graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Categories:

МОНАХ ИСИДОР РАССКАЗЫ ШТАбс КАПИТАНА БАБКИНА Часть 1



+ + +
Начало июня 1919-го. Был отдан приказ: “На Москву!” Как возрадовались наши сердца. Вся Доброармия только и жила этим приказом. Ждали его. Ой, да постреляем, господа! Матушку-Россию от этой большевицкой нечисти избавим!
Наш батальон не встречал препятствий почти до самого Харькова. Шли походным порядком. Где железной дорогой покрывали по двести верст, где на телегах катили. Если и встречались небольшие Красные заслоны, то башибузуки Вики Крестовского сметали их до подхода рот...
Но под Ч-вым вдруг остановка. Здесь Красные сосредоточили значите- льные силы. Встретили нас залпами трех или четырех орудий, треском десятка пулеметов. Мы не могли даже приблизиться к деревянному мосту через Северный Донец. Потеряли лошадь и двух юнкеров ранеными. Быстро отошли.
- Иван Аристархович, - посмотрев в свою Цейссовскую трубу, сказал мне подполковник Волховской, - нужно послать роту в обход моста. Передай Видеману вести его роту туда. Да пусть маневр сделает очевидным.
Я нацарапал приказ на клочке бумаги, запечатал, послал ординарца к капитану Видеману. Тем временем наш главный бомбардир Соловьев подкатил свои гаубицы, рассредоточил их за лесочком, загнал наблюда- телей на деревья. Через час доложил:
- Могу начинать обстрел!
Василий Сергеевич кивнул: начинайте.
Сорока-восьмилинейные гаубицы штуки мощные. Первыми же снарядами они накрыли три пулемета на той стороне. Получите-ка подарки на крестины-именины! Разметали наши фугасы огневые точки противника. Я наблюдал в свой трофейный Цейсс, как улепетывают Красные с берега. Подхватили свои пушки на передки и давай чесодрала. Лошаденки у них слабосильные, сами они мелкие, орудия подталкивают, бросают, опять толкают...
Соловьев еще бомбанул тремя-четырьмя снарядами. Красные пулемет- чики, от греха подальше, покатили свои пулеметы. Пехота их побежала вразнобой. Сразу было понятно куда. На зеленых холмах, за чистой, кучерявой дубровой, раскинулся старый Монастырь. Не то, чтобы большой, всего на две церковки да с колоколенкой. Однако стены вокруг монастыря были, поди, еще времен Царя Ивана Грозного. Пузатые, выпуклые, с крохотными окошками-бойницами, они могли выдержать, казалось, любой снаряд нашей батареи. Вот туда, за стены монастырька и бежали Красные. Бога, вишь-ко, вспомнили, хамса безголовая.
Нашему штабс-капитану Соловьеву эти сомнения не в привычку. Он переменил прицел, сделал два пристрелочных выстрела. Оба попали под стену. Я неоднократно видел его за работой. Знал, что теперь он еще раз выверяет свои расчеты, помусолив химический карандашик. Через некоторое время он доложил в телефон:
- Готовы!
Василий Сергеевич наклонил свой сивый бобрик. Уже отмахнул было рукой. Но тут вдруг снизу, от подножья холма до нас донесся крик:
- Вы что ж, ироды, творите, а? Вы по Храму Божьему из пушек наладили- сь?
Крик был старческий, но такой сердитый, что подполковник Волховской задержал руку. Мы глянули вниз. К нам, отталкивая стрелков, мимо кустов ракитника, между пулеметных тачанок, поднимался монах. Ряска выцветшая, скуфийка пришлепнутая, белые волоса развеваются.
- Мало нам большевики, сатанинское племя, изломали все. Теперь вы, ХРЕНОВЫ Освободители...
Монах задыхался, поднимаясь к нам. Наконец, мы могли рассмотреть его личность. Был он явно с южной кровью, лет за шестьдесят. Скуластый, борода сивая, длинная, от бега подмышку ему сбилась, глаза черные, возмущенные, брови вразлет. А ругался-то как! Так самый отчаянный башибузук у нас не выражался...
- Совсем тронулись, оспода хорошие? Аль моча в башку стукнула?...
- Эгей, отче, охолонись! - усмехнулся адъютант Василий Сергеевича, офицер насмешливый и нагловатый. - А не то придет тебе фитюк!
- Хто тут начальник? - даже не посмотрел в его сторону монах. - Хто всем этим ОХРЕНЕЛЫМ воинством командует?
Василий Сергеевич усмехнулся, качнул головой.
- Я - подполковник Волховской. Я командую здесь. Чем могу быть полезен?
Монах посмотрел на нашего батальонного.
- Да рази ж это дело, ваш-высок-блародие? Вас мать крестила где? В церковке, небось? А вы по церкви из пушек... По материну-ту крещению...
- Ты вот что, старик, - нахмурился подполковник. - Ты мне жития святых не читай. Не время! Ты вон загодя нас встречать прибежал, знал, что большевики в твоем Монастыре защиту будут искать...
- Знал. Конечно, знал, осподин подполковник! Ажно взопрел весь, пока до вас добирался. Ну рази ж можно без ума-умишка рушить красоту такую? Энтот монастырь ишо татарве отлуп давал... В нем по пути из Царь-града в тыща пятьсот осемдесят осьмом году сам Патриарх Еремия остановку...
Телефонист подал трубку подполковнику:
- Артиллеристы требуют подтверждения на огонь!
Василий Сергеевич взял трубку, приложил к уху.
- Погоди, Володя. Прицел не сбивай, но погоди...
Потом повернулся к монаху. Четко вопросил:
- Где служил, отче?
- В Апшеронском пехотном Его Императорского Высочества Великого князя Георгия Михайловича полку, ваш-высок-блародие, - ответил тот вдруг совершенно по-военному. - Под Геок-Тепе бился, имею медаль за штурм.
- А раз так, то не надо тебе объяснять, что такое наступление и разруше- ние вражеских фортификационных сооружений?
- Так... ваш-высок... Так... - несколько смутился монах, но тут же голосом окреп: - Господи праведный, но за что же? Красная возгля за колоколен- ку защепилась - уже фортификация... Колоколенка-то тут при чем?
- Все, довольно разговоров, - отмахнулся Волховской и в трубку: - Соловьев! Начи...
- Обождите, ваш-высок-блародие! Христом Богом прошу, не стреляйте! Знаю ход тайный, под землей рытый...
Через два часа все было кончено. Ребята под началом Алеши Беме проникли внутрь Монастыря. Рота Видемана отвлекла Красных, пошла чуть не по берегу, едва прячась. Красные сосредоточили весь огонь по ним на этом берегу Донца.
Вика Крестовский тем временем переправился севернее через брод. Мы же с двумя ротами сделали скрытый маневр, на что всегда был горазд Василий Сергеевич, овражками вышли почти под самый мост, выждали в густых кустах. Как началась пальба в самом монастыре, мы в атаку: заставу Красную с моста сбили. В лоб пошли на стены. Бежали без криков, без “ура!”. Просто бежали, что было мочи. Старались под стены подскочить да ворота гранатой разворошить.
В это время Вика налетел с северной стороны, там и стены-то были уже полузавалены. Они на своих скакунах через стены, как на манеже, стали перепрыгивать. И тут же в посвист, в удаль, в сабли-пики взяли противника.
Поняли большевики, что песенка их спета. Побежали, кто куда... Выскочили из-за ограды монастырской, перед ними поле чистое, зеленя уже поднялись, но попрятаться в них было невозможно. Так дурни по полю и драпанули. Наш бомбардир Соловьев будто того и дожидался. Низкой, убийственной шрапнелью их накрыл. Тоже душеньку потешил. А не бегай, Красная вошь, из-под ногтя!
В том бою наши потери были совсем незначительные. К тем раненым юнкерам еще двое офицеров и один солдат добавились. А убитыми никого! Зато взяли у Красных четыре пулемета, взяли две пушки без замков - успели утопить в реке, паршивцы такие. Взяли много имущества военного разного, от полевых телефонов до копченых колбас и спирта в железной бочке. К тому же пленными разжились. Красные армейцы все оказались мобилизованными из-под Рязани да Калуги.
- Что, вояки зассанные? - громко обратился к ним тот же монах. - Навоевались за едрену большевицкую власть? Землю хрестьянам, мир народам... Много она вам земли дала? Надо же быть такими олухами!..
Дивились пленные его речам, но молчали. Оказывается, пока занимали Ч-в, разграбили весь монастырек, а самого отца Исидора в холодной держали. Только он из холодной сбежал. Теперь возвращал им око за око.
- Олухи стоеросовые! Люди за Россию жизни отдают, а вы - за что? За Комиссаров с ихими красными тряпками? Чтобы ИМ ЖИРНО ЖИЛОСЬ? Тьфу, болваны!
Один Красный армеец, крепкий молодой мужик, не вытерпел:
- Ты чего это ругаешься-то? Вроде бы в сане, а как помоями обливаешь!
- По кадке и помои! И больше волью, - не замедлил с ответом монах Исидор. - Не был бы ты таким дурнем, штаны не обосцял бы от страха сейчас!
У нашему удивлению, ругань монаха подействовала на пленных лучше, чем любое увещевание. Стали друг над другом подтрунивать... А и вправду, штанам теперь посохнуть бы, а то неловко так-то.
К вечеру начали записываться в наш батальон. Их отделенные да взводные дали сведения, что наступление наше повергло Красных в полную анархию. Дивизии распадаются, полки разбегаются. Комиссары прячутся, командиры дезертируют, солдатики стрелять не хотят...
В общем, стоял против нас полк имени товарища Карла какого-то, не Маркса, это точно, я их переспрашивал, не то Либнихта, не то Милбихта. Вот и не стало полка, благодаря подсказке монаха. А наш батальон получил сто двенадцать штыков!
Три дня мы отдыхали в этом монастыре. Монах Исидор последним насельником в нем оставался. Рассказывал, что и до войны было братии негусто. Пять-шесть монахов, да иноков сколько-то, да прислуживающих. Кормились землей, с огородов. Медком баловались, рыбальством занимались. Еще корзины плели. Само собой, что Богу молились. А после войны - сначала их двое было, монахов-то, Исидор да игумен Сергий. Потом красные игумена Сергия увезли. Остался он один, Исидор.
- Слыхал, осподин штаб-капитан, упрятали мово отца Сергия в казематы большевицкие, - громко жаловался он мне. - Есть-пить не дают, голодом морят, вот же отродье!
У местных нашли подтверждение, что, скорее всего, игумена Сергия забрали в харьковскую ЧеКу. До Харькова было еще сто двадцать верст. Тут и конным налетом не вырвешь душеньку из узилища. Силенок не хватит.
- А пойду-ка я с вами, осподин подполковник! - вдруг он объявил к ночи ближе. - Вы ж на Харьков? Мне по пути. Должно мне мово батюшку Сергия выручать...
Мы думали, блажит монах. Тем более, что оказался он хозяйственным. Даже после Красного грабежа откуда-то добывал и муки пять мешков, и буженины почти сто фунтов, и масла коровьего, и квашеной капустки. На второй день прямо ни свет, ни заря, явился пред ясны очи подполковника Волховского:
- Ваше-высок-блародие, назначьте парнишек человек пять-шесть, хоть солдатушек, хоть офицериков... Я с ними рыбки наловлю, все ваше воинство накормлю!
Василий Сергеевич распорядился выделить из обоза десять человек. К полудню ездовой Чесноков подводу, полную рыбы, притарабанил. И голосом, полным изумления, прокаркал, что еще две таких же подводы будет, если не больше. Офицеры диву дались: неужто целых две подводы рыбы?
Зашкворчали сковороды, забулькала вода в котлах. Кашевары из рот заказы стали получать: кому вареной рыбки, кому жареной да со сметанкой, а кому - запечь с грибочками да под сыром. Последний заказ был сделан от артиллеристов. Эти всегда стараются чем-нибудь отличиться.
Под вечер вернулись рыбари. Не две, а три подводы, полные рыбы, привезли. Сам отец Исидор покрикивает на солдат да вольноперов из молодых: что делать с этой рыбой, куда девать ту, кто будет чистить, кому заниматься жаркой-паркой, а кому коптить рыбу впрок над колодами с угольями тлеющими.
Вечером в командирской келье, так мы с ходу прозвали монастырскую трапезную, от дубового стола рыбный пар: после жирнющей “архиерейс кой” ухи из аршинной чистой стерляди да сдобных подлещиков выплыли пудовые карпы, фаршированные гречей, а за ними судаки и щуки печеные, с чесночными приправами и с овощами, с хреном; потом вынесли карасей в сметане, на чудовищных размеров чугунных сковородах, а там сомиков и лещей копченых, отдающих янтарным масляным отблеском, стали раздавать просто в запас...
Про стальную бочку со спиртом помните? Конечно, Вика Крестовский со своими удальцами ее вмиг ополовинил. Но и в командирскую келью досталось кое-что. Мы со штабными да командирами тоже приложили- сь слегка. После славного дела, после пулевого посвиста да драки на смертушку, оно всегда душеньке отойти нужно. Подполковник Волховской сидит на дубовом же табурете, только трубочку покуривает, к спирту не притронулся, зато с монахом ведет душеспасительную беседу:
- Отпустил я, старик, сегодня по твоему наущению двух Красных командиров. А не должен был. Они же из наших, из офицеров, Государю присягали, знамя полковое целовали...
- Э-эх-х, батюшка Василий Сергеевич, а Кто-то нам сказал: не судите, да не судимы будете...
- Сам-то костерил пленных на чем свет стоит, - уличил его подполковник. - Я все слышал...
- Слаб человек, в грехах погряз. И я такой же, - безхитростно признается монах. - Видят глаза мои неправоту, рот всякие охальности сам собой изрыгает. Что поделать? Молюсь, молюсь, батюшко, а на другорядь опять за свое...
Признавшись в своем “грехе”, монах Исидор так сокрушенно мотает головой, что подполковник Волховской кладет руку ему на плечо.
- Ничего, ничего... Не убил же, не украл...
- Этого Господь пока заберег! - согласился монах. - Опять же для их добра и спасения. Мне-то что? Я миру кукиш кажу. Он мне что есть, что нет, энтот мир тленный. Но душу заблудшую всякой силой из погибели тянуть надо...
Задумался наш славный командир. Потом говорит:
- А что, отец Исидор, может, и впрямь тебе с нами?
- Премного благодарен буду, осподин подполковник! Нам и привыкать не натужиться, мы ж с самых закаспийских песков к трудностям приладились... Вы меня только до Харькова подтяните. У отца мово Сергия ноги больны, надобно подсобить ему... Там вы по своим воинским делам, хоть в Москву, хоть на Питер-стольный град, а мы с отцом Сергием уж назад, к нашей обители...
На третий день, в воскресение, в церкви монастырской отец иеромонах Исидор литургию служил. Весь батальон пришел. Соскучились солдаты и офицеры по истинному слову Божьему. Хорошо получилось. Собрался из чинов батальона приличный хор. Никогда в своей жизни не слышал такого хора. Одни мужские голоса. От густых и могучих басов до тоненьких, почти детских теноров-подголосков. Ни спевок, ни наладок, ни поставок не потребовалось. Как повели, аж слезы у многих на глазах. И это у наших офицеров! Так перед Господом, наверное, только поют! Были на литургии дюжины полторы местных баб с детишками. Те вовсе в голос кричали. А у меня, когда хор восторженно поднял: “Свят, свят, свят Господь Саваоф...” - мурашки по коже...
К вечеру приказ: утром выступаем. Сам видел, как отбил поясных двенадцать поклонов монастырьку отец Исидор, навесил большущий замок на ворота, отдал ключ звонарю, мужичонке подслеповатому, в сбитых опорках, в чуйке рваной, наказал хранить, пока они с игуменом не вернутся.
Пришелся монах Исидор батальону. Внес в нашу бивачную жизнь что-то такое, о чем мы уже и забывать стали. Вечером, натруженные походом, падаем по лежанкам, по соломенным тюфякам, а он тут как тут:
- Живы-здоровы, оспода офицеры? Туточки мазилку сварил, для мозолев крепко помогает. Ежели у кого натерто али волдырь какой!
И впрямь помогало. Ведал отец Исидор секреты трав и корешков, знал всякие молитовки, поди не очень канонические, но укрепляющие, а особенно полюбили его офицеры и юнкера за рассказы о старой службе. Как брал он крепость Геок-Тепе, как сардары пленным русским головы рубили и на пики насаживали, что ныне те же большевики творят, как полковник Извольский, попав в плен, бежал голый, как есть, закутавшись в едино одеяло из верблюжьей шерсти, и так шел ажно тыщу верст по пустыни, как отряд их на сто человек, с двумя пушками, громил пять тысяч туркмен, и стояли белым плотным рядом, ощетинившись штыками, на ревущую орду...
- Восемьдесят штыков против пяти тысяч конников?ї - восхищенно-недо верчиво тянул взводный Кулебякин. - Это ты, батюшко, загнул...
- А Господь наш на что? - отзывался тут же отец Исидор. - С верой скажешь горе: перейди, гора, с одного места на другое - и передвинется. А нам, православному воинству, под покровом Пресвятыя Богородицы, и говорить неча было: разогнали энтих абреков, яко горний ветер кизячный дым разгоняет!
С моим Матвеичем столковались они быстро. Очень зауважал Матвеича, когда заметил, как тот из сундучка своего достает старинное Евангелие, как торжественно садится под Образа и начинает читать. На третью же ночь, едва расположились в селе Белесково, пришел к моему Матвеичу, вместе читали, вместе молились.
В этом селе у нас казус вышел. Уже под вечер вошли мы с одной стороны села, не поинтересовавшись, куда подевалась наша разведка. Так и думали, что раз впереди тихо, никто не стреляет, значит, Вика Крестовский проскочил село. Позже пришлет кого-нибудь с донесением. И преспокойненько входим в село, топаем по главному порядку, выбираем на взгляд домишки, где нам встать.
А конная разведка наша в это время свернула чуток влево, ушла на две версты, по большаку попала на пивоваренный завод. Понятно, что заняли этот завод в стратегических целях, о чем батальону решили пока не сообщать. Была такая особенность у наших разведчиков. Им перинки, нам сенники. Им сливки, нам снятое молочко. Им ядрышки от орешков, нам скорлупки. Но война на то и свои законы полагает: кто смел, тот и съел.
Зато и Красные, видать, такие же недотепы. Нет, чтобы хоть разъезд вперед выслать. Нет, сами пехом-самоходом. Ни сном, ни духом, что мы в селе - идут себе с другой стороны, тоже колонной, нам навстречу.
Так и натолкнулись друг на друга. Двумя колоннами. Тут нам военное счастье не изменило. Впереди была пулеметная команда поручика Лепешинского. Глазастые оказались пулеметчики, сразу усмотрели Краснюков. Развернули свои коляски да шарабаны, и пока те очухивались, что это за часть в сумерках появилась, врезали по ним из трех пулеметов.
За пулеметной командой тянулась первая рота штабс-капитана Шишкова. Они прямо с подвод и в атаку: не хотели уступать ночлег Красным! А там и гаубицы штабс-капитана Соловьева выставили свои доводы. Быстро и слажено снялись с передков. Номера прокричали свою готовность. Как рявкнут посреди деревенской заспанности, да прямо по их основной колонне, позади, так и побежали Красные. Оставили нам большую часть обоза, патронные двуколки, два пулемета, до сотни винтовок. Да еще человек семьдесят в плен сдались. У нас только один легко раненый, прапорщик Ручкин. В строю остался.
Несмотря на успех боя, подполковник Волховской устроил разнос Вике. Вызвал через ординарца, и когда тот явился, уже в сильном стратегичес ком состоянии, обрушился на него:
- Вам что, капитан Крестовский, приказ командира - любовная записочка от институтки?
Обычно наш подполковник выдержан. Редко на кого голос поднимет. Но тут просто изничтожил Крестовского цуком и сарказмом. Мы, командиры рот да батарей, помалкиваем да в рукава попрыскиваем. Что помалкиваем, так потому как Вика один из самых уважаемых в Офицерском батальоне. А что попрыскиваем, так потому что бой-то за нами остался. В-третьих же, приказ командира - все-таки не любовная записочка...
- Вам, Крестовский, серьезное предупреждение. Повторится такое еще раз, отстраню от командования!
Вика вскинулся. Разведку в батальоне он создавал, собирал охотников, отбирал лучших из лучших, не всякий казак или кавалерист мог попасть к нему. Это тебе не Академия Генштаба. Протекции сановных дядюшек не помогут. У них в разведке особый быт и традиции. Они дышали одним вздохом, в бою друг за друга жизнь отдать - как крестом себя осенить. Держались все вместе, просто не подходи. Сам же Василий Сергеевич иной раз благодушно отмечал: пора вводить в обиход “орден Крестовского”!
Однако и батальонный наш был совершенно прав. Прокопошись Лепешинский, прожди Добровольцы шишковской роты у подвод, пока взводные сообразят что делать, замешкайся Соловьев с первыми выстрелами - так против нас, как сообщили пленные, тысячесильный полк шел. Он бы нас в порошок стер...
- Разрешите идти, господин подполковник? - только и обронил Крестовский.
Потом резко повернулся и вышел.
Как бы там ни было, а в эту ночь мы разместились в добротных домах селян. Завечерний бой их перепугал, не без этого, конечно. Однако и наша победа воодушевила. И потому доставали хозяйки съестное из погребов да из печей, стелили нам постели мягкие, да пуховые перины взбивали.
Мы же с Матвеичем в ту ночь разместились у дьяконессы-вдовы, женщины пожилой, одинокой. После миски наваристого украинского борща и ломтя свежего ситного мне ничего так не хотелось, как лечь в постель и заснуть. Но вдруг раздался стук в дверь. Хозяйка отворила, вошел наш монах Исидор, перекрестился на Образа, поприветствовал хозяйку, от борща отказался, зато мне сказал:
- Дозвольте, ваш-бла-родие, с вашим денщиком перетолковать.
Я их толковище из-за перегородки слышал. Точно два брата встретились после долгой разлуки. До глубокой ночи лилась их тихая беседа. Говорили о людях, которых я никогда не знал. О богомольях, куда кто ходил. Где лучше на Афоне остановиться и у какого монаха просить благословения. Какие цветы растут в Гефсиманском саду и какие сны посещают паломников под Мамврийским Дубом. О встречах на пути в Оптину Пустынь и Старцах ея. О Казанской Божьей Матери и кто исцелялся, прикоснувшись или даже только увидев Ея. Об юродивом Варфоломеюшке, что из камня “слезки жал”, да губернатору провозвестил, что будет он убит “бонбой”.
Губернатор тот приказал Варфоломеюшку оделить нарядом, во все новое одели юродивого, дали денег ему, в Церкви пели ему “многая лета”. Как губернатор из Церкви выходил, террорист бросил ему бомбу под ноги... И плакал губернатор слезами счастия.
- Рад отдать жизнь за Государя Императора, - говорил. - Варфоломеюшку не оставьте, заботой окружите...
О других случаях чудесных, кто каким стал свидетелем или слышал о том, говорили два старика. Об исцелениях, о мучениях и крепости в вере христианской в самых древнейших времен.
- А вот святой Мамант был приведен на допрос к игемону, - подхватывал монах. - Но исповедовал свою веру без страха, говоря: ни устами, ни делами, ни сердцем не отрекусь от Господа моего и Царя моего Иисуса Христа. Жестоким истязаниям подверг юношу игемон. Улыбался только святой Мамант, оставался невредим. Тогда приказал игемон бросить его в цирк, к диким зверям страшным. Но и звери не вредили ему, леопард облизывал пот с рук и чела его, мырлыча, аки кошка в избе. Устрашился игемон. Приказал избить до смерти святого. Стали побива- ть его камнями, и один идолопоклонник ударил Маманта трезубцем в самое чрево. Выпали внутренности Мученика. Тогда подхватил святой Мамант свои внутренности, возблагодарив Бога, что дал ему пасть за Него, и пошел за стены городские. Мучители же его, в ужасе от силы такой, не препятствовали ему. И пошел он в пещеру, где жил и Богу допрежь молился. И в пещере же предал Господу душу свою - с радостью... “Ах, Ты, Господи, слава Тебе в пецялех и скорбех наших...”
Странное дело, сон как рукой сняло. Не тревога, напротив - какое-то растворенное в воздухе спокойствие охватило меня.
Меняли друг друга старики в своей беседе. То один, то другой что-то рассказывал, но виделась мне наша судьба. Второй год бьемся, кровью истекаем, тиф косит, тает наш Офицерский Батальон, снова силой наполняется, опять тает, гибнут офицеры, гибнут юнкера, гибнут мальчики-гимназисты, гибнут молодые парни, рабочие с шахт, крестьянские дети. Но духом только крепнем, вот же какое чудо...
И может быть завтра буду сбит и я Красной пулей. Или разорвет меня снарядом из большевицкой шестидюймовки. Так что ж? Надо готовым быть.
Потянуло меня на письмо. Сел у подоконника, вздув семилинейную керосиновую лампу, начал свою беседу с Варенькой, моей ненаглядной.
Рассказал ей, что за окном теплая летняя ночь, квакают лягушки, сверчки стрекочут в темноте, а в соседнем закуте сидят двое, читают Евангелие, и чудится мне, что в эту самую минуту и она, душа моя, думает обо мне, чает нашей встречи, а может, тоже пишет мне...
На следующий день капитан Сергиевский проводил “смотр добру”, как он это называл. Бывших пленных красноармейцев муштровал, затем заставлял показывать, как они знают рукопашный бой. Встанет перед солдатом, сильное неуловимое тело словно на шарнирах так и ходит, так и ходит. Команда: “Комиссара – коли!”
Потом окрик: “Плохо! Повторить. Комиссара - коли!” Сам в роли Комиссара, неуловимым движением обходит выброшенный вперед штык. Промахнулся боец - получи оплеуху. И опять: “Комиссара – коли!”
И опять сыпались оплеухи новообращенным Добровольцам. Потом резкий окрик Сергиевского на весь двор:
- Я тебе опущу винтовку, обрубок!
Монах Исидор стоял возле меня. Ветерок развевал его бороду. Скуфейку свою он нашлепнул поглубже. Было видно, что учения солдат - его стихия. Он похмыкивал, покряхтывал, бубнил что-то, а то вдруг плечом поводил. Но всякий раз чувствовалось, что штыковой бой ему очень знаком. Когда же Добровольцы стали набегать группами на “противника”, на соломенные чучела, обтянутые старым тряпьем, он даже закричал, не выдержав:
- Удара нет, едрена вошь! Удар, удар должон быть! Пятеро против двадцати ударом беруть! ...
Сергиевский, жестко сверкнув глазами, посмотрел назад. Увидел, кто автор этой ремарки. Покрутил недовольно головой. В руках у него была деревянная палка. Ею он помахивал, норовя задеть Добровольца, если тот не успевал отклониться. Капитан еще раз оценивающе вглянул на то, как набегали солдаты на чучела. Закричал:
- Вам что, слово Отца святого не в урок? Единым порывом, единым ударом! Комиссаров – бей!
И вспотевшие, покрасневшие хлопцы снова и снова разбегались, били чучела штыками, уворачивались от оглобельки капитана Сергиевского, снова били чучело.
- Уже лучше! Так, молодцом, рядовой Редькин!
Subscribe

  • Мученик Евстратий

    10 АПРЕЛЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ СОВЕРШАЕТ ПАМЯТЬ ПРЕПОДОБНОГО МУЧЕНИКА ЕВСТРАТИЯ ПЕЧЕРСКОГО, УМУЧЕННОГО ИУДЕЯМИ При нашествии…

  • Идёт подготовка...

  • Пасха Христова в Ливадии

    Кинохроника в цвете: Император Николай II христосуется в в Итальянском дворике Ливадийского Дворца. Крым, 6 апреля 1914 года.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments