graf_orlov33

Categories:

Сверх-Борджиа в Кремле. Лев Троцкий Часть 2

Лаборатория ядов.
 

Еще  совсем молодым человеком Коба натравливал в тюрьме исподтишка отдельных  горячих кавказцев на своих противников, доводя дело до избиений, в  одном случае даже до убийства. Техника его с годами непрерывно  совершенствовалась. Монопольный аппарат партии в  сочетании с тоталитарным аппаратом государства открыли перед ним такие  возможности, о которых его предшественники, вроде Цезаря Борджиа, даже и  мечтать не могли. Кабинет, где следователи ГПУ ведут  сверхинквизиционные допросы, связан микрофоном с кабинетом Сталина.  Невидимый Иосиф Джугашвили с трубкой в зубах жадно слушает им самим  предначертанный диалог, потирает руки и беззвучно смеется. Свыше десяти  лет до знаменитых московских процессов он за бутылкой вина на балконе  дачи летним вечером признался своим тогдашним союзникам — Каменеву и  Дзержинскому, что высшее наслаждение в жизни — это зорко наметить врага,  тщательно все подготовить, беспощадно отомстить, а затем пойти спать.  Теперь он мстит целому поколению большевиков! Возвращаться здесь к  московским судебным подлогам нет основания. Они получили в свое время  авторитетную и исчерпывающую оценку *. Но, чтоб понять настоящего  Сталина и его образ действий в дни болезни и смерти Ленина, необходимо  осветить некоторые эпизоды последнего большого процесса,  инсценированного в марте 1938 года.
 

* См. два тома, изданных  комиссией д-ра Джона Дьюи: «The Case of Leon Trotsky», 1937, и «Not  guilty», 1938, Harper & Brothers. — Л.Т.
 

Особое место на  скамье подсудимых занимал Генрих Ягода, который работал в ЧК и ГПУ 16  лет, сперва в качестве заместителя начальника, затем в качестве главы  все время в тесной связи с «генеральным секретарем» как его наиболее  доверенное лицо по борьбе с оппозицией. Система покаяний в несовершенных  преступлениях есть дело рук Ягоды, если не его мозга. В 1933 году  Сталин наградил Ягоду орденом Ленина, в 1935 году возвел его в ранг  генерального комиссара государственной обороны, т.е. маршала  политической полиции, через два дня после того, как талантливый  Тухачевский был возведен в звание маршала Красной Армии. В лице Ягоды  возвышалось заведомое для всех и всеми презираемое ничтожество. Старые  революционеры переглядывались с возмущением. Даже в покорном Политбюро  пытались сопротивляться. Но какая-то тайна связывала Сталина с Ягодой и,  казалось, навсегда. Однако таинственная связь таинственно оборвалась.  Во время большой «чистки» Сталин решил попутно ликвидировать сообщника,  который слишком много знал. В апреле 1937 года Ягода был арестован. Как  всегда, Сталин добился при этом некоторых дополнительных выгод: за  обещание помилования Ягода взял на себя на суде личную ответственность  за преступления, в которых молва подозревала Сталина. Обещание, конечно,  не было выполнено: Ягоду расстреляли, чтоб тем лучше доказать  непримиримость Сталина в вопросах морали и права.
 

На судебном  процессе вскрылись, однако, крайне поучительные обстоятельства. По  показанию его секретаря и доверенного лица Буланова — этот Буланов вывез  меня и мою жену в 1929 году из Центральной Азии в Турцию — Ягода имел  особый шкаф ядов, откуда по мере надобности извлекал драгоценные флаконы  и передавал их своим агентам с соответствующими инструкциями. В  отношении ядов начальник ГПУ, кстати сказать, бывший фармацевт, проявлял  исключительный интерес. В его распоряжении состояло несколько  токсикологов, для которых он воздвиг особую лабораторию, причем средства  на нее отпускались неограниченно и без контроля. Нельзя, разумеется, ни  на минуту допустить, чтоб Ягода соорудил такое предприятие для своих  личных потребностей. Нет, и в этом случае он выполнял официальную  функцию. В качестве отправителя он был, как и старуха Локуста при дворе  Нерона, instrumentum regni*. Он лишь далеко обогнал свою темную  предшественницу в области техники!
 

* Инструмент царской власти (лат.) — /И-R/
 

Рядом  с Ягодой на скамье подсудимых сидели четыре кремлевских врача,  обвинявшихся в убийстве Максима Горького и двух советских министров.
 

«Я  признаю себя виновным в том, — показал маститый доктор Левин, который  нéкогда был также и моим врачом, — что я употреблял лечение,  противоположное характеру болезни…» Таким образом «я причинил  преждевременную смерть Максиму Горькому и Куйбышеву».
 

В дни  процесса, основной фон которого составляла ложь, обвинения, как и  признания в отравлении старого и больного писателя казались мне  фантасмагорией. Позднейшая информация и более внимательный анализ  обстоятельств заставили меня изменить эту оценку. Не все в процессах  было ложью. Были отравленные и были отравители. Не все отравители сидели  на скамье подсудимых. Главный из них руководил по телефону судом.
 

Максим  Горький не был ни заговорщиком, ни политиком. Он был сердобольным  стариком, заступником за обиженных, сентиментальным протестантом. Такова  была его роль с первых дней октябрьского переворота. В период первой и  второй пятилетки голод, недовольство и репрессии достигли высшего  предела. Протестовали сановники, протестовала даже жена Сталина  Аллилуева. В этой атмосфере Горький представлял серьезную опасность. Он  находился в переписке с европейскими писателями, его посещали  иностранцы, ему жаловались обиженные, он формировал общественное мнение.  Никак нельзя было заставить его молчать. Арестовать его, выслать, тем  более расстрелять — было еще менее возможно. Мысль ускорить ликвидацию  больного Горького «без пролития крови» через Ягоду должна была  представиться при этих условиях хозяину Кремля как единственный выход.  Голова Сталина так устроена, что подобные решения возникают в ней с  силою рефлекса.
 

Приняв поручение, Ягода обратился к своим  «врачам». Он ничем не рисковал. Отказ был бы, по словам Левина, «нашей  гибелью, т.е. гибелью моей и моей семьи».
 

«От Ягоды спасения нет, Ягода не отступит ни перед чем, он вас вытащит из-под земли».
 

Почему,  однако, авторитетные и заслуженные врачи Кремля не жаловались членам  правительства, которых они близко знали как своих пациентов? В списке  больных у одного доктора Левина значились 24 высоких сановника, сплошь  членов Политбюро и Совета Народных Комиссаров! Разгадка в том, что  Левин, как и все в Кремле и вокруг Кремля, отлично знал, чьим агентом  является Ягода. Левин подчинился Ягоде, потому что был бессилен  сопротивляться Сталину.
 

О недовольстве Горького, об его попытке  вырваться за границу, об отказе Сталина в заграничном паспорте в Москве  знали и шушукались. После смерти писателя сразу возникли подозрения,  что Сталин слегка помог разрушительной силе природы. Процесс Ягоды имел  попутной задачей очистить Сталина от этого подозрения. Отсюда повторные  утверждения Ягоды, врачей и других обвиняемых, что Горький был «близким  другом Сталина», «доверенным лицом», «сталинцем», полностью одобрял  политику «вождя», говорил с «исключительным восторгом» о роли Сталина.  Если б это было правдой хоть наполовину, Ягода никогда не решился бы  взять на себя умерщвление Горького и еще менее посмел бы доверить  подобный план кремлевскому врачу, который мог уничтожить его простым  телефонным звонком к Сталину.
 

Мы извлекли из одного процесса  одну «деталь». Процессов много, и «деталям» нет числа. Все они носят на  себе неизгладимую печать Сталина. Это его основная работа. Шагая  вразвалку по своему кабинету, он тщательно обдумывает комбинации, при  помощи которых можно довести неугодного ему человека до предельной  степени унижения, до ложного доноса на самых близких людей, до самой  ужасной измены по отношению к собственной личности. Кто сопротивляется  несмотря ни на что, для того всегда найдется маленький флакон. Ибо исчез  только Ягода, — его шкаф остался.
Смерть и похороны Ленина.
 

В  судебном процессе 1938 года Сталин выдвинул против Бухарина как бы  мимоходом обвинение в подготовке покушения на Ленина в 1918 году.  Наивный и увлекающийся Бухарин благоговел перед Лениным, любил его  любовью ребенка и матери и, если дерзил ему в полемике, то не иначе, как  на коленях. У Бухарина, мягкого как воск, по выражению Ленина, не было и  не могло быть самостоятельных честолюбивых замыслов. Если бы кто-нибудь  предсказал нам в старые годы, что Бухарин будет когда-нибудь обвинен в  подготовке покушения на Ленина, каждый из нас, и первый — Ленин,  посоветовал бы посадить предсказателя в сумасшедший дом. Зачем же  понадобилось Сталину насквозь абсурдное обвинение? Зная Сталина, можно  сказать с уверенностью: это ответ на подозрения, которые Бухарин  неосторожно высказывал относительно самого Сталина. Все вообще обвинения  московских процессов построены по этому типу. Основные элементы  сталинских подлогов не извлечены из чистой фантазии, а взяты из  действительности, большей частью из дел или замыслов самого мастера  острых блюд. Тот же оборонительно-наступательный «рефлекс Сталина»,  который так ярко обнаружился на примере со смертью Горького, дал знать  всю свою силу и в деле со смертью Ленина. В первом случае поплатился  жизнью Ягода, во втором — Бухарин.
 

Я представляю себе ход дела  так. Ленин потребовал яду — если он вообще требовал его — в конце  февраля 1923 года. В начале марта он оказался уже снова парализован.  Медицинский прогноз был в этот период осторожно-неблагоприятный.  Почувствовав прилив уверенности, Сталин действовал так, как если б Ленин  был уже мертв. Но больной обманул его ожидания. Могучий организм,  поддерживаемый непреклонной волей, взял свое. К зиме Ленин начал  медленно поправляться, свободнее двигаться, слушал чтение и сам читал;  начала восстанавливаться речь. Врачи давали все более обнадеживающие  заключения. Выздоровление Ленина не могло бы, конечно, воспрепятствовать  смене революции бюрократической реакцией. Недаром Крупская говорила в  1926 году:
 

«Если б Володя был жив, он сидел бы сейчас в тюрьме».
 

Но  для Сталина вопрос шел не об общем ходе развития, а об его собственной  судьбе: либо ему теперь же, сегодня удастся стать хозяином аппарата, а  следовательно — партии и страны, либо он будет на всю жизнь отброшен на  третьи роли. Сталин хотел власти, всей власти во что бы то ни стало. Он  уже крепко ухватился за нее рукою. Цель была близка, но опасность со  стороны Ленина — еще ближе. Именно в этот момент Сталин должен был  решить для себя, что надо действовать безотлагательно. У него везде были  сообщники, судьба которых была полностью связана с его судьбой. Под  рукой был фармацевт Ягода. Передал ли Сталин Ленину яд, намекнув, что  врачи не оставляют надежды на выздоровление, или же прибегнул к более  прямым мерам, этого я не знаю. Но я твердо знаю, что Сталин не мог  пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске, а решение  зависело от маленького, совсем маленького движения его руки.
 

Во  второй половине января 1924 года я выехал на Кавказ в Сухум, чтобы  попытаться избавиться от преследовавшей меня таинственной инфекции,  характер которой врачи не разгадали до сих пор. Весть о смерти Ленина  застигла меня в пути. Согласно широко распространенной версии, я потерял  власть по той причине, что не присутствовал на похоронах Ленина. Вряд  ли можно принимать это объяснение всерьез. Но самый факт моего  отсутствия на траурном чествовании произвел на многих друзей тяжелое  впечатление. В письме старшего сына, которому в то время шел 18-й год,  звучала нота юношеского отчаяния: надо было во что бы то ни стало  приехать! Таковы были и мои собственные намерения, несмотря на тяжелое  болезненное состояние. Шифрованная телеграмма о смерти Ленина застала  нас с женой на вокзале в Тифлисе. Я сейчас же послал в Кремль по прямому  проводу шифрованную записку:
 

«Считаю нужным вернуться в Москву. Когда похороны?»
 

Ответ прибыл из Москвы примерно через час:
 

«Похороны  состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что  Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин».
 

Требовать  отложения похорон ради меня одного я считал невозможным. Только в  Сухуме, лежа под одеялами на веранде санаториума, я узнал, что похороны  были перенесены на воскресенье. Обстоятельства, связанные с  первоначальным назначением и позднейшим изменением дня похорон так  запутаны, что нет возможности осветить их в немногих строках. Сталин  маневрировал, обманывал не только меня, но, видимо, и своих участников  по триумвирату. В отличие от Зиновьева, который подходил ко всем  вопросам с точки зрения агитационного эффекта, Сталин руководствовался в  своих рискованных маневрах более осязательными соображениями. Он мог  бояться, что я свяжу смерть Ленина с прошлогодней беседой о яде,  поставлю перед врачами вопрос, не было ли отравления; потребую  специального анализа. Во всех отношениях было поэтому безопаснее  удержать меня подалее до того дня, когда оболочка тела будет  бальзамирована, внутренности сожжены, и никакая экспертиза не будет  более возможна.
 

Когда я спрашивал врачей в Москве о  непосредственных причинах смерти, которой они не ждали, они  неопределенно разводили руками. Вскрытие тела, разумеется, было  произведено с соблюдением всех необходимых обрядностей: об этом Сталин в  качестве генерального секретаря позаботился прежде всего! Но яду врачи  не искали, даже если более проницательные допускали возможность  самоубийства. Чего-либо другого они, наверное, не подозревали. Во всяком  случае, у них не могло быть побуждений слишком утончать вопрос. Они  понимали, что политика стоит над медициной. Крупскую, написавшую мне в  Сухум очень горячее письмо, я не беспокоил расспросами на эту тему. С  Зиновьевым и Каменевым я возобновил личные отношения только через два  года, когда они порвали со Сталиным. Они явно избегали разговоров об  обстоятельствах смерти Ленина, отвечали односложно, отводя глаза в  сторону. Знали ли они что-нибудь или только подозревали? Во всяком  случае, они были слишком тесно связаны со Сталиным в предшествующие три  года и не могли не опасаться, что тень подозрения ляжет и на них. Точно  свинцовая туча окутывала историю смерти Ленина. Все избегали разговора о  ней, как если б боялись прислушаться к собственной тревоге. Только  экспансивный и разговорчивый Бухарин делал иногда с глазу на глаз  неожиданные и странные намеки.
 

— О, вы не знаете Кобы, — говорил он со своей испуганной улыбкой. — Коба на все способен.
 

Над  гробом Ленина Сталин прочитал по бумажке клятву верности заветам  учителя в стиле той гомилетики, которую он изучал в тифлисской духовной  семинарии. В ту пору клятва осталась малозамеченной. Сейчас она вошла во  все хрестоматии и занимает место синайских заповедей.
 

* * *
 

В  связи с московскими процессами и последними событиями на международной  арене имена Нерона и Цезаря Борджиа упоминались не раз. Если уж вызывать  эти старые тени, то следует, мне кажется, говорить, о сверх-Нероне и  сверх-Борджиа, — так скромны, почти наивны, кажутся преступления тех  эпох по сравнению с подвигами нашего времени. Под чисто персональными  аналогиями можно, однако, открыть более глубокий исторический смысл.  Нравы римской империи упадка складывались на переломе от рабства к  феодализму, от язычества к христианству. Эпоха Возрождения означала  перелом от феодального общества к буржуазному, от католицизма к  протестантизму и либерализму. В обоих случаях старая мораль успела  истлеть прежде, чем новая сложилась.
 

Сейчас мы снова живем на  переломе двух систем, в эпоху величайшего социального кризиса, который,  как всегда, сопровождается кризисом морали. Старое расшатано до  основания. Новое едва начало строиться. Когда в доме провалилась крыша,  сорвались с цепей окна и двери, в нем неуютно и трудно жить. Сейчас  сквозные ветры дуют по всей нашей планете. Традиционным принципам морали  приходится все хуже и хуже, и притом не только со стороны Сталина…  Историческое объяснение не есть, однако, оправдание. И Нерон был  продуктом своей эпохи. Но после его гибели его статуи были разбиты, и  его имя выскоблено отовсюду. Месть истории страшнее мести самого  могущественного генерального секретаря. Я позволяю себе думать, что это  утешительно. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened