graf_orlov33

Categories:

ДМИТРИЙ ПАНИН ЛУБЯНКА — ЭКИБАСТУЗ


ЗЭКИ — БЫВШИЕ ЧЛЕНЫ КОМПАРТИИ
Среди  нас были зэки посадки 1937-38 годов. Каждая истребительная кампания в  СССР имеет всегда главное назначение. За первые годы Советской власти  уничтожались офицеры, дворяне, рабочие, крестьяне, духовенство, казаки,  купцы, заводчики, домовладельцы, чиновники. В годы коллективизации снова  взялись за крестьян, духовенство, торговцев, нанесли удар инженерам.  Позже перекинулись на партийных уже совецких работников.

Когда  говорят о посадках 1937-38 годов, имеют в виду, главным образом,  партийных бонз и всяких чиновников, проводивших до этого «генеральную  линию» партии во всех областях жизни. Но сажали в то время по спискам,  состоявшим из сорока восьми пунктов, и перечислены там были все  недобитые, начиная от служащих Царской Охранки и членов Белых  Правительств… Поэтому наш брат, простой смертный, во множестве попал и в  эту истребиловку. Безпартийные мои кореша Жорж и Василий из нашей  лагерной пятерки были посажены именно в эти годы. Первый был блестящим  инженером-авиационником, коллегой авиаконструктора Туполева, второй —  первоклассным техником по холодной обработке металлов с ведущего  харьковского завода. Эти прекрасные люди были лишены каких бы то ни было  иллюзий в отношении Советской действительности.

Но немало  лагерников урожая тех лет, посаженных за партийную принадлежность,  оставались верными, как они говорили, своим идеям. Безпартийных они  презирали и ненавидели. Жили они в атмосфере предательства, созданной  ими самими. Разговаривать с ними было опасно (они стучали); большинство  было тесно связано с оперуполномоченными. Каждый из них считал себя  невиновным, жертвой ситуации. Они уверяли, что все закономерно, Партия  не ошибается, лес рубят — щепки летят… Если вызвали бы любого из них и  сказали: «Произошла ошибка, органы разобрались, ты невиновен, будешь  освобожден и восстановлен в правах, но партия требует, чтобы ты  поработал следователем или шпионом», — то они согласились бы немедленно и  приступили бы ретиво, с сознанием собственной правоты и отдавая себе  полностью во всем отчет, к осуществлению этого предложения.

Я  вовсе не хочу сказать, что все посаженные партийные руководители были  трусами и предателями. Но на тех из них, кто не подписывал в тюрьме  следовательские выдумки и не давал «материалов», обрушивали град  истязаний и пыток, а потом дырявили затылок... Поэтому в Лагеря  отправляли главным образом сломленных, полностью разоруженных, «искренне  и чистосердечно» признавшихся в несовершенных… ими преступлениях. И эта  гниль задавала в Лагерях тон с 1937 по 1941 год. По приезде в Лагерь мы  с этим столкнулись. Но картина начала меняться с первых же месяцев  войны, так как происходил подвоз новых контингентов из армии и вымирание  старых.

Заключенные, объединенные своей принадлежностью к  компартии, делились на две группы. Еще в этапных камерах Бутырок в  Москве мимо нас за четыре месяца прошла значительная вереница бывших  коммунистов. Большинство вызывало симпатию, немногие — резкое  отвращение. Первые проклинали Сталина, а немногие из них признавали даже  ... свою вину перед народом. Вторые изображали из себя сталинистов и  плели омерзительную ложь.

Первые почти не уцелели: в Лагерях я  встретил всего несколько человек этого типа. Все остальные бывшие  партийные работники принадлежали ко второму разряду. Пережившим первый  год Лагеря стало ясно, что легко быть хорошим за чайным столом, но очень  трудно сохранить человеческое достоинство в условиях, где все  направлено на твое попрание и уничтожение. И испытание доктрин,  определяющих отношение человека к миру, происходит именно и только в  страшных, а не в благополучных условиях. Доктрина Коммунизма удобна для  подавления, угнетения и уничтожения простых людей, но одновременно она  превращает многих своих последователей в предателей, стукачей, рабов  отживших формул, лжецов, трясущихся над своей шкурой, неспособных к  протесту и объединению…

КАКАЯ СМЕРТЬ СТРАШНЕЕ

С сентября 1941 года в Лагерь начали прибывать  бывшие военные, осужденные на фронтах. В это время в армии расправа была  короткая: на ведение следствия времени почти не тратили, и военный  трибунал приговаривал, как правило, к расстрелу. Немногим его заменяли  на десять лет, и они пополняли состав Лагерей.

У вновь прибывших  настроение сперва было бравое. В первые дни карантина многие считали,  что спасли свою жизнь. Вечером они заходили в барак, именовавшийся  клубом, и лихо отплясывали там знаменитый танец военных моряков  «яблочко», популярный в послереволюционные годы. Через несколько дней,  вкусив сладость работы за пайку на лесоповале под непрерывным мелким  дождем, они трезвели, и в клуб их уже не тянуло. Неминуемую смерть  учуяли они в надвигавшейся зиме и не обманулись. Позднее, когда в Лагерь  приехал военный чин для отбора «бытовиков» на фронт, то несколько  бывших вояк валялись у него в ногах, испрашивая разрешение вернуться в  армию, даже в любой штрафной батальон… Видно, они уразумели истину:  смерть от пули и снаряда не неизбежна и милостивее той, что заползает в  клетки и части твоего тела и производит там постепенно разрушительную  работу, вызывающую неотвратимую гибель.

Вначале мы недоумевали,  когда убедились, что военачальники, или, как их тогда снова начали  величать, офицеры Советской армии, оказались неспособными руководить  людьми. Многолетний опыт показал, что бригадиром может быть заключенный,  которого слушаются его собригадники. Для этого он обязан в критические  моменты уметь водворить порядок в бригаде личным вмешательством, иногда  применяя грубые приемы подавления. Он должен также уметь кормить и  одевать свою бригаду. Если сам он не обладал достаточными знаниями и  опытом, то обязан был держать около себя нужного грамотного человека. В  его обязанности входили: борьба за лучшие объекты работы и более низкие  нормы выработки, способность отстаивать неизбежную туфту перед  десятником или прорабом, умение давать взятки… Он должен был также  оборонять свою бригаду от всего, что не являлось строго обязательным и  чего можно было избежать.

Подводник Петерсон долго приставал к  нам, объясняя, что всю жизнь работал с людьми, и доказывал, что  вследствие этого знает вопросы руководства до тонкости. И вот, его  поставили на место провинившегося бригадира, старого лагерника.  Центральный вопрос — кормление людей и закрытие нарядов — был снят с  него, так как решался в то время нашей тройкой. Одеждой ему тоже не надо  было заниматься: в Лагере тогда, кроме «бахил», ничего больше не было. И  даже в таких условиях он не мог справиться со своими обязанностями.

С  первых же дней бригада загудела. У Петерсона оказались «наушники». В  бригаде начали образовываться враждебные группировки. Бригадира  перестали слушаться. Он же как-то жалко уговаривал, а обругать  по-лагерному или, как тогда говорили, «оттянуть» — не умел. Свои же  командирские способности он проявлял как раз там, где они были  недопустимы. Раньше, когда вечером после работы заходил нарядчик и  требовал вывести всех на очистку зоны, наш старый опытный бригадир,  твердо зная, что данную команду нарядчика выполнять не обязательно,  вступал в словесную перепалку, отругивался, как мог, и люди оставались  спать. Бригадир же Петерсон, только услышав наглые требования нарядчика,  зычным голосом, который теперь у него немедленно откуда-то появлялся,  начинал орать, будить работяг и сам старательно выгонял всех из  барака... на холод.

Недовольны были все и по другим поводам, и со  всех сторон на него сыпались жалобы. Надо бы тогда же снять его, но мы  ограничивались лишь выговариванием и разъяснениями. Хотя начали доходить  слухи, что Петерсон возбуждает работяг против нас, мы на это не  обратили внимания и вскоре жестоко поплатились. Он загубил одного нашего  товарища, которого нам только-только удалось вызволить из лесоповальной  бригады. Этот сильно застуженный, обмороженный зэк обладал большой  волей к жизни и, по нашему мнению, должен был выкарабкаться. Но вот,  однажды ночью, когда прибежал банщик, Петерсон, по своему обыкновению,  стал выгонять работяг в баню. Несмотря на то, что лежавший в жару  больной умолял Петерсона оставить его в покое, этот осел в своем  исполнительском рвении приказал ему идти мыться. Через несколько дней  наш друг умер от воспаления легких. Мы, несомненно, вмешались бы, если  бы присутствовали при этом, но, к сожалению, помещались в то время в  соседнем бараке. Бедняга же не догадался к нам зайти.

Это была последняя капля: Петерсон был снят и, ко всеобщему удовольствию, старый бригадир был восстановлен в своем звании.

Неспособность  кадровых офицеров Советской армии к руководству, даже в качестве  бригадиров, была потом подтверждена множеством и других ярких примеров. И  это дает возможность сделать вывод, что столь разрекламированная до  войны «сознательная» дисциплина Красной армии — очередная ложь и  агитационный обман. В действительности, все было построено на голом  насилии и терроре. Офицеру подчинялись не из-за его личных достоинств, а  лишь потому, что за его спиной стояла целая машина подавления, и на  подчиненного градом сыпались наряды вне очереди, гауптвахта, штрафной  батальон, выполнение сверхопасных заданий, приговоры военных трибуналов.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Историю настоящую, СОВЕЦКУЮ, не АГИТПРОПОВСКУЮ ни что так ярко и образно  не расскажет, как полузабытая зэковская песня. По ней можно узнать все -  без всякого глянца и лжи. Их тысячи этих каторжных поэтических шедевров  сохранивших в памяти, КАК ЭТО БЫЛО...

Нет,  нет! Вы там не подумайте чего плохого! Они не рабы у себя в СССР! Они  отменили эксплуатацию человека человеком. Теперь их стрижет целый народ,  когда хочет и сколько хочет...


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened