый Ванька Тем-въ, теперь покойникъ. Его разстреляли. Онъ бывшій  Белый офицеръ. За участіе въ Белыхъ войскахъ попалъ на Соловки. Есть  было нечего, онъ подался и дошелъ до должности командира полка Но я  никакъ не могу сказать, что это былъ совершенно отрицательный типъ. Онъ  хотелъ жить, делалъ свою «карьеру», но никогда не давилъ своего брата —  «контръ-революціонера» т. е. арестантовъ отбывающихъ наказаніе по  контръ-революціоннымъ статьямъ.Его разстрелъ еще разъ подтверждаетъ, что  для того, чтобы служить Советской власти нужно изгадиться до конца. Онъ  не дошелъ до этого конца и, какъ непригодный для Советской власти  элементъ, былъ уничтоженъ.

Привели меня въ роту передъ началомъ вечерней поверки. Большой баракъ,  шаговъ 100 въ длинну и 20 въ ширину. Несмотря на морозъ, дверь открыта, и  несмотря на открытую дверь, ужасающій воздухъ... Внизу морозъ, наверху  нечемъ дышать. Испаренія немытаго тела, запахъ трески, одежды, табаку,  сырости — все смешалось въ густой туманъ, сквозь который еле мерцали две  10-ти свечевыя электрическія лампочки.
Все арестанты были дома...  Нары въ 4 ряда, идущія въ длину барака, были сплошь завалены лежащими и  сидящими на нихъ людьми... Изможденныя, усталыя лица... Подъ лампочками  грудой стоятъ голыя тела съ бельемъ и одеждой въ рукахъ — бьютъ вшей. На  одномъ конце барака — загородка. Тамъ «аристократія» — командный  составъ». На другомъ у окна, — столикъ, лучшее место и тоже  «аристократія», но денежная... Баракъ во многихъ местахъ въ щеляхъ  заткнутъ тряпками.
Вотъ где придется жить ...
Баракъ спалъ...
Переплетаясь телами, задыхаясь отъ духоты и вони, люди лежали на своихъ 8-ми вершкахъ.
То и дело въ бараке раздавались стоны и крикъ... Бредъ во сне и на яву...
Измученный трудомъ, морозомъ и недоеданіемъ человекъ получалъ свой законный отдыхъ. Вотъ онъ «милосердный режимъ», подумалъ я.
Не надо злобствовать... Сейчасъ же ловилъ я себя на мысли.

Но  какъ же? Ведь я не могу не видеть этой обстановки!.. Нужно встать выше  этого... Терпеть и искать счастья въ любви къ людямъ...
Картины дня  переплетались въ моей голове съ моими намереніями... Трудно было ихъ  совместить. Но въ эту ночь я твердо решилъ не сходитъ съ выстраданнаго  мною пути.
Богъ меня на него поставилъ. Онъ и выведетъ. Но я не выдержу...
Тогда нужно идти на компромиссъ — встать на место Основы и ему подобныхъ....Сделаться мерзавцемъ и давить людей...

Нетъ, этого я сделать не могу... Сразу и навсегда решился.
Тогда  сказать и продолжать говорить правду... То есть иначе говоря кончить  самоубійствомъ...Но имею ли я право идти на верную смерть, да и хватитъ  ли у меня силъ, чтобы умереть такой медленной и мучительной смертью...
Я  подумалъ. И понялъ... Исповедывать правду имеетъ право каждый, и это не  самоубійство, а высшій подвигъ. Жизни мне не жаль, но силъ на это у  меня не хватитъ.
Где же выходъ? Какъ себя держать, вести, какъ жить?  Такъ, какъ этого хочетъ Богъ... По совести... Подчиниться, страдать и  терпеть...
Но ведь это же полумеры... Возможны ли они здесь?... Не выдержу — прорветъ меня... Сорвусь.

День  на Поповомъ острове начинался рано... Летомъ въ 5, зимой въ 6 часовъ  утра звонилъ колоколъ... Нехотя, черезъ силу вставали люди... Но  отдельныя фигуры, большей частью постарше, вскакивали и бежали за  кипяткомъ. Пресную воду на Поповъ островъ привозили по железной дороге  изъ Кеми. Кипятокъ получался одинъ разъ въ день утромъ, да и то его  обыкновенно не хватало. Заменить его кроме снега было нечемъ. Днемъ  после мороза, хотелось согреться и чтобы получить кипятокъ, приходилось  на кухне покупать его за продукты или яростно за деньги. Умывалки не  было. Зимой умывались просто снегомъ.
На разсвете шла поверка.  Выстраивались на нее за полчаса, а то и на часъ. Командиры, помощники,  дежурные, дневальные, взводные, отделенные... Все это ревело, кричало и  ругалось... После поверки читался нарядъ на работы.
Весь баракъ былъ  въ расходе: Пилка дровъ укладка дровъ... Сколка льда, заготовка льда...  Нарядъ на «лесопилку», «на водокачку», на погрузку и разгрузку и т. п.
Снова колоколъ... И раздетыхъ, голодныхъ, неотдохнувшихъ каторжанъ строемъ ведуть къ комендатуре на разбивку.

Нарядчикъ  вызываетъ партіи, конвой окружаетъ и выводитъ. Начинается работа.  Открытое море... Морозъ градусовъ 12-ть... Ветеръ подымаетъ и кружитъ  снегъ...
На льду кучка арестантовъ, кругомъ красноармейскій конвой.
Идетъ  заготовка льда для Н-ка Лагеря. — Нужно пилой выпилить льдину, ломомъ  отколоть ее и баграми вытащить изъ воды... Ноги мокрыя, скользятъ...  Руки коченеютъ, силъ не хватаеть... Льдина срывается и уходитъ въ  море...
«Укладка дровъ». Приходитъ десятникъ. «Сложите дрова  здесь»... Сложили. Является заведующій хозяйствомъ. «Почему дрова здесь?  Переложите ихъ туда>. Переложили, Потомъ заведующій дровами.  «Уложите на старое место». и т. д.

Работа по очистке Лагеря. —  Чекистовъ нетъ — можно отдохнуть... Но стоишь — холодно, работаешь —  силы уходятъ, есть хочется, а хлеба нетъ.
«На водокачке». — «Вотъ»,  предлагаетъ заведующій, «на урокъ... налить пять бочекъ и конецъ».  Навалились. Налили, позвали заведующаго: «Нетъ, еще только 10 часовъ,  отпустить не могу». Дело имеешь съ людьми, у которыхъ нетъ слова ни въ  какомъ масштабе.
Работы делились на внутреннія и «за проволокой». На  внутреннихъ работахъ начальство свои же арестованные — чекисты... Хотять  выслужиться, — гонятъ, доносятъ, и нетъ никого хуже ихъ. На внешнихъ —  красноармейцы конвойнаго дивизіона.
Бывали работы и ночныя...

(- Paris : Impr. de Navarre, 1928. - 228 с.) 

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Геноцид неприкрытый, изнеможительный....Автор Воспоминаний друг и  соратник ингуша Созерко Мальсагова, с которым они совершили  феноменальный по дерзости побег с совецкой ледяной каторги. Только  благодаря твердости и выдержке этого русского офицера и смогло  совершиться это подлинно чудо, как свидетельствует об этом Созерко  Мальсагов. В трудные минуты, когда у кого то из их группы не хватало сил  и тот падал отказывыаясь идти дальше, Безсонов грозил расстрелять или  прибить изнемогавшего товарища, и тому приходилось собирать свою волю в  кулак и продолжать борьбу за жизнь. Позже все беглецы смогли по  достоинству оценить такое твердое поведение своего начальника отряда...


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened