graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Category:

МОНАХ ИСИДОР РАССКАЗЫ ШТабс КАПИТАНА БАБКИНА Часть 2




+ + +
Через неделю, уже невдалеке от Харькова, верст за сорок, опять мы приняли бой. На этот раз Красные собрались немалой силой. Пустили бронепоезд по железной дороге. Разведчики Крестовского донесли, что станцию Н-скую прикрывают двумя батареями. Что замечены крупные кавалерийские части. Что собрано там не меньше двух пехотных полков.
Наш батальон, правда, тоже пополнен. Более четырехсот штыков да двухбатарейный арт-дивизион, да наши башибузуки, готовые на лихие дела. Однако из четырехсот штыков сто восемьдесят - недавние пленные красноармейцы. Этого со счетов не сбросишь. Записаться-то они записались, но как поведут себя в бою?
По лицу подполковника Волховского понял, что и его точит червячок сомнений. Сказать-то он ничего не сказал. Только я волосками кожи ощущаю, дыхание его стерегу.
Собрались командиры рот и батальонных служб на открытом месте, на взгорочке. Василий Сергеевич каждому в глаза смотрит, отдавая распоряжения. Словно спрашивает: твои как, выдержат?
Мы все стараемся показаться молодцами. Глаза в глаза, плечи вразворот, подбородки кверху. Выдержат, Василий Сергеевич, как не выдержать? Каши со свининой налопались, чаю с сахаром, а то и вареньем напились, на мягких постелях выспались, настроение веселое, патронов в винтовках вдоволь. Да мы эту красную шушеру одним криком разгоним!
Но у каждого своя скребется мышь: а не повернут бывшие Красные против наших офицеров? Если по самой последней и наичестнейшей правде, то кадровых-то нас почти и не осталось. Полтора десятка, может. Да дюжины две офицеров военного производства. Остальные - бывшие студенты, гимназисты, юнкера, ремесленники, казаки, рабочие. Уже в нашем батальоне добыли себе офицерские звания.
Однако получены приказы, каждый отправляется к своей роте, ко взводам, к своей пулеметной команде, к своим пушкам, к обозу и лазарету. Остаются возле Волховского только телефонисты да адъютант и три-четыре ординарца. Вдруг откуда ни возьмись монах Исидор. Словно из воздуха обозначился. И прямиком к Василию Сергеевичу:
- Я, ваш-высок-блародие, с санитарами побуду, ежели нет другого приказания.
Помолчал, ожидая слова подполковника. Другого приказания у подполковника Волховского в этот момент не нашлось. Тогда монах сказал:
- За людей не сумлевайтесь, роты ладные, я их чуйствую, ей-Богу!
Василий Сергеевич только пожал плечами, потом взглянул отцу Исидору в лицо. Встретились они глазами. Положил наш батальонный руку на плечо монаха:
- Благодарю тебя, отец Исидор! Молись за нас.
И повернувшись к телефонистам, ко мне с адъютантом, к ординарцам:
- С Богом!
Это был тяжелый и упорный бой. Батареи штабс-капитана Соловьева безпрестанно били по Красным позициям, по бронепоезду, по станции, по кавалерийской лаве, что вылетела нам во фланг. Пулеметные команды чудеса совершали: в свою очередь мчались во фланг Красной лаве, что нам пыталась зайти во фланг. Поливали свинцом Красных конников, хотя по ним самим били и вражеские гаубицы, и пушки бронепоезда, и пулеметы большевиков. Потом наши роты медленно, но неодолимо пошли вперед. Они словно бы не обращали внимания на артиллерийский огонь противника. Конный налет Красных, угрожавший опрокинуть их и растоптать, их словно бы не касался. Они шли и шли вперед, на станцию.
Со взгорочка было хорошо видно в мой Цейсс, что ряды наши редеют. Но было видно так же, что страха у людей нет. Зато на станции переполох, мечутся Красные, пытаются перецепить какие-то вагоны, потом их бронепоезд врезается в их же товарный эшелон. А тут еще несколько метких попаданий из наших орудий.
Наконец, пущен в ход наш сильнейший резерв, это сотня Вики Крестовского. Они сшибают Красных конников, гонят их через лощины, по полю, бьют из карабинов, расчищают место для своих пулеметов. Вот и пулеметные тачанки наших башибузуков. Тачанки у них особые, из чебоксарских тарантасов, на высоких мягких рессорах, переделанные. Таких тачанок даже у Махно не было. Мы когда Перхурчика взяли, он желтыми зубами своими скрипел: “Мне бы два десятка таких колясок, я бы вам показал!”
Наши тачанки вклиниваются почти в самые ряды Красной пехоты. И та уже через две-три минуты боя бежит. Другие сдаются, втыкая винтовки штыками в землю и вскидывая руки кверху. Третьи еще пытаются отстреливаться. Но перед ними цепи нашего Офицерского батальона. Неумолимые в своем все убыстряющемся движении.
Нет, не подкачали новенькие. Врываются на станцию. Забрасывают ручными бомбами. Башибузуки Крестовского неистовствуют, налетают на Красную батарею, рубят прислугу.
- Айда, Иван Аристархович, - говорит подполковник Волховской. - Нам теперь там быть!
Мы вспрыгиваем в его рессорный шарабан. Возница Щенев, когда-то тоже красный пленный, а теперь до последнего вздоха преданный Василию Сергеевичу, гонит шарабан к станции. Адъютант и ординарцы за нами. У адъютанта в руках наш батальонный значок. Это треугольник золотой парчи, с византийским крестом посредине. Чины батальона, заметив значок командира, воодушевляются еще больше. Они набегают на все еще такающий пулемет Красных. Через минуту пулемет обрывает трели. Они бьют с колена по мечущимся Красным конникам.
Мы мчимся вперед. Подполковник Волховской привстал, вынув свой наган. Раза два-три нажимает на спусковой крючок. Я бабахаю из карабина. Увеличиваю, так сказать, плотность огня. Станция все ближе. Она вся в огне, в дыму. Там идет густая ружейно-пулеметная перестрел ка. Но мы знаем, что это мы добиваем Красных.
Первые станционные строения. Пакгаузы. Рабочая сторожка. Кусты отцветающей сирени. Неожиданно подполковник кричит:
- Стой, Щенев! Стой!
Щенев натягивает вожжи. Пара гнедых оседает на задние ноги. Коляска едва не переворачивается. Меня чуть было не выносит из кузова. Но тут же я вижу, что стало причиной этой команды. Возле кустов темнеет старая повытертая до серости ряска. Это отец Исидор склонился над кем-то. Он увидел нас:
- Здесь офицер, ваш-сок-бродь! Он ранен! Из бронепоезда снарядом...
Подполковник соскакивает с шарабана. Я за ним, подхватив карабин. Мы всматриваемся, кого зацепило. Это поручик Щегловский. Он лежит под кустом сирени. У него серо-землистое лицо. Его ладони в крови. Его живот в крови, гимнастерка набухла от крови. К нам бежит санитар. Бежит он тяжело, видно, что уже набегался за час боя.
- Я умираю? - спрашивает в это время Щегловский.
- В живот? - переспрашивает подполковник, снимая фуражку и наклоня- ясь над раненым. - Ничего, Андрюша! Это тебе в нашем лазарете залатают...
-Василий Сергеич, господин подполковник... - облизывает пересохшие губы Щегловский. - Маме отпишите... Что погиб за родину, за Бога, за них... Еще за Дашеньку...
- Отставить, поручик! - бодро ответил было Волховской, но посмотрел в замкнутое, потемневшее лицо отца Исидора и склонил свою голову. - Напишу, Андрюша! Обязательно напишу. И про Дашеньку, нашу княжну. Она ведь любила тебя...
- Правда? Как вы узнали?
- Сама сказала. Верно, Иван Аристархович? - обернулся ко мне.
- Да, Андрей. Спрашивала меня, что ей делать. Не может первой признаться...
Поручик Щегловский словно ищет что-то в наших лицах. Не шутим ли мы? Не решили ли поиздеваться над единственным светлым воспоминанием в его жизни? Нет, Андрюша, мы не шутим. Вот и отец Исидор здесь, он бы сразу почувствовал. Как можем мы в такой момент?
- Спрашивала вас?..
На его обезкровленном лице слабая, но счастливая улыбка.
Подполковник Волховской выпрямился.
- Отец Исидор, Щенев поднимите офицера на мою коляску. Щенев, поступаешь в подчинение отца Исидора. Гоните в лазарет. Поручика Щегловского в первую очередь... Мой приказ!
Один из ординарцев спрыгивает с коня. Подает уздечку подполковнику. Но Василий Сергеевич точно не замечает. Потом, услышав треск винтовок, трясет головой, надевает фуражку на голову:
- Пойдем-ка, Иван Аристархович, покончим с этой швалью!...
Мы шагаем по захваченной станции. Горят вагоны. Кричат раненые. Снуют санитары с носилками. Офицеры разгорячены удачной атакой. Кто-то бросает ручную гранату в пристанционный домик. Она гулко ухает.
- Поджарил краснюка? - ухмыляется Кугушев.
Другие сгоняют пленных. Красноармейцы расстеряны, перепуганы. К нам подлетает Вика Крестовский. Он еще в пылу и азарте атаки. Его белый конь храпит. Крестовский докладывает с высоты:
- Господин подполковник, Красная бригада разбита, взято шесть пушек, количество пулеметов и пленных уточняется!
Белый жеребец его ходит под ним. Тоже еще весь дышит боем.
- Бронепоезд?
- Ушел, Василий Сергеевич!
- Догнать и уничтожить! - резко приказывает подполковник Волховской.
Какую-то долю секунды Вика оценивает приказ. Потом выпрямляется в седле:
- Слушаюсь, господин подполковник!
Подходят командиры рот и взводов. Докладывают о трофеях, о захваченных пленных, о выполнении боевой задачи. Наши потери ощутимые. Но батальон только окреп от этой победы. Дальше прямой путь на Харьков.
...Поручик Щегловский умер, не доехав до нашего полевого лазарета. Отец Исидор отпевал его и еще тридцать семь офицеров и нижних чинов батальона на следующий день. Он стоял в своей старенькой заплатанной ряске. На ней были видны пятна крови. Я знал, чья это кровь.
Бронепоезд Красных ушел-таки. На всех парах помчался к Харькову, не угнаться было охотникам Вики на уставших конях за железной машиной.
Потом короткий переезд батальона в Харьков. Триста восемьдесят человек, двести лошадей, пять орудий, девять пулеметов, зарядные ящики, боеприпасы, сорок с лишним колясок, телег, походные кухни, наш лазарет. Мы прибыли на харьковский вокзал, разгрузились, прошли походным маршем до казарм, которые нам отвели. Нам под ноги бросали цветы. Улыбки молодых барышень, институток и гимназисток. Радостные лица горожан. Всеобщий подъем и ликование.
На следующий день было торжественное богослужение в Соборе. Главнокомандующий Армией принимал парад. От батальона взбивали пыль по мостовой рота Видемана и рота Шишкова. Вид у них был молодецкий.
Третья рота и арт-дивизион с обозниками оставлены в казармах. Было много дел. Нижние чины помогали размещению лазарета, работам по артиллерийскому парку, в конюшнях. Офицеры отдыхали, приводили себя в порядок, сдавали сапоги в починку, а рубахи, штаны и замызган- ные гимнастерки – прачкам.
По городу еще кое-где постреливали. Это продолжали вылавливать большевицких лазутчиков и шпионов. Но в целом город быстро переходил на мирную жизнь. Вечером зажглись огни ресторанов и кафе. Заиграла музыка в городском саду. На улицы вывалила публика. Офицеры и военные чиновники, дамы в нарядных платьях и господа в соломенных канотье и фетровых шляпах.
Монах Исидор пришел ко мне на квартиру. Я как раз собирался на вечер, который устраивал новый городской голова.
- Иван Аристархович, не стал я безпокоить господина подполковника...
- Вы были намерены разыскать вашего игумена, - напомнил я. - Ходили?
- Ходил, Иван Аристарховичї, - вдруг отец Исидор сел на стул, словно ноги его больше не держали.
- Так что же? - спросил я, чувствуя уже что-то неладное.
- Расстреляли его большевики!
- Расстреляли?
- Да. Господа офицеры из комендатуры сказали. У них все списки. Они проверили. Игумен Сергий расстрелян 2-го мая.
- Но погодите, отец Исидор. Может, это не тот игумен Сергий. Может, они не привели приговор в исполнение. Вы в тюрьме были?
- Тот это, - сказал монах. - Тот. Игумен Сергий... Господи, спаси и помилуй душу его голубиную!
Он остался в нашем батальоне. Когда кто-то из офицеров спросил, почему..., отец Исидор хмыкал в свою сивую бороду:
- Больно хор у вас батальонный хорош!
Это была отговорка. Не было у нас хора. Тогда, в монастырской церков ке, так пели лишь однажды. Навеяло что-то, видать. Были, конечно, чистые голоса. Был бас ездового Елисеева, глубокий, нутрянной, так, поди, сам Шаляпин не пел. Были чистые и глубокие баритоны, хотя бы у того же Сабельникова или казака Гребнева. Однако сказать, что создали мы хор и теперь ездим по всему Югу, поем перед публикой, нет, этого никак не было.
Через неделю, отдохнув, оставили мы Харьков. Новый приказ - дальше на север! На Белгород, на Курск. Сопротивление Красных росло. Мы не видели всей картины фронта, но по тому, как многочисленны и хорошо вооружены их полки и дивизии, мы понимали, что против нас послана могучая сила.
Отец Исидор делил с нами все тяготы похода. Оказался незаменимым в лазарете. Делал самую тяжелую работу, все время с ранеными, с калечными. Подоткнет ряску под ремешок сыромятный и за дело. Раненым тряпки стирает, перевязки меняет, из-под лежачих вычищает, а то при умирающем сидит, руки на холодеющий об возложа, молитву читает. И просветляется лик у бородатого и нелюдимого Федосова.
А как бой, так Исидор между нами, в ротах. Вроде как с санитарами пришел. Но вижу я, воинственно задирается его сивая борода при звуках ружейного огня и взрывах бомб, распрямляются плечи, правой рукой крестом осеняет, левой словно что-то ищет.
Под деревней Ивлинкой третья рота рассыпалась цепью, повела наступление на позиции Красных. Те огрызаются, выбивают наших одного за другим. И упал, как подкошенный, прапорщик Тихонов, из шахтеров-рабочих. А рядом оказался наш монах. Не сгибаясь, в полный рост, подошел к павшему офицеру. Наклонился к нему, перекрестил, видать, отходящего в мир иной. Вдруг в левой руке у него оказалась винтовка Тихонова. Поднялся, опять же в полный рост, и зашагал вперед.
Тут уж офицеры поднялись за ним. Бросились в атаку. Смели Красных, гнали их потом через речушку, через луг, аж до подлеска, не меньше трех верст гнали. Потом, помню, идет мне навстречу монах, винтовка прикладом вверх на плече. За ствол рукой держит. Лицо помолоделое. Глаза блестят.
- А што, осподин штаб-капитан, можеть мне ратником к вам записать- ся?..
То ли в шутку, то ли на самом большом серьезе.
Но один урок нам всем неожиданно был дан. В тот же день Красные попытались отнять у нас Ивлинку. Батальон ответил таким яростным огнем, что на поле осталось не меньше сотни трупов и раненых. Дальше началась привычная для нас потеха.
- Ставлю четверть самогона, что с одного выстрела утихомирю вон того живца, в желтых крагах! - объявил Кугушев, очень меткий стрелок.
- Да он зарылся в землю, штабс-капитан. Потеряете вы свою четверть!
- Принимаете пари, поручик?
- Если вам не хочется выпить, то чего ж? Ставлю против вашей четверти десять “колокольчиков”. Извините, больше у меня нету...
Пауза. Выстрел. Ругательство Кугушева.
- Каналья! Это не его желтые краги были.
Второй выстрел.
Красный армеец дернулся и затих.
- Но четверть с меня, - объявил Кугушев.
Очевидно, Красные прознали, кто им набил задницу под Ивлинкой. Да, это мы, Офицерский батальон. Потому что они даже санитаров не высылали. Их раненые были обречены.
Мы стреляли и приговаривали, что “и еще один живец не жилец!”, как вдруг откуда-то возник монах Исидор. Присмотрелся к нашей забаве, да как закричит:
- Вы што же творите, оспода офицеры? А Боженька на вас смотрит оттудова, это как? Вы чего ж душу свою за “колокольчики” - сатане?
Офицеры остановились. Смотрят на монаха. Все уже знают, истинный воин он, этот Исидор. Смерти не боится, штыковой бой для него - самый правильный, пульками только небушко дырявить, говорит, а штыком славу добывать!
Пытались как-то объяснить ему. Что есть Красные. Когда они нас берут в плен, это хуже всякого адского пламени. Отрубают руки, как Саше Волховскому и еще двум юнкерам, жгут живьем на кострах, как того казака, что поехал навестить родню, а то фуражку гвоздем прибивают к голове. Это как, отче?
- Так то нечисть большевицкая, - возвышал голос монах. - Вы же - Русское воинство, офицеры, коза вас задери, или кто?
И так яростно затряс бородой, так горячо уставился офицерам в лица, что потупились они. И я опустил глаза долу. Прав был отец Исидор. Началось это с гибели Дашеньки, княжны нашей светлой. Обезумели мы от потери этой. А потом жестокие и безпрестанные бои, кровь, раны, смерть, тифозные вагоны, холод, нищенское бытие наше, к которому оказалось так легко привыкнуть. Мир перевернулся. Что есть жалость и милосердие, прощение и милость, совсем стали забывать... И нужно было в батальоне появиться этому монаху, чтобы безумие наше остановить...
- Простите, отец Исидор, - сказал я за всех. - Сейчас пошлем туда своих санитаров, кого сможем, перевяжем, в наш лазарет отнесем...

Спустя пять дней снова тяжелейший бой. Красные перешли в контр-атаку, сбили наших с паромной переправы, сожгли паром, смяли нашу вторую роту, уже на той стороне Сейма, прижали ее к реке и пустили кавалерию.
- Классическая схема, - определил наш подполковник. - Отсекли передовую часть, используя водную преграду.
Присутствия духа он н терял никогда. Прищурясь серым глазом, оценивал ситуацию.
Наши две роты, первая и третья, одна батарея и обе пулеметные команды оставались на этом берегу. Еще одна батарея была на подходе. Подполковник Волховской отдал приказ конным разведчикам перейти реку ниже по течению, обойти бой пойменным лугом. Штабс-капитан Соловьев расставив свои гаубицы, начал забрасывать снарядами пространство между ротой Видемана и Красными. Это на какое-то время приостановило разгром. Откатилась Красная кавалерия. Но мы со своих позиций на косогоре видели, как спешат новые силы Красных к реке.
Подполковник Волховской отнял трубу от глаза.
- Не меньше батальона пехоты, да еще конница собирается за лесом.
Положение создалось тяжкое. Еще час-другой, и мы увидим, как Красные добивают нашу вторую роту. Сотню Крестовского также размечут. Дай Бог, если башибузуки смогут, хотя бы с потерями, уйти назад на конях вплавь по реке.
- Ребятушек выручать надоть, - опять возник словно бы ниоткуда монах Исидор. - Никак невозможно, чтобы их там поубивали! ...
Адъютант подполковника за щеку схватился, как от зубной боли. Здесь-то тебя и не хватало нам! Поучи, поучи, монах, как бой вести.
- Знаю, старик, все знаю, - отрывисто ответил Василий Сергеевич. - Как их назад вытащить?
Монах даже словно бы удивился.
- Так ваш-высок-блародие, пушками вражью силу придержи, а конники пущай пехоту берут, винтовки и прочую оружию в руках, сами за хвосты... Всякая лошаденка двух-трех солдатиков перетянеть...
Бывает же такое, что в самый тяжелый момент решение прямо здесь, перед тобой. Но не видишь его.
- Сщас я им приказ доставлю!
И пока подполковник Волховской раздумывал, монах уже свои башмаки сбросил, портки из-под рясы скинул, сам как был, прямо в рясе, в воду вошел. Через минуту саженками водную гладь мерял, бородой русалок пугал.
Просветлел Василий Сергеевич лицом.
- Ах ты же, святый отче! Вот что значит солдат старой закалки!
И тут же к Соловьеву, с объяснением задачи. Бить по тому берегу, пока есть снаряды. Бить по Красной силе безпрестанно. Второй батарее, состоявшей из двух трехдюймовых пушек, что подходила, не останавливаясь, свернуть и выйти на берег ниже, подкрепить своим огнем переправу.
Я уже солдатам и офицерам приказ отдаю: развести четыре дымных костра, два рядом, два в отдалении. Это у нас с Викой собственный телеграф такой. Один дымный костер: ищем связи с разведкой. Два дымных костра - атака. Три дыма рядом - не ввязываясь в бой, назад, в расположение батальона. Четыре костра, два отдельно от двух других - к ближней позиции. Ближайшая позиция - рота Видемана. Только заметит ли, а если заметит, то поймет ли он?
Красные стали выдвигаться на боевой рубеж. Действовали умело. Это были свежие части, командирами у них - бывшие офицеры. Мы всегда сразу определяем, кто против нас стоит или идет. Большинство Красных командиров из бывших унтеров, прапорщиков, вахмистров, а то и рядовых, но кто покрикливей. Этих бить что быку хвостом мух гонять. Но попадался противник и другого склада. Наши же капитаны, ротмист- ры, полковники. С хорошим военным образованием, с Академией за плечами, с опытом Великой войны. А если такой еще поставил на карьеру у Красных, то вообще держись! ...
Так и в этом случае, на Сейме, против нас вышел именно такой командир. Тактический маневр, выдвижение и размещение пулеметных гнезд и точек, концентрация сил, пристрелка орудий - все как по учебникам.
Пушечные выстрелы с той стороны. Один снаряд в песчаный берег попал. Другой разорвался в кустах.

Бородатый монах посреди реки. Плывет себе, руками волну загребает.
Четыре костра с нашей стороны подняли столбы дыма к небу. Подполковник Василий Сергеевич не отрывал глаза от трубы. Словно про себя проговаривал, что он видит:
- Полевая артиллерия у них... Иван Аристархович, запроси наших глядачей, что по их сведениям имеют Красные?
Я к телефону. Наблюдатели сразу же доложили, что это батарея трехдюймовых орудий. Замечено пока только три орудия.

А монах Исидор уже до того берега доплывает. Экий ловкий!

- Никак русалки его со дна поддержали, - говорит фейерверкер Чусовских, словно угадывая мои мысли. - Они ж, сила необоротная, иной раз такие фортеля выкидывают!
Василий Сергеевич дальше картину описывает:
- Вижу наших башибузуков. Движутся к роте Видемана. На рысях...
Значит, костры заметили. Значит, все принято, как нужно.
С Красной стороны артиллерийская стрельба усиливается. Новые разрывы. Наверное, тоже увидели Вику с его охотниками.
- Начинайте, штабс-капитан! - отдал приказ и Василий Сергеевич, обращаясь к нашему главному бомбардиру.
Соловьев - распоряжение по батарее. Номера при орудиях как колесики в часовом механизме. Каждый переместился, прокружился, сделал, что он должен. Замки открыты, снаряды досланы, замки закрыты, наводящие глаз к панораме: “Готово!” Застыли все.
- Огонь!
Дернули номера за шнуры.
Гаубицы ахнули, аж уши заложило. Через несколько мгновений на той стороне земля дыбом встала. Жуткое зрелище!
И началось. Красные поднялись в атаку. Их пулеметы стрекочут. Их пушки палят. Их кавалерия надвигается тучей. Их густые цепи охватыва ют роту Видемана справа и слева. А с нашей стороны - гаубицы выпускают снаряд за снарядом. Кружатся, бегают, как колесики часов, номера. Подносящий, заряжающий, замковый, наводящий. Готово! Выстрел: бам! Еще выстрел: бам! Старший офицер орудия. Младший офицер. Прицел тот же! Замковый, наводящий. Готово! Бам-бам! Выстрел за выстрелом. Новые снаряды. Огонь! Огонь! И штабс-капитан Соловьев корректирует:
- Картечь! Трубка двенадцать, прицел двенадцать. По кавалерии справа. Четыре снаряда! Беглый огонь!
Бам-бам-бам-бам!
Подпрыгивают и откатываются гаубицы. Грохот в ушах стоит. Замковые открывают замки, выскакивают дымящиеся стреляные гильзы. Подносящие спешат к снарядным лоткам.
- Первое орудие, оставить на картечь! Прицел прежний. Беглым по два снаряда! Огонь!
Тут же к Фролову:
- Второе орудие. Перенос на артиллерию противника. Фугасами!
Пока первая гаубица добивает Красную лаву, вторая выбирает прицел по вражеским огневым точкам. Бам-бам!
А тем временем офицеры второй роты вместе с башибузуками Вики Крестовского входят в воду. Им, конечно, пришлось побросать пулеметы. Но пулеметы дело наживное. Сегодня оставим Красным парочку, завтра у Красных же дюжину заберем, да с полным огнезапасом. Главное, выбраться из этой ловушки. Нам каждый чин батальона дороже любых пулеметов...
Переправляющихся сносит несколько течением вниз. Красные либо увидели, как выскользает из их удавки наша рота, либо догадались, что не кушать им сегодня свежих баранок... Их конники, до ста сабель, мчатся вдоль реки, туда, где был глубокий брод. Удивительно сработало опять предвидение нашего Василия Сергеевича! Едва их кавалерия достигла места переправы, как с нашей стороны жахнула по ним вторая батарея, наши трехдюймовки. Начали так дубасить, что Красные отхлынули вглубь, кто-то потерял лошадь, кто-то отдал жизненку свою. Как верно говорил наш отец Исидор: "за Комиссаров с их Красными тряпками"...
Через четверть часа офицеры второй роты выбредают на песок. Башибузуки тут же уносятся на своих конях вглубь. Наши пулеметы посылают очередь за очередью на другой берег. Бодро такают “Максимы”, прикрывая последних.
Красные залегли на берегу, у сожженного парома. Бьют из винтовок. Кого-то зацепили. Штабс-капитан Соловьев, не дожидаясь приказа, переносит огонь на берег.
- Прямой наводкой. По три патрона. Беглый огонь!
Мы сбиваем Красных с того берега. Они трюхают под прикрытие кустов и лощины. Там скрываются и больше не кажут носа.
Бой окончен. Мы снова выжили и значит, снова победили.
Ребята второй роты возбуждены. Из обоза им доставляют сменную одежду. Они похохатывают, встряхивают мокрыми волосами, растираю- тся полами старых шинелей. Делятся забористыми словечками в адрес красных. Перебрасываются шуточками. А как вы хотели? Едва из цепких лап смертушки выбрались. Потери не велики, всего четверо убитыми. А раненые - это не потеря, это жизнь!
Подполковник Волховской ходит между офицерами и нижними чинами. Всматривается в тех, кто бежит от реки. Вот уже последний, в белых подштанниках, но с винтовкой наперевес, догоняет своих.
- Где же отец Исидор? - тревожно спрашивает подполковник у взводного Лунина.
- Так с нами был...
Василий Сергеевич всматривается в солдат и офицеров. Ходит потерян но от группки до группки. Он еще сам себе не верит. Я уже знаю все... Подхожу к нему.
- Василий Сергеевич, второй номер пулемета прапорщик Козинский сообщил, что отец Исидор...
- Молчи, Иван Аристархович, молчи! - вдруг с такой болью.
Все вокруг поворачивают головы.
Я замолкаю.
Тризну по отцу Исидору мы справляли той же ночью, у леса, на выкошенной опушке. Соседнюю деревеньку заняли корниловцы, крепко потрепанные в последних боях. Мы не стали их тревожить и стеснять, разместились под открытым небом.
Ночь была теплая. Мы натащили сена из копешек, разожгли костры, наши добытчики привезли двух кабанчиков и коровью тушу. Разделали и изжарили мясо. Разлили водку по кружкам и ковшичкам. Пили, ели, поминали нашего славного Монаха-Воина. Последнего из той, старой, настоящей, прекрасной Руси. Той самой, где было принято в Бога верить глубоко и искренне, дышать вольно и полной грудью, а жизнь свою, не жалеючи, отдавать за други своя.

Потом пели хором:
“Благослови, душе моя, Господа...”
На всю жизнь запомнил: ночь, костры, водка сладкая, черный лес вокруг, небо над нами звездное, звезды яркие-преяркие. И голоса, возносящие молитву к тем звездам.

Нью-Йорк, 1968 год
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments