graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Categories:

РАССКАЗЫ ШТАБС-КАПИТАНА БАБКИНА ДЕНЬЩИК (Часть 1)



Прихожу с офицерской пирушки. Конечно, не совсем тверд на ногах. Дважды падал в лужу. Господа офицеры поднимали меня.
- Господин штабс-капитан, еще немного, вот ваш дом!
По гранитному крылечку поднимаюсь.
Дверь открывается еще до того, как я стучу в нее. Лампа в прихожей зажжена, хотя в глубине, в гостиной света нет.
Ваш-бродие, давай-ка подмогну!
Это мой деньщик Матвеич. Он, несмотря на поздний час, одет. Ни разу еще за почти полтора года войны не видел его в кальсонах и нательном белье. Когда и как он спит, не знаю. Похоже, что он большую часть жизни бодрствует.
Он подхватывает меня за талию и проводит в гостиную. Потом помогает подняться по лестнице наверх, где моя комната. Половицы под ногами скрипят, ступеньки и вовсе стонут. Когда меня сносит назад и вниз, и я уже начинаю было падать, он легонько подпирает меня сзади. Я восстанавливаю равновесие. Мы проходим по коридорчику к моей спальне. Там уже расправлена и согрета бутылками постель. Бутылки с горячей водой он тут же убирает. Раздевает меня, как маленького.
Сичцяс, ваш-бродь, мы сапоги-те стянем, знамо дело, да головушкой буйной в подушецкю пухову-ту...
Проваливаюсь в теплую нежную тьму. Будто и нет меня. И никогда не было. И не нужно больше мне ни командовать, ни докладывать, ни думать ни о чем.
Потом солнце шершаво поводит своим лучом мне по векам. Надоедливая муха подлетает, садится мне на щеку, пытается пробежаться по губам. Я сгоняю ее во сне. Когда сгоняю, понимаю, что уже проснулся.
Голова гудит от выпитого накануне.
Так гудел, небось, Царь-Колокол в Москве.
А Москва нынче большевицкая, и не гудит ни для кого Царь-Колокол.
-Принес водицы - умытца! Што, на завтрак, цяйкю погреть али кофейкю заварить?
Откуда Матвеич знает, что я проснулся, Господь ведает. Только входит он с тазиком и кувшином, через локоть полотенце. Он за мной, как за малым дитем. А к его вечному путанью "ч" и "ц" я уже привык.
Понимаюсь. В голове - кавардак. Но нужно приводить себя в порядок.
Пока я бреюсь да умываюсь, Матвеич уже на кухне. Стряпухе хозяйкиной дает распоряжения. Та что-то жалобно отвечает. Никак насчет лапши с курятиной. Вчера, перед тем как уйти в ресторан, заказал ему: "Давно не едал настоящей домашней лапши с курочкой, а, Матвеич?"
Ему что-то за сорок. Сорок два или сорок три. В Русско-японскую он служил в пограничной службе. Отбивался от хунхузов. Имеет Георгиевс кую медаль за это. Медаль возит за собой в сундучке.
У нас он, как большинство, добровольно. Сам добрался из своей Олонецкой губернии. Два месяца добирался, его и бандиты-анархисты грабили, и Красные патрули сундучок перетряхивали. В сундучке том сменная пара белья да икона Николы-Угодника. Да старое Евангелие. Говорит, был еще серебряный подсвечник. Только тот подсвечник анархисты сразу углядели. И ножичек немецкий, сыном подаренный.
После утреннего туалета я спрашиваю:
- Матвеич, а вторая пара сапог?
- Лонись принес от сапожника. Подметки причпандорил, подбойки свежие. Все как ессь, сделал крепко, хотя и веры неруськой.
- А рубашки...
- Седни с утрецька отнес працькам. Будут к вецеру. Да у вас, ваш-бродие, еще две свежие, знамо дело, в гандеробе висят.
Это правда. После госпиталя, как только вышел я на самостой, накупил себе рубашек. Оказывается, так соскучился по хорошей тонкой батистовой ткани. И по горячему кофе с французской булкой. И по утренней газете.
Уже, почитай, три месяца я в тылу. Месяц в лазарете, теперь прохлаждаюсь. На довольствие поставлен я по интендантству 2-ой Дивизии. Тут уж наш батальонный командир, полковник Волховской подмог. Написал реляцию в штаб Армии: "Вследствие тяжелого ранения, а также заболевания возвратным тифом штабс - кап. Бабкина И.А., прошу..."
Делать собственно мне нечего. Поставки британцев остановлены. Это во время наступления они хорошо нас поддерживали. Еще шла поддержка в первые месяцы нашего отступления. И стал я чуть не главным дивизионным приемщиком последних их грузов. Консервы из Аргентины и Канады, галифе да френчи, да обувь из Лондона, лошадиная упряжь и седла из Турции, винтовки из Австралии, вакса для сапог из Испании, патроны к австралийским винтовкам, немецкий глицерин для пулеметов, сухофрукты из Индии, Палестины и Египта...
Нет больше помощи от британцев. Вдруг иссякли сухофрукты и вакса, кончились консервы и австралийские винтовки.
- Бог не без помошци, - рассудительно говорит Матвеич. - Отсюда взял, туда отдал. Как же, знамо дело! Нам же, православным хрестиа нам, молиться нужно по Его милости и благости...
Он богомольный, мой Матвеич. Каждое воскресение - в церковь. Как он говорит, проскрести душу от грязи земных грехов и проказ.
Сегодня понедельник. Нужно идти в склад, вчера кто-то подсказал, что есть там пуговицы для шинелей. Если удастся выхлопотать воз пуговиц, отошлю в наш Офицерский батальон. Война странная штука. Иногда все есть, чтобы победить, и танки, и аэропланы, и патроны, и новая амуниция, и даже вакса для сапог. А вот пуговиц нет. Офицеры подхватывают полы кушаками. И становятся похожи не то на калмыков, не то на бухарцев с базара. Вместе с воинским видом пропадает и воинский дух. А без духа какая победа?
И отступаем мы. Вроде до самой Москвы дошли. Орел наш был, Курск колоколами нас встречал. Белгород и Старый Оскол, Козлов, Воронеж, Харьков и Царицын устилали рушниками мостовые под копытами наших конников.
Но нет пуговиц, черт бы их побрал!
Я завтракаю подогретой булкой с маслом и двумя яйцами, сваренны ми в "мешочек". Пью кофе. Кофе - колумбийский. Тоже от британцев, наших заклятых друзей. Отчего-то не люблю британцев. Еще более не люблю шотландцев. Как дураки, наденут свои клетчатые юбки с ремнями и ходят, в рыжие бороды пыхтят. Союзнички! Вы бы в своих юбках поднялись против тачанок Махно, против кавалерии Сорокина или Буденного. Там бы мы посмотрели, чего стоят ваши голые коленки.
- Матвеич, на обед купи-ка мадеры. Да не бери в магазине Кассиля, дрянь она у него. Возьми лучше у Дорофеева. Самый раз мадера!
- Знамо дело, в самый раз, Иван Аристарховиць, - не по-уставному отвечает он.
Нравится ему это словечко - знамо дело.
Я одеваюсь. Затягиваю ремни. Надеваю фуражку, смотрясь в зеркало в прихожей. Эту квартиру мне посоветовали еще в лазарете. Полковник Хацинский, которого за счет британской короны отправляли на лечение в Гибралтар, подсказал: "Будете искать, где поприличнее жить, пойдите в частный дом купчихи Макаровой на Дмитриевской... Берет недорого, клопов и тараканов нет, за уголь платить не надо, а готовят по заказу, только скажите, что..."
В военном интенданстве та же суета и маета. Бегают куда-то офицерики, голенища у них жарко горят, френчики перетянуты в осиные талии. Ходят военные чиновники, все животастые, все с портфелями, все в очках, лысинах, все охают, кряхтят, смотрят с ожиданием. Что они ждут? Столпились дамы из какого-то комитета или общества. В шляпах, в жакетках, в бурнасах. Одна, постарше, меня в монокль рассматривает. Будто я какое насекомое.
- Мадам, меня не представляли вам в доме князя Львова?
Она поджимает губы.
- Нет, молодой человек, - отвечает она с неохотой.
- Извините, мадам. Я не молодой человек, я - штабс-капитан Добровольческой Армии. Честь имею!
Отчетливо делаю кругом налево. И ухожу. Не люблю, когда меня рассматривают в монокли.
В стороне стоит армейский поручик. Он только что с фронта, это на нем написано. Лицо его обветрено, руки в цыпках, сапоги на нем рыжие, шинелишка ветром подбита, с какого такого интендантского склада и какого срока, один Господь ведает. Поручик тоже смотрит на бегающих офицериков, на чиновников, на дам с ридикюлями и моноклями, на всю эту ведомственную суету с презрением и вызовом.
Пуговицы оказывается труднее добыть, чем вагон снарядов для шестидюймовых пушек. Лысеющий капитан интендантской службы отправляет меня в отдел комплектования. В отделе комплектования толстый прапорщик, лицо чрезвычайно задержавшееся в офицерском производстве, посылает меня в тыловую Комиссию.
Это чуть не на другом конце города. "Ванька" ползет на своей кляче чуть не час. Трубы фабрик вдалеке, некоторые коптят, другие стоят мертвые, безжизненные. Кляча цокает копытами по мощенному булыжнику. Мимо ползут назад конторы, лабазы, склады, магазины, банки, церковные ограды, снова банки, снова фабричные конторы, склады, торговые фирмы, витрины, акционерные общества... Куда-то бредут мастеровые. У чайной - колгота, собралось человек двадцать. Не то повозка с телегой столкнулись, не то спор какой. Мальчишки-газетчи- ки выкрикивают последние новости и норовят сунуть мне газетку. Я скидываю их с пролетки:
- Кыш отсюда!
Тыловая комиссия заседает в купеческом особняке за Новым базаром. Витиеватые фронтоны, чугунного литься балкончики. Крыльцо со львами. У входа - охрана. Отмечаюсь у охраны. Мне выписывают пропуск и ведут на третий этаж.
Там заседает лысый, усатый, очкастый представитель Управления по тылу. Он в чине штаб-ротмистра. Он пишет свою бумагу и говорит, что нужна еще одна подпись. Это подпись полковника, который сейчас на заседании комиссии. Но вот после обеда... Или завтра...
Все. Обеденное время. Оставим дела до завтра.
Я сажусь в пролетку. Дмитриевская, дом Макаровой.
Да, так вот Евангелие в сундучке Матвеича. Оно старинное, в кожаном переплете. Страницы закапаны воском, отчего цветом стали в тот же неочищенный воск. Мой деньщик читает его каждое утро и каждый вечер. Зажигает лампу и читает.
Несколько раз поднявшись с постели после полуночи, я замечал свет в его каморке. Приокрывал дверь, видел: мой Матвеич склонил голову над книгой. Волосы на прямой пробор расчесаны, деревянным маслом смазаны. Сам одет, даже ремень не распустил. Сидит и водит пальцем по старым строкам:
- Он же рече им: ни, да не когда восторгающе плевелы, восторгнете купно с ними и пшеницу. Оставите расти обое купно до жатвы, и во время жатвы реку жателем: соберите первее плевелы и свяжите их в снопы, яко сожещи я, а пшеницу соберите в житницу мою... (Матф. 13: 29-30).
С этим сундучком Матвеич прошел от Кубани до Армавира, от Армавира до Орла, а потом назад - от Орла до Ростова... И что бы ни случилось, безконечные пешие марши и наступления с боями, или ночевка у костра в чистом поле, или беглые налеты на Красные заставы, оборона рубежей, а то безоглядный драпак от тьмы тьмущей Красных дивизий, Матвеич всегда найдет время и место, где присесть, открыть сундучок, вынуть книгу свою, перекреститься и начать читать.
- Эту Евангелию мне мой дед поруцил, а ему - его дедуня, а тому... Не от отця ко сыну, в обшем, а токо от деда ко внуку передаецца книга сия. Почему, ваш-бродие, таковое завелось, сказать не могу. Что заведено, то, знамо дело, ни менять, ни обрубать нельзя, нет такого обыццяя.
Спрашивал я его, как решился в Добровольную Армию пойти. Года уже не призывные. Мог бы и по тылам отсидеться, в деревне своей, на печи теплой, с пивом-бражкой хмельной по праздникам. Мало ли таких на всю Расею-то? Из трехсот тысяч офицеров у нас всего тысяч десять старого производства наберется. Да и тех нет...
Посмотрел Матвеич на меня. Вроде как с обидой в глазах.
Так полуцилось, - говорит. - Никак надоумил Господь наш. Што Он дает, должно принимать без супротиву или перецения.
И ушел тогда в закут. То ли починкой одежды занялся, то ли еще чем.
У меня до Матвеича было за всю службу два деньщика. Первый был еще на Великой войне, по фамилии Братчиков. Был он из белгородских мещан, какой-то всегда озлобленный, ершистый, смурной. Пытался я с ним по душам говорить. Куда там? Глаза колючие вперил:
- У вас, ваше благородие, свое, а у нас - свое. Вы нас не поймете, мы вам не перечим...
Потом был март 1917-го. И оказался мой Братчиков в полковом совете депутатов. Полк был отведен под Псков для переформирования и пополнения. И тут Отречение Государя, Революция, митинги солдат, крики "Долой!", были и самосуды, убили двух офицеров из третьего батальона.
Братчиков ввалился в квартиру.
- Все! Больше я вам не слуга. Будя!
- Когда это ты мне был слугой, Братчиков? Служил ты Отечеству...
- Будя! Будя! Теперя пущай богатеи раскошеливаются! Ишь ты, придумали, трудовой народ под пули гнать!
Конечно, это была большевицкая пропаганда. Под пулями Братчиков не был ни минуты. Я - был неделями и месяцами. Дважды ранен, единожды контужен, это только в Великую войну. А сколько нашего брата, русского офицерства, побито да поранено, сколько лежит теперь по болотам Восточной Пруссии да Полесья, в холмах Галиции, на полях Бессарабии! Не перечесть!
Спустя два дня я выехал в Петроград. С тех пор Братчикова не встречал. Сейчас, небось, комиссарит где-нибудь. Может, возле Троцкого отирается...
Второй деньщик был какой-то малахольный парень. Страшно боялся он орудийных разрывов. У него от них случалось даже недержание. В полуверсте ахнет наша же пушка, а мой Петров стоит, и по штанам у него мокрое пятно растекается. Ну, что ты тут с ним поделаешь? И безтолковый, еще поискать. Ни самовара поставить, ни сапоги почистить, ни ночлег устроить. Глазами круглыми хлопает, губенки трясутся, руки дрожат. Отослал я его в обоз. Оттуда передали его другому батальону. Потом слышал, что дезертировал он.
Вот тогда Матвеич и появился возле меня.
Дома, как я и ожидал, обед был готов. Домашняя тонкая лапша с курятиной. Хлеб только что испеченный, еще горячий, вкусный. Коровье масло в фарфоровой масленке. Тает нежно-золотистым кубиком. Еще бутылка мадеры. Все, как заказывал.
Я переодеваюсь. После полевых лазаретов и госпиталей все больше и больше нравится мне снять мундир, надеть халат, сесть в глубокое кресло, взять длинный чубук в зубы, налить себе анисовки и подождать, пока Матвеич позовет к столу.
На обед ко мне заходит капитан Малышев. Он высок, костист, с огромной нижней челюстью, с почти лысым черепом, на котором выделяются надбровные дуги. Глаза его глубоко посажены и почти не видны, отчего ощущение, что он смотрит на тебя черными прогалами. Ему бы служить в контр-разведке, одним бы видом страху на лазутчиков нагонял, но он - по инженерному делу. У него большие руки. Он снимает фуражку, сбрасывает шинель.
- Что, Ваня, у нас сегодня на обед?
За два месяца ничегонеделания мы сдружились с Малышевым. При внешности лесного разбойничка, он хрупкое и трогательное создание. Как у многих из нас, его семья осталась на ИХ территории. Это его мучает. Все разговоры о том, как он тоскует по жене, по двум сыновьям, одному четыре, второму семь. Все свое офицерское жалованье он копит месяцами, потом с верным человеком переправляет назад, в Рязань. Оттуда верный же человек привозит ему письма на толстой товарной бумаге. В эти дни Малышев счастлив, будто выиграл в лотерею.
Матвеич несколько недолюбливает Малышева.
- За наш сцот столуетца энтот господин короший, - ворчит он иногда. - Куда это годитця?
- Матвеич, тебе что, жалко миски борща или полдюжины картофелин?
- А то полдюжины картофелин денег не стоют? - упорствует Матвеич. - Ишь ты, знамо дело, перед своей кралей богатцом выписываатца. Нет, цтоба вызволить ея оттуда...
Но сегодня он ничего не говорит. Принимает шинель и фуражку Малышева, уносит их в гардеробную.
Мы вкусно обедаем. Мадера и в самом деле очень приятна. Она тяжело-золотистая, насыщенная далекими заморскими ароматами, солнцем южных стран, ветрами Средиземноморья, песнями испанских крестьянок, что собирают зрелые кисти в корзины. Ах, если б когда-нибудь оказаться мне там, на склонах Андалусии или виноградниках Кордовы!..
Мы говорим ни о чем. О скандале в ресторане на Большой Садовой. Там офицеры Конногвардейского полка изрубили рояль в щепки. Об арестах в железнодорожных мастерских. О ценах на хлеб. О проигрыше ротмистра Баранова - Малышев полагает, что ромистр стал жертвой игорных жуликов. О самих жуликах, как штатских, так и в офицерских чинах, которых в Ростове развелось, что собак бродячих.
- И даже больше, - поправляет меня Малышев.
Я рассказываю ему, как пытался добыть два ящика пуговиц для своего батальона. И что потребовалась подпись целого полковника.
- Целый полковник нужен для отправки двух ящиков пуговиц, представляешь, Андрей, до чего мы здесь в тылу дошли?
- А общество "Смит-и-Пушкарев" вчера распорядилось все свои средства перевести в парижскую контору, - вдруг говорит он.
- Сукины дети!
Потом мы вспоминаем, что у бывшей статс-советницы Долгополовой сегодня вечер, приглашены офицеры, будут дамы и барышни, будет шампанское, поросятина, рыба заливная, много вина. Когда мы уже одетые выходим на улицу, на легкий декабрьский морозец, Малышев вдруг останавливается:
- Может прав твой Матвеич, а, Ваня? Что я здесь делаю? Мне бы шинельку к черту сбросить, армячок крестьянский на плечи, опорки на ноги, бороду три дня не побрил, мешок за спину да пошел к своей Аннушке. Ведь ждет она меня!
Мне нечего ответить.
Мы подзываем извозчика...
На этот раз я возвращаюсь раньше обычного. В голове слегка гудит от шампани, еще звучит музыка, вечер получился на славу. Было много приличных барышень. Будто смотрины устроили. Состоялись танцы, офицеры постарше и военные чиновники потом играли, а молодежь веселилась. До карт я не большой охотник. Поэтому большую часть времени провел у стола с шампанским, икрой, салатами, мясной запеканкой и прочими вкусностями.

(продолжение ниже)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments