graf_orlov33

Categories:

Восстания СССР

Начало «эпохи бунтов» 

В 1948 г. особые лагеря были созданы, но совсем не для особо опасных уголовников, а для содержания наиболее активной и враждебной советскому режиму части политических заключенных, что, в конечном счете, привело лишь к одному — сокращению «атомизированной» части гулаговского социума и росту сопротивления порядку управления, как в особых лагерях, так и в обычных ИТЛ. Именно с началом в 1948 г. организации особых лагерей А. И. Солженицын, тонко чувствующий динамику лагерной жизни, связывает окончание «эпохи побегов» и начало «эпохи бунтов» в ГУЛАГе. Это утверждение, как и любое другое общее суждение, можно, разумеется, оспорить. Известно, например, что именно в 1948 г. ГУЛАГ захлестнула как раз волна групповых вооруженных побегов. Однако если не углубляться в терминологические дебри, то можно сказать, что групповые вооруженные побеги, иногда похожие на вооруженные мятежи, во всяком случае, в планах и замыслах заговорщиков, действительно были своеобразным переходом от «побеговой» формы протестов к «бунтарской». Не случайно прокурор СССР Г. Сафонов считал, что «групповые вооруженные побеги, имевшие место в Воркутинском, Печорском и Обском лагерях, были организованным выступлением особо опасных преступников, которые ставили перед собою задачу освобождения других заключенных и уничтожения работников охраны и лагеря». Фактически, прокуратура рассматривала эти выступления заключенных как возможную предпосылку широкомасштабных восстаний в ряде окраинных районов СССР.

В марте  1949 г., т е. спустя год после организации особых лагерей, 1-е  управление ГУЛАГа МВД зафиксировало в этих лагерях уже не только  активизацию «стремления заключенных к побегам» (побеговые настроения  всегда охватывали зэков с приближением весны), не просто подготовку  особо опасных побегов — групповых и вооруженных, но побегов, имевших  относительно внятную политическую мотивацию — например, «с целью  продолжения на воле активной борьбы против советской власти».

В  ряде случаев лагерная мифология неправомерно героизировала подобные  «восстания». В действительности это были весьма кровавые события. Так,  во время побега из Обского лагеря группа В 19 человек, отделившаяся от  основной массы, полностью уничтожила все население оленеводческого  стойбища (42 человека, среди которых большинство составляли женщины и  грудные дети). Если уничтожение взрослых еще можно было объяснить  преступной «прагматикой» — оленеводы всегда были злейшими врагами зэков,  ибо за каждого убитого и сданного властям беглеца местные жители  получали вознаграждение, то убийство грудных детей было, мягко говоря,  избыточной и устрашающей жестокостью.

Окончательное вступление ГУЛАГа в «эпоху бунтов» следует  связывать не только с простым фактом концентрации государственных  преступников в особых лагерях. Изолированный от всего мира и, казалось  бы, замкнутый в себе ГУЛАГ на самом деле чутко прислушивался к пульсу  мировой политики. «Долгосрочники» как политические, так и уголовные,  сконцентрированные в особых лагерях, штрафных и каторжных лагерных  отделениях, воспринимали свою участь как пожизненное заключение. Не  приходилось рассчитывать ни на амнистию, ни на досрочное освобождение. В  этой ситуации взгляды заключенных были обращены к внешнему миру.  Ожидание того дня, когда «холодная война» перерастет в горячую, было для  многих, особенно идейных противников режима, единственным лучом  надежды. После начала войны в Корее в 1950 г. эти индивидуальные надежды  стали одной из социально-психологических доминант антисоветского  «особого» ГУЛАГа.

Ожиданию «светлого праздника  освобождения извне» сопутствовало широкое распространение повстанческих  настроений среди отдельных категорий заключенных. Практические выводы из  международной обстановки прежде всего сделали украинские и (в меньшей  степени, если судить по оперативным донесениям) литовские националисты. В  1951–1952 гг. среди украинцев-каторжан вовсю шли разговоры о  предстоящем реванше, который в скором времени Англия, Америка, Западная  Германия и Япония «устроят Советскому Союзу», и о кровавой мести  коммунистам. Наиболее активная и решительная часть заключенных украинцев  не только уповала на американцев, которые «придут и освободят нас из  лагерей, но и призывала поднять восстание в первые дни войны, чтобы  самим освободиться из лагеря».«В район Воркуты, — говорили они, —  достаточно выбросить один десант, а здесь в лагере мы должны быть готовы  в любую минуту двинуть лавину заключенных и каторжан на большевиков и  стереть их с лица земли» (Речлаг).

По информации из  Дубравного лагеря, украинские националисты также распространяли  «антисоветские провокационные слухи о близости войны англо-американского  блока с Советским Союзом». Заключенных особых лагерей время от  времени захлестывали страхи и опасения «быть расстрелянными в случае  возникновения войны» (Дубравлаг, весна 1952 г.), что не могло не  провоцировать повстанческих настроений у наиболее решительной части  заключенных особого контингента. Появлялись рукописные листовки  «антисоветско-повстанческого содержания» с призывами «к вооруженному  восстанию заключенных», объединению в боевые группы «для вооруженного  выступления и самоосвобождения», для борьбы «совместно с американцами  против советской власти» (обращение к солдатам и офицерам охраны).

Агентурная  информация, поступавшая из особых лагерей после начала войны в Корее,  показывала, что подпольные группы заключенных и их руководители при  благоприятных внешних условиях внутренне готовы к восстанию, что  подпольная антисоветская деятельность, например, заключенных украинских  националистов может органично перерасти в подготовку восстания. На этот  случай они запасались холодным оружием и изготовляли самодельные  гранаты, сознательно распространяли слухи «о скором нападении США через  Берингов пролив». Под разговоры о том, что «все заключенные особого  лагеря в начале войны будут советскими властями расстреляны», шла  пропаганда подготовки «к вооруженной „самообороне“» (Береговой  лагерь). Следует заметить, что подобные слухи и настроения были,  постоянным лагерным фоном, той социально-психологической реальностью,  которой жили особые лагеря, даже если в них в тот или иной момент  времени вообще не было никаких следов деятельности подпольных  организаций.

При всей остроте международной обстановки в  начале 1950-х гг. «большая война» откладывалась. Среди радикальной  части украинского подполья можно было время от времени услышать: «Мы  сами должны возглавить борьбу и соединившись с вольными и заключенными  других лагерей поднять восстание…». В 1952 г. в некоторых лагерях,  особенно тех из них, где концентрировались «западники», особый  контингент попытался перейти к тактике организованных волынок, бунтов и  коллективных голодовок (Дальний лагерь). Весной 1952 г.  повстанческие настроения и действия были отмечены в Камышовом лагере,  где бывшие члены ОУН, УПА и бандеровцы активно готовились к организации  массовых беспорядков, нападению на охрану и освобождению из лагеря. Для  этого украинское подполье обладало достаточно разветвленной структурой.  Был создан штаб, в который входили «служба безпеки» (безопасности),  «служба техники», боевые группы и группы исполнителей террористических  актов, политического воспитания и материального обеспечения. «Служба  безпеки» была связана со старшими бараков и дневальными, вела  систематическое наблюдение за заключенными, выявляла среди них секретных  сотрудников МВД и МГБ «с целью их убийства». Заключенных, посещающих  лагерную администрацию или вызываемых для допросов, и опознаний, оуновцы  запугивали, терроризировали и подвергали пыткам. Штабу через вольных  работников удалось наладить нелегальную связь со ссыльными западными  украинцами, проживавшими в ряде городов Кемеровской области.

Аналогичная  информация поступила в июне 1952 г. из Песчаного ИТЛ. Там подпольная  бандеровская группа, возглавлявшаяся заключенными, имевшими «большой  опыт по руководству украинскими националистами на воле», также создала  руководящий центр и группы агитации, разведки и снабжения. Организация  охватила своим влиянием несколько лагерных отделений. Членов  организации, дававших присягу и беспрекословно соблюдавших дисциплину,  ориентировали не только на выявление и уничтожение агентуры МВД и МГБ,  организацию вооруженных побегов с разоружением охраны, но и установление  связи с националистическим подпольем на территории СССР и за кордоном.  Стратегическая задача состояла в том, чтобы вывести лагерное население  из-под влияния администрации, идеологически и тактически подготовить его  «для повстанческого выступления в удобном случае».

С  начала 1952 г. оперативная информация начинает походить на хронику  боевых действий. На фоне постоянных столкновений группировок  заключенных, дестабилизировавших и без того напряженную обстановку в  лагерях, начались прямые протестные выступления лагерного населения. 19  января-1952 г. все в том же Камышевлаге произошла «волынка и вооруженное  нападение на надзорсостав». При попытке «изъятия и водворения в  карцер» заключенного, наказанного «за дерзость и обман начальника  лаготделения» 30 заключенных набросились на надзирателей с выломанными  из нар досками. Массовые беспорядки удалось прекратить. Заключенных  выгнали к воротам лагпункта, положили на снег и избили.

22  января 1952 г. в 6-м (Экибастузском) лагерном отделении Песчаного  лагеря заключенными оуновцами на фоне массовых убийств заключенных,  заподозренных в связях с администрацией, МВД и МГБ, была организована  массовая волынка, сопровождавшаяся антисоветскими выкриками и  требованиями ослабления режима для особого контингента. Волну  убийств удалось остановить только 18 марта, да и то после вывоза в  другие лаготделения и лагеря 1200 человек «более активного  уголовно-бандитствующего элемента».18 марта в 1-м лаготделении  Горного лагеря произошло «разоружение конвоя с намерением поднять  вооруженное восстание в Норильске».

Консолидация  заключенных, выходящая за рамки обычного криминального «группирования»,  организация демонстративных массовых акций протеста коснулись не только  «западников» и не только особых лагерей. Заключенные ИТЛ попытались  применить голодовку как метод борьбы за свои права. 5 февраля 1952 г. в  Воркуто-Печорском ИТЛ МВД заключенные, содержащиеся в бараке № 2  режимного лагпункта № 15, при переводе их в другой барак оказали  сопротивление лагерной администрации. При этом разобрали печь и нары и  забросали надзирателей кирпичами и досками. Для прекращения беспорядков  было применено оружие, в результате чего четверо заключенных получили  легкие ранения. После этого 450 человек объявили голодовку в знак  протеста против «необоснованного водворения их на строгий режим и  грубого обращения с ними лагерной администрации».3 сентября 1952 г.  аналогичные события, хотя и не столь массовые, произошли в Дальнем  лагере. В знак протеста против несправедливого водворения в штрафной  барак 64 заключенных, осужденных за контрреволюционные преступления,  отказались от приема пищи и выхода на работу.

В  январе 1953 г. в спецзоне отдельного лагерного пункта № 21 Вятлага  попытка «изъятия» шестерых штрафников привела к массовому столкновению  заключенных с надзирателями и охраной. При подавлении массовых  беспорядков было применено оружие. За этим, на первый взгляд вполне  заурядным маленьким бунтом, в действительности стояли новые явления и  процессы. Выяснилось, что организаторами выступления были, как сообщал  первый заместитель начальника ГУЛАГа А. 3. Кобулов, «бывшие  подполковники Советской армии». У одного из них, осужденного на 25 лет  ИТЛ за расхищение социалистической собственности, обнаружили рукописный  текст Евангелия и стихотворение с призывом «с оружием в руках бороться  против красной сатаны». Во время волнений он призывал заключенных «лучше  умереть стоя, чем жить на коленях». Другой, осужденный на 10 лет «за  дезертирство из воинской части и подделку отпускного удостоверения», а  уже в лагере на 25 лет — за побег с разоружением охраны, до беспорядков  неоднократно от имени заключенных, «не стесняясь в выражениях, писал в  центральные органы заявления, что лагерная администрация их грабит,  избивает и т. д.».

ГУЛАГ смутно чувствовал новые угрозы  и вызовы со стороны сообщества заключенных. В каком-то смысле, речь шла  об исчерпании сталинского «потенциала покорности». Но не только об  этом. Как это фактически следовало из выступления министра внутренних  дел СССР Круглова на совещании начальников режимно-оперативных отделов  ИТЛ в марте 1952 г., ГУЛАГ, в том виде как он сложился во время и после  войны, уже исчерпал свои возможности. «Прошло то время, — делился со  своими подчиненными министр, — когда было достаточно построить железную  дорогу, положить рельсы, чтобы иметь положительную оценку работы. А  теперь мы должны построить комбинат, сами должны его укомплектовать и  выпускать продукцию. Появились сложные механизмы, поэтому у нас  повысился спрос на специалистов, в том числе из числа заключенных.  Заключенные сейчас работают в промышленном производстве, в различных  хозяйствах, а это значит, что уровень организации производства должен  быть значительно выше. Отдельные лагеря строят целые заводы. А разве  такой лагерь, как Черногорский, может построить завод? Естественно, нет.  Раз для руководителей этого лагеря устранение уголовного бандитизма  является сложным делом, то где им построить силами таких заключенных  завод… Мы силами заключенных все оборонные стройки ведем — и надземные и  подземные. Если развалим лагерь — с кем же будем работать?»

За  красноречивыми пассажами об опасности развала и отсутствии порядка в  лагерях последовали упреки: «Каждое утро приходишь на работу и начинаешь  читать шифровки и сообщения: в одном месте — побег, в другом — драка, в  третьем — волынка. Вы думаете, что в этом нет ничего особенного, а это  приводит к дезорганизации работы министерства». В конечном счете,  Круглов зафиксировал и почти сформулировал главную проблему ГУЛАГа, его  конфликт с новой социально-экономической ситуацией в стране.  Парадоксальным образом ГУЛАГ как производственный институт был  заинтересован в том, чтобы в лагеря попадало как можно больше  «нормальных людей», судимых по жестоким сталинским законам за  незначительные преступления и готовых «трудиться на благо Родины» с  перспективой поскорее выйти на волю. Однако, став рассадником уголовной  преступности, уже пропустив через себя миллионы людей, ГУЛАГ оброс  «бандитствующими» паразитами, заболел «двоевластием», забуксовал,  превратился в машину по воспроизводству и тиражированию преступности.  Мало того, он, как оказалось, не сумел «атомизировать» и «переварить»  даже в особых лагерях участников антисоветского сопротивления.

Невиданный  ранее размах волынок, забастовок, протестов и массовых беспорядков,  вспыхивавших как стихийно, так и организованных уголовными, этническими  (этнополитическими) и политическими элитами ГУЛАГа, не позволял  выполнять «правительственные задания». Министр не утруждал себя вопросом  о том, кто, как и почему противостоит полицейской власти в лагерях. Для  него все они были «самыми отъявленными подонками человеческого  общества, рецидивистами и т. д.». Но в одном он был прав. Главные  противники и постоянные «сидельцы» ГУЛАГа сознательно или бессознательно  начали переходить из рядов отказчиков и пассивных саботажников в лагерь  тех, кто встал «на путь активной борьбы с нашими мероприятиями, т. е. с  мероприятиями Советской власти».

Дополним речь  встревоженного Круглова. К началу 1950-х гг. в лагерях выросли мощные,  влиятельные, очень разнородные, обычно враждебные друг другу сообщества,  группы и группировки. Они овладели техникой контроля и манипулирования  поведением «положительного контингента». В большинстве своем эти силы не  стремились к объединению, не ставили, за редкими исключениями, далеко  идущих целей, просто хотели жить и выжить в лагерях любой ценой. Но ради  этого они вели постоянную и кровопролитную борьбу друг с другом и с  лагерной администрацией. Даже такие направленные в разные стороны удары  отламывали куски и кусочки от ужасного памятника уходящей эпохи —  сталинского ГУЛАГа. «Если мы не установим твердого порядка, мы потеряем  власть», — резюмировал свое выступление министр. До смерти Сталина  оставался еще целый год.

Козлов В. А.

«Гомола Даниилова» Арх.Феофил

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В последние годы правления Гуталина СССр испытывал в себе острейший  кризис. Народ устал от геноцида, голода, страха, безправия и беззакония  анти-власти. Приход Хрущева был закономерен, как закономерно и осуждение  Иосифа Гуталина, ради спасения социализма в отдельно взятой стране. Миф  про сытость и стабильность сталинщины - это не более как  пропагандистская ложь еврейского АГИТПРОПА

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened