graf_orlov33

Categories:

Сверх-Борджиа в Кремле. Лев Троцкий Часть 1

Ленин и Сталин. Последняя борьба и разрыв.
 

Богатая  по количеству (умолчим о качестве) иконография, созданная за самые  последние годы, изображает Ленина неизменно в обществе Сталина. Они  сидят рядом, совещаются, дружественно смотрят друг на друга.  Назойливость этого мотива, повторяющегося в красках, в камне, в фильме,  продиктована желанием заставить забыть тот факт, что последний период  жизни Ленина был заполнен острой борьбой между ним и Сталиным,  закончившейся полным разрывом. В борьбе Ленина, как всегда, не было  ничего личного. Он, несомненно, высоко ценил известные черты Сталина:  твердость характера, упорство, даже беспощадность и хитрость, —  качества, необходимые в борьбе, а, следовательно, и в штабе партии. Но  Сталин чем дальше, тем больше пользовался теми возможностями, которые  открывал ему его пост, для вербовки лично ему преданных людей и для  мести противникам.
 

Став в 1919 году во главе Народного  комиссариата инспекции, Сталин постепенно превратил и его в орудие  фаворитизма и интриг. Из генерального секретариата партии он сделал  неисчерпаемый источник милостей и благ. Во всяком его действии можно  было открыть личный мотив. Ленин пришел постепенно к выводу, что  известные черты сталинского характера, помноженные на аппарат,  превратились в прямую угрозу для партии. Отсюда выросло у него решение  оторвать Сталина от аппарата и превратить его тем самым в рядового члена  ЦК. Письма Ленина того времени составляют ныне в СССР самую запретную  из всех литератур. Но ряд их имеется в моем архиве, и некоторые из них я  уже опубликовал.
 

Здоровье Ленина резко надломилось в конце  1921 года. В мае следующего года его поразил первый удар. В течение двух  месяцев он был не способен ни двигаться, ни говорить, ни писать. С июля  он медленно поправляется, в октябре возвращается из деревни в Кремль и  возобновляет работу. Он был в буквальном смысле потрясен ростом  бюрократизма, произвола и интриг в аппарате партии и государства. В  течение декабря он открывает огонь против притеснений Сталина в области  национальной политики, особенно в Грузии, где не хотят признать  авторитета генерального секретаря; выступает против Сталина по вопросу о  монополии внешней торговли и подготавливает обращение к предстоящему  съезду партии, которое секретари Ленина, с его собственных слов,  называют «бомбой против Сталина». 23 января он выдвигает, к величайшему  испугу генерального секретаря, проект создания контрольной комиссии из  рабочих для ограничения власти бюрократии.
 

«Будем говорить  прямо, — пишет Ленин 2 марта, — наркомат инспекции не пользуется сейчас  ни тенью авторитета… Хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего  наркомата инспекции, нет…» и т.д.
 

Во главе инспекции стоял Сталин, и он хорошо понимал, что означает этот язык.
 

В  середине декабря (1922 г.) здоровье Ленина снова ухудшилось. Он  вынужден был отказаться от участия в заседаниях и сносился с ЦК путем  записок и телефонограмм. Сталин сразу попытался использовать это  положение, скрывая от Ленина информацию, которая сосредотачивалась в  секретариате партии. Меры блокады направлялись против лиц, наиболее  близких Ленину. Крупская делала что могла, чтоб оградить больного от  враждебных толчков со стороны секретариата. Но Ленин умел по отдельным,  едва уловимым симптомам, восстанавливать картину в целом. — Оберегайте  его от волнений! — говорили врачи. Легче сказать, чем сделать.  Прикованный к постели, изолированный от внешнего мира, Ленин сгорал от  тревоги и возмущения. Главным источником волнений был Сталин. Поведение  генерального секретаря становилось тем смелее, чем менее благоприятны  были отзывы врачей о здоровье Ленина. Сталин ходил в те дни мрачный, с  плотно зажатой в зубах трубкой, со зловещей желтизной глаз; он не  отвечал на вопросы, а огрызался. Дело шло о его судьбе. Он решил не  останавливаться ни перед какими препятствиями. Так надвинулся  окончательный разрыв между ним и Лениным.
 

Бывший советский  дипломат Дмитриевский, весьма расположенный к Сталину, рассказывает об  этом драматическом эпизоде так, как его изображали в окружении  генерального секретаря.
 

«Бесконечно надоевшую ему своими  приставаниями Крупскую, когда та вновь позвонила ему за какими-то  справками в деревню, Сталин… самыми последними словами изругал. Крупская  немедленно, вся в слезах, побежала жаловаться Ленину. Нервы Ленина, и  без того накаленные интригой, не выдержали. Крупская поспешила отправить  ленинское письмо Сталину… «Вы знаете ведь Владимира Ильича, — с  торжеством говорила Крупская Каменеву, — он бы никогда не пошел на  разрыв личных отношений, если бы не считал необходимым разгромить  Сталина политически».
Крупская действительно говорила это, но без  всякого «торжества»; наоборот, эта глубоко искренняя и деликатная  женщина была чрезвычайно испугана и расстроена тем, что произошло.  Неверно, будто она «жаловалась» на Сталина; наоборот, она, по мере сил,  играла роль амортизатора. Но в ответ на настойчивые запросы Ленина она  не могла сообщать ему больше того, что ей сообщали из секретариата, а  Сталин утаивал самое главное.
 

Письмо о разрыве, вернее, записка  в несколько строк, продиктованная 5 марта доверенной стенографистке,  сухо заявляло о разрыве со Сталиным «всех личных и товарищеских  отношений». Эта записка представляет последний оставшийся после Ленина  документ и вместе с тем окончательный итог его отношений со Сталиным. В  ближайшую ночь он снова лишился употребления речи.
 

Через год,  когда Ленина уже успели прикрыть мавзолеем, ответственность за разрыв,  как достаточно ясно выступает из рассказа Димитревского, была открыто  возложена на Крупскую. Сталин обвинял ее в «интригах» против него.  Небезызвестный Ярославский, выполняющий обычно двусмысленные поручения  Сталина, говорил в июле 1928 года на заседании ЦК:
 

«Они дошли  до того, чтобы позволить себе к больному Ленину прийти со своими  жалобами на то, что их Сталин обидел. Позор! Личные отношения  примешивать к политике по таким большим вопросам…»
 

«Они» — это  Крупская. Ей свирепо мстили за обиды, которые нанес Сталину Ленин. Со  своей стороны Крупская рассказывала мне о том глубоком недоверии, с  каким Ленин относился к Сталину в последний период своей жизни.
 

«Володя  говорил: «У него (Крупская не назвала имени, а кивнула головой в  сторону квартиры Сталина) нет элементарной честности, самой простой  человеческой честности…».
 

Так называемое Завещание Ленина, т.е.  его последние советы об организации руководства партии, написано во  время его второго заболевания в два приема: 25 декабря 1922 года и 4  января 1923 года.
 

«Сталин, сделавшийся генеральным секретарем, —  гласит Завещание, — сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я  не уверен, сумеет ли он достаточно осторожно пользоваться этой властью».  
 

Через десять дней эта сдержанная формула кажется Ленину недостаточной, и он делает приписку:
 

«Я  предлагаю товарищам обдумать вопрос о смещении Сталина с этого места и  назначении на это место другого человека», который был бы «более лоялен,  более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и  т.д.».
 

Ленин стремился придать своей оценке Сталина как можно  менее обидное выражение. Но речь шла тем не менее о смещении Сталина с  того единственного поста, который мог дать ему власть.
 

После  всего того, что произошло в предшествовавшие месяцы, Завещание не могло  явиться для Сталина неожиданностью. Тем не менее он воспринял его как  жестокий удар. Когда он ознакомился впервые с текстом, который передала  ему Крупская для будущего съезда партии, он в присутствии своего  секретаря Мехлиса, ныне политического шефа Красной Армии, и видного  советского деятеля Сырцова, ныне исчезнувшего со сцены, разразился по  адресу Ленина площадной бранью, которая выражала тогдашние его подлинные  чувства по отношению к «учителю». Бажанов, другой бывший секретарь  Сталина, описывает заседание ЦК, где Каменев впервые оглашал Завещание.
 

«Тяжкое  смущение парализовало всех присутствующих. Сталин, сидя на ступеньках  трибуны президиума, чувствовал себя маленьким и жалким. Я глядел на него  внимательно; несмотря на его самообладание и мнимое спокойствие, ясно  можно было различить, что дело идет о его судьбе…»
 

Радек, сидевший на этом памятном заседании возле меня, нагнулся ко мне со словами:
 

— Теперь они не посмеют идти против вас.
 

Он  имел в виду два места письма: одно, которое характеризовало Троцкого  как «самого способного человека в настоящем ЦК», и другое, которое  требовало смещения Сталина, ввиду его грубости, недостатка лояльности и  склонности злоупотреблять властью. Я ответил Радеку:
 

— Наоборот, теперь им придется идти до конца, и притом как можно скорее.
 

Действительно,  Завещание не только не приостановило внутренней борьбы, чего хотел  Ленин, но, наоборот, придало ей лихорадочные темпы. Сталин не мог более  сомневаться, что возвращение Ленина к работе означало бы для  генерального секретаря политическую смерть. И наоборот: только смерть  Ленина могла расчистить перед Сталиным дорогу.
 

«Мучается старик»
 

Во  время второго заболевания Ленина, видимо, в феврале 1923 года, Сталин  на собрании членов Политбюро (Зиновьева, Каменева и автора этих строк)  после удаления секретаря сообщил, что Ильич вызвал его неожиданно к себе  и потребовал доставить ему яду. Он снова терял способность речи, считал  свое положение безнадежным, предвидел близость нового удара, не верил  врачам, которых без труда уловил на противоречиях, сохранял полную  ясность мысли и невыносимо мучился. Я имел возможность изо дня в день  следить за ходом болезни Ленина через нашего общего врача Гетье, который  был вместе с тем нашим другом дома.
 

— Неужели же, Федор Александрович, это конец? — спрашивали мы с женой его не раз.
 

— Никак нельзя этого сказать; Владимир Ильич может снова подняться, — организм мощный.
 

— А умственные способности?
 

— В основном останутся незатронуты. Не всякая нота будет, может быть, иметь прежнюю чистоту, но виртуоз останется виртуозом.
 

Мы  продолжали надеяться. И вот неожиданно обнаружилось, что Ленин, который  казался воплощением инстинкта жизни, ищет для себя яду. Каково должно  было быть его внутреннее состояние!
 

Помню, насколько необычным,  загадочным, не отвечающим обстоятельствам показалось мне лицо Сталина.  Просьба, которую он передавал, имела трагический характер; на лице его  застыла полуулыбка; точно на маске. Несоответствие между выражением лица  и речью приходилось наблюдать у него и прежде. На этот раз оно имело  совершенно невыносимый характер. Жуть усиливалась еще тем, что Сталин не  высказал по поводу просьбы Ленина никакого мнения, как бы выживая, что  скажут другие: хотел ли он уловить оттенки чужих откликов», не связывая  себя? Или же у него была своя затаенная мысль?.. Вижу перед собой  молчаливого и бледного Каменева, который искренне любил Ленина, и  растерянного, как во все острые моменты, Зиновьева. Знали ли они о  просьбе Ленина еще до заседания? Или же Сталин подготовил неожиданность и  для своих союзников по триумвирату?
 

— Не может быть,  разумеется, и речи о выполнении этой просьбы! — воскликнул я.— Гетье не  теряет надежды. Ленин может поправиться.
 

Я говорил ему все это,  — не без досады возразил Сталин, — но он только отмахивается. Мучается  старик. Хочет, говорит, иметь яд при себе… прибегнет к нему, если  убедится в безнадежности своего положения.
 

Все равно  невозможно, — настаивал я, на этот раз, кажется, при поддержке  Зиновьева. — Он может поддаться временному впечатлению и сделать  безвозвратный шаг.
 

— Мучается старик, — повторял Сталин, глядя  неопределенно мимо нас и не высказываясь по-прежнему ни в ту, ни в  другую сторону. У него в мозгу протекал, видимо, свой ряд мыслей,  параллельный разговору, но совсем не совпадавший с ним. Последующие  события могли, конечно, в деталях оказать влияние на работу моей памяти,  которой я в общем привык доверять. Но сам по себе эпизод принадлежит к  числу тех, которые навсегда врезываются в сознание. К тому же по приходе  домой я его подробно передал жене. И каждый раз, когда я мысленно  сосредотачиваюсь на этой сцене, я не могу не повторить себе: поведение  Сталина, весь его образ имели загадочный и жуткий характер. Чего он  хочет, этот человек? И почему он не сгонит со своей маски эту вероломную  улыбку?… Голосования не было, совещание не носило формального  характера, но мы разошлись с само собой разумеющимся заключением, что о  передаче яду не может быть и речи.
 

Здесь естественно возникает  вопрос: как и почему Ленин, который относился в этот период к Сталину с  чрезвычайной подозрительностью, обратился к нему с такой просьбой,  которая на первый взгляд предполагала высшее личное доверие? За  несколько дней до обращения к Сталину Ленин сделал свою безжалостную  приписку к Завещанию. Через несколько дней после обращения он порвал с  ним все отношения. Сталин сам не мог не поставить себе вопрос: почему  Ленин обратился именно к нему? Разгадка проста: Ленин видел в Сталине  единственного человека, способного выполнить трагическую просьбу, ибо  непосредственно заинтересованного в ее исполнении. Своим безошибочным  чутьем больной угадывал, что творится в Кремле и за его стенами, и  каковы действительные чувства к нему Сталина. Ленину не нужно было даже  перебирать в уме ближайших товарищей, чтобы сказать себе: никто, кроме  Сталина, не окажет ему этой «услуги». Попутно он хотел, может быть,  проверить Сталина: как именно мастер острых блюд поспешит  воспользоваться открывающейся возможностью? Ленин думал в те дни не  только о смерти, но и о судьбе партии. Революционный нерв Ленина был,  несомненно, последним из нервов, который сдался смерти. Но я задаю себе  ныне другой, более далеко идущий вопрос: действительно ли Ленин  обращался к Сталину за ядом? Не выдумал ли Сталин целиком эту версию,  чтобы подготовить свое алиби? Опасаться проверки с нашей стороны у него  не могло быть ни малейших оснований: никто из нас троих не мог  расспрашивать больного Ленина, действительно ли он требовал у Сталина  яду. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened