May 30th, 2019

ГРАФ ОРЛОВ

Дневник советской школьницы. НИНА ЛУГОВСКАЯ. ХОЧУ ЖИТЬ!



<5 ноября 1932>
Сегодня нас погнали маршировать по улицам, что меня разозлило донельзя, и еще больше раздражало безсилие, в котором я находилась. Идти по грязной холодной земле, в сыром тусклом свете осеннего дня, постукивать на остановках замерзшими ногами и ругать Советскую власть про себя со всеми ее выдумками и хвастовством перед иностранцами… и морщиться от разноголосого и нестройного пения. Я твердо решила не идти на демонстрацию, и это отчасти немного успокаивало мое оскорбленное самолюбие.
<8 ноября 1932>
Поразительное событие. Сейчас ко мне пришла Ира и никак не могла попросить меня, чтобы я рассказала ей о том, что случилось у нас первого октября. О, ребенок! Я отвечала на ее вопросы, пока она не догадалась, и тогда случилось что-то невообразимое - какое-то другое выражение появилось на ее лице. Она боялась произнести это слово, хотя для меня оно не представляло ничего особенного. Да, она была мала еще, чтобы слушать такие вещи.
О, как мне было смешно смотреть на эту девочку, которая считает чем-то неприличным говорить об обыске. Когда хлопнула за ней дверь, я встала на окно и, глядя на тротуар, по которому должна она пройти, со смехом и иронией шептала: "Она еще мала. Она еще совсем маленькая". О Бог мой, как могут быть наивны люди, недаром я говорила это ей перед тем, как сказать, что она мала. Ха-ха! Она не ожидала этого и, вероятно, с содроганием думает теперь, что ее папу возьмут за то, что она бывает у меня. У меня! У которой был обыск. Ха-ха!
<12 ноября 1932>
За последнее время все вошло в свою колею, и совсем нечего писать. Вчерашний день отличался только похоронами сталинской жены Аллилуевой. Народу было масса, и немного неприятно становилось при взгляде на веселую, оживленную толпу любопытных, с веселыми лицами толкающихся вперед, чтобы взглянуть на гроб. Мальчишки с криками "Ура!" носились по мостовой, топая ногами.
Я ходила взад и вперед, прислушиваясь к разговору прохожих, и мне удавалось уловить несколько слов, в которых звучали удивление и немного ехидная ирония. Мне как-то не жаль было эту женщину - ведь жена Сталина не может быть мало-мальски хорошей, тем более что она большевичка. И зачем такой отчет, объявление в газете - это еще больше восстанавливало против нее. Подумаешь, царица какая!
Вообще, странно слышать, что у Сталина есть сын и была жена, я никогда не представляла его личной жизни и их семейных отношений. Вечером, когда пришли Женя и Ляля, я почему-то на всех немилосердно злилась, так действовали на нервы их оживленная болтовня, смех и нескончаемые восхищения катафалком Аллилуевой.
Они начали рассказывать про свой институт, про рисование, и опять во мне заговорила зависть к ним, возможно, не зависть, а что-то в этом роде. Они умеют и рисовать, и петь, играть на рояле, танцевать, мало ли еще других вещей, которых я не умею и, знаю, никогда не сумею сделать. А чем я хуже их? Остается одно это несчастное писание, от которого ни пользы, ни проку нет, кроме пустой траты времени. А время так нужно на все, за что ни возьмись, нужно время.

<30 июля 1934> ..возвращаемся в Москву.
Москва приняла до неожиданности плохо, уже с того момента, когда я вышла на перрон, начала подбираться ко мне знакомая тоска. При входе в вокзал нас с мамой задержали из-за больших вещей, и, возможно, пришлось бы платить государству штраф, если б случайно не подоспел носильщик, который и провел нас благополучно на площадь. Мы с мамой только пересмеивались на эту жажду наживы и государства, и носильщиков, но мне было обидно и досадно за свою родину, за то, что приходится жить в такой стране. Мы стояли около вокзала, когда с перрона раздался ужасно хриплый голос пьяницы, молодого парня с ужасно обезображенным и слюнявым лицом. Он матерщинил и старался вырваться из рук милиционера, кажущегося таким маленьким против него, и в пьяном безумии скинул с себя рубашку и размахивал мускулистыми здоровыми руками. "Вот это советские граждане", - думалось мне.
Каменная яма - Москва жила и волновалась, и жизнь ее, так непохожая на ту, что осталась за 280 верст отсюда, была противна и чужда мне. И люди, городские изящные люди, чисто одетые, с белыми холеными лицами и руками, были так же противны мне. Из маленького ресторанчика доносились пьяные песни и звуки фокстрота. Я глядела на женщин в ярких, сильно декольтированных платьях, на их намазанные лица и крашеные волосы, и мне вспоминались другие женщины, которые целыми днями работают из-за куска хлеба, грязные, оборванные, с грубыми, но такими симпатичными лицами.
<12 сентября 1934>
Я начинаю резко меняться, пожалуй, уже изменилась, пропали те интересы, которые только год назад были такими дорогими и необходимыми. Школу люблю, а вот в выходной скучаю, потому что заниматься и даже читать не могу и не хочу, а пойти, чтоб побузить, просто некуда. Весь день сегодня старалась сдержать нарастающую хандру, и не сдержала: пришли мысли - пришла и она. Глянула жизнь на меня невеселыми, скупыми глазами. Усталая, больная и вечно работающая мама. Постоянное отсутствие денег и нужда! А еще скуднее, еще беднее моя внутренняя жизнь и мои идеалы. В школе жизнь захватывает и не думаешь, а дома… от однообразия и безделья придут они, злые черные мысли, сверлят и сверлят. А взяться не за что, ничего не нравится, все противно и постыло. Хочу жить, хочу безрассудно веселиться, а этого нельзя! Книги уже не увлекают, почитаешь что-то и опять… думаешь и тоскуешь. Я, вероятно, чтоб уйти от моей тоски, запью когда-нибудь…
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Текст особо выделенный красным карандашом следователя:
"А папа сидит в Бутырках. Сидит со своей дикой и безпомощной ненавистью, со своей энергией и больными глазами. Сегодня я была в Политическом Красном Кресте и подала заявление. Любопытное учреждение, которое много кричит о себе и ровно ничего не делает. Я слышала от окружающих, что они ходят по нескольку лет, не добиваясь никакого толку. Народу много, помещение отвратительное, похожее на закуток, посетителям очень мало отвечают…"
ГРАФ ОРЛОВ

ГЕРОЙ ПАВКА КОРЧАГИН – ПОМЕСЬ ШАРИКОВА И ШВОНДЕРА



Учительнице литературы нашей хуторской школы вздумалось разобрать со своими учениками роман «Как закалялась сталь». Чтобы молодые взяли в пример Павку Корчагина. Чтобы позавидовали той героической эпохе. Чтобы вообще поговорить на тему: есть ли сегодня в жизни место подвигу?
Что ж, написал. И вот что получилось. На первых же страницах романа покоробила подловатость натуры Павки – он подсыпал махорки в тесто для куличей, которое затеяла перед Пасхой матушка отца Василия. Он, Павка, ещё бы толчёного стекла туда сыпанул, совсем по-революционному было б. За этот геройский поступок Павку погнали из школы. Тогда-то и выработался его мстительный характер, он поклялся: «Никому не прощу своих обид! Не забуду, не прощу!»

Павка вообще не терпел поповского сословия. Попы у него руководят антисоветскими восстаниями. Отец Василий почему-то оказывается во главе эсэровского комитета, хотя из истории известно, что эсэры были стопроцентные атеисты. Павка, когда победила большевистская революция, выгнал из дома поповскую семью и разметил в нём райком. Отомстил. Молодец. Где бедовали батюшка с семьёй – не сообщается.
Не терпит Павка и обыкновенного семейного счастья. Уже после гражданской войны он отдыхает в санатории в Евпатории. Получает письмо от матери, она пишет, что там, в Крыму, живёт её старинная знакомая Альбина Кюцам. Мать спрашивает: не мог бы Павлуша навестить её? И Павка решает провести у этих самых Кюцам недельку. Является к ним. Обычная семья: отец, мать, две дочери – Лиля и Тая, и сын Георгий. Островский пишет: «Семья Кюцам радушно приняла Корчагина». Чем же ответил Павка на радушие? Ему сразу не понравился старик Кюцам – хмурый какой-то. А Лиля просветила гостя: папаша страшный деспот, убивает всякую инициативу и малейшее проявление воли. Какую же инициативу убивает папаша? Какую волю давит? Позже выясняется: запрещает Леле беспорядочные половые связи, что было модно в первые послереволюционные годы. Читаем:

«Кюцам сосредоточенно размешивал сахар в стакане и зло поглядывал поверх очков на сидящего перед ним гостя.
— Семейные законы теперешние осуждаю, — говорил он. — Захотел — женился, а захотел — разженился. Полная свобода.
Старик поперхнулся и закашлялся. Отдышавшись, показал на Лелю:
— Вот со своим хахалем сошлась, не спросясь, и разошлась, не спрашивая. А теперь, извольте радоваться, корми ее и чьего-то ребенка. Безобразие!»
А ведь прав старик Кюцам. Но Павка, он же человек передового общества, потому у него другие представления о семейной жизни: «Ночью Павел долго думал о семье Кюцам. Случайно занесенный сюда, он невольно становился участником семейной драмы. Он думал над тем, как помочь матери и дочерям выбраться из этой кабалы… Выход был один: расколоть семью — матери и дочерям уйти навсегда от старика...».

Ничего себе революционер! Побыл в семье, которая его приняла доброжелательно и радушно, два дня, и сразу же определил: надо её расколоть! И вбил первый клин: переспал с Таей. А ведь незадолго до этого, ещё в Киеве, он сурово осудил одного ловеласа, некоего Файло, который похвалялся: «Можешь меня поздравить: я вчера обработал Коротаеву». Реакция Павки была мгновенной: «Корчагин схватил дубовый табурет и одним ударом свалил Файло на землю». Павку потому и отправили в санаторий в Евпаторию, что он сильно переволновался от этого случая. Ну, а когда ему подвернулась безропотная Тая, он тут же её обработал.

Но что дальше? А дальше Павке надо было уезжать в Харьков, и он покидает Кюцамов, не доведя Революцию до конца.
В Харькове Павка попытался устроиться на работу. У него там были приятели, обещали помочь. Правда, выразили сомнение: а сможет ли он, больной, чем-то заниматься. Павка сильно обиделся: «Пока у меня здесь стучит сердце, — и он с силой притянул руку Акима к своей груди, меня от партии не оторвать».

Ну, раз стучит… Устроил его Аким в секретную часть секретариата ЦК. Чем Павка там занимался и что такое секретная часть – в романе не раскрывается. Секрет. Но что-то в этой самой части у Павки не заладилось – пришлось уйти. И тогда братишка Аким направил его в редакцию газеты с целью «проверить возможность его использования на литературном фронте». Да, только так: всюду фронт...

Дали ему несколько заданий. Он добросовестно писал статьи, заметки. К сожалению, трёх лет начальной школы оказалось недостаточно для побед на газетном фронте. Старая подпольщица прямо ему сказала... Обиделся он. Не оценили его большевистское старание. И отправился в Крым довершать начатую там революцию в семье.
Итак, Павка снова у Кюцамов. И такое с его появлением поднялось! «Старик, узнав о его приезде, взбесился и поднял в доме невероятную бучу. На Корчагина, само собой, легло руководство сопротивлением. Старик неожиданно встретил энергичный отпор со стороны дочерей и жены, и с первого же дня второго приезда Корчагина дом разделился на две половины, враждебные и ненавистные друг другу».

Представляете, жили спокойно люди, пусть не всегда ладили друг с другом, пусть жизнь их убога и сера, но было спокойно. Но вот вихрем враждебным врывается ррррреволюционер – и тут же среди членов семьи вспыхивают вражда и ненависть. Старик Кюцам, возможно, не подарок. Возможно, у него тяжёлый характер. К тому же Маркса не читал, также как и Ленина. Можно сказать, старорежимного воспитания человек. Но какие-то моральные принципы у старика Кюцама были. К тому же старик Кюцам кормилец, тянул на себе на себе всю семью. Работал старик в кооперативе по 12 часов, да ещё на дом брал заказы – он был хорошим сапожником и столяром. Изготовить стул или стол бесшумно невозможно – строгал, пилил, подгонял детали. А Павка был уверен: старик намеренно зудит пилой, чтобы помешать ему изучать «Капитал» Маркса. Тае он изложил план действий: «Раз уж я в эту драку влез, будем доводить ее до конца. И у тебя и у меня личная жизнь сейчас безрадостна. Я решил запалить ее пожаром».

Скажите, это нормальный человек?
Чтобы создать старику Кюцаму невыносимую жизнь, Павка собирал у себя ночами таких же бездельников как и сам. «Стала появляться у Корчагина молодежь. Тесновато становилось иногда в маленькой комнатке. Словно гул пчелиного роя доносился к старику. Пели дружным хором». Напоминает спевку активистов домкома из фильма «Собачьего сердца».

Старику Кюцаму не давали спать, а ему «сранья» на работу. На тяжёлый труд. И брёл он, несчастный, не выспавшийся. Злым возвращался домой. А Павка весь день валяется на кровати с «Капиталом», прерываясь иногда на любовные утехи с Таей.
Вскоре Павка решил, что пожар в семье уже достаточно занялся – пора сваливать. И, захватив с собой Таю, поехал в Харьков. При этом честно предупредил любовницу: если что – разбегаемся без всяких обязательств. Тая безропотно соглашается.

Для Павки семья – это вообще что-то подозрительное. Брат Артём женился. Его семейная жизнь произвела на Павку тягостное впечатление: «Какая нелёгкая затянула сюда Артема? Теперь ему до смерти не выбраться. Будет Стёша рожать каждый год. Закопается, как жук в навозе. Ещё, чего доброго, депо бросит...А я было думал в политическую жизнь втянуть его».
Да это же счастье: большая семья! Счастье – родительская любовь. Счастье – семейная жизнь. Лишён Павка всего этого. Для него другие святыни – Партия прежде всего...

В рассказе Пантелеймона Романова «Ветка черемухи», написанном в те же 30-е годы, размышления: «У нас принято относиться с каким-то молодеческим пренебрежением ко всему красивому, ко всякой опрятности и аккуратности как в одежде, так и в помещении, в котором живёшь. В общежитии у нас везде грязь, сор, безпорядок, смятые постели. На подоконниках - окурки, перегородки из фанеры, на которой мотаются изодранные плакаты, объявления о собраниях. И никто из нас не пытается украсить наше жилище». И об отношениях между студентами: «Все девушки и наши товарищи-мужчины держат себя так, как будто боятся, чтобы их не заподозрили в изяществе и благородстве манер. Говорят нарочито развязным, грубым тоном, с хлопаньем по спине. И слова выбирают наиболее грубые... Любви у нас нет, у нас есть только половые отношения, потому что любовь презрительно относится у нас к области «психологии», а право на существование у нас имеет только одна физиология».

Очень похоже на Павкины отношения к женскому полу.
Теперь о строительстве узкоколейки. В Советское время этот эпизод из романа подавался как высшее проявление героизма. Но что было на самом деле? Летом где-то под Киевом нарубили дров. И забыли про них. Непонятно, почему нельзя было вывезти дрова в тёплое приятное время года? Почему дотянули до момента, когда белые мухи закружились? В романе, правда, назван виновник – председатель железнодорожного профсоюзного комитета. Судя по описанию, это премерзкий тип: во-первых, лысый, во-вторых, «перебирает проворными пальцами кипу бумаг», в-третьих, у него «маленький ротик с обиженной складкой губ», в-четвертых, «вытирает клетчатым платком полированную макушку, а потом долго не может попасть рукой в карман». Ну, ясно же, что контра. Вредитель чистой воды.

Лысому на заседании губисполкома задают вопрос в лоб: «Что вы сделали для доставки дров?» И вот тут внимание! Вредитель и контра даёт ответ: «Я трижды сообщал в правление дороги».
Казалось бы, надо разобраться, почему на эти сообщения не было никакой реакции? Вместо этого член губисполкома, слесарь и старый большевик Токарев «кольнул лысого враждебным взглядом: «Вы что же, нас за дураков считаете?»

Если б лысый был смелым человеком, то он должен был ответить: да, считаю вас за дураков! Вас трижды предупреждали, что пора вывозить дрова, а вы, вместо того, чтобы энергично взяться за дело в тёплое время года, погрязли в своих партсобраниях и парт учёбе и упустили момент. Но осмелься он на такое – подписал бы себе смертный приговор. Жухрай пишет записку председательствующему: «Я думаю, этого человека надо проверить поглубже: здесь не простое неумение работать. Давай прекратим разговоры с ним и приступим к делу».
И вот дураки приступают к делу. Они посылают на прорыв других дураков, в том числе и Павку Корчагина. Жуть, что им пришлось пережить. Вот картинка: «Одиноко среди леса ютилась маленькая станция. От каменной товарной платформы в лес уходила полоса разрыхленной земли. Муравьями облепили ее люди. Противно чавкала под сапогами липкая глина. Люди яростно копались у насыпи. Глухо лязгали ломы, скребли камень лопаты. А дождь сеял, как сквозь мелкое сито, и холодные капли проникали сквозь одежду. Дождь смывал труд людей. Густой кашицей сползала глина с насыпи».

Герои, конечно. Но герои по милости дураков. И терпели страшные лишения опять же по милости дураков. Вот пример: жили несчастные дорогостроители в здании маленькой станции – без окон, без дверей. Холод такой, что по утрам Павка не мог отодрать волосы от пола – примерзали. Правда, непонятно, почему не сообразили разводить на ночь костры – дров-то было у них немерено. Уже когда заканчивали узкоколейку, Жухрай прислал для жилья четыре спальных вагона. В них были печки, а значит тепло. Да и жизнь в вагоне несравненно комфортнее, нежели на соломе в каменном продуваемом здании. Но непонятно: что мешало Жухраю пригнать эти в вагоны с самого начала строительства? Чтоб не мучился его младший друг. Да потому что дурак он, этот матрос Жухрай.
Дураки отличаются ещё тем, что за их глупости расплачиваются другие - доблестные герои остановили скорый поезд, высадили пассажиров, вручили им лопаты: а ну, буржуазия, работай на благо рабочего класса! Но если дрова не вывезли одни, то причём здесь пассажиры скорого поезда? Почему они должны расхлёбывать дурость партийцев?

А Жухрай, между тем, для Павки учитель жизни. Вот чему он учил своего молодого товарища:
– Я, братишка, в детстве тоже был вот вроде тебя. Не знал, куда силенки девать, выпирала из меня наружу непокорная натура. Жил в бедности. Глядишь, бывало, на сытых да наряженных господских сыночков, и ненависть охватывает. Бил я их частенько беспощадно, но ничего из этого не получалось. Биться в одиночку — жизни не перевернуть. У тебя, Павлуша, все есть, чтобы быть хорошим бойцом за рабочее дело, только вот молод очень и понятие о классовой борьбе очень слабое имеешь. Я тебе, братишка, расскажу про настоящую дорогу, потому что знаю: будет из тебя толк. Тихоньких да примазанных не терплю. Теперь на всей земле пожар начался. Восстали рабы и старую жизнь должны пустить на дно. Но для этого нужна братва отважная, не маменькины сынки, а народ крепкой породы, который перед дракой не лезет в щели, как таракан от света, а бьет без пощады.

Он с силой ударил кулаком по столу».
Для дураков самая радость – раздуть пожар, а что результат этого геройства братвы остаётся только пожарище это дело десятое. Павка истово следовал заветам Жухрая. Крушил, ломал, убивал. Раздувал пожар. Ведь, если призадуматься: а что полезного Павка сделал за свою жизнь? Закончил три класса школы. Потом работал в буфете – топил печь, мыл посуду. Не подвиг. Это судьба многих мальчиков в те времена. Потом брат Артём устроил его подручным кочегара на электростанцию. Там он и познакомился с Жухраем. Кочегар – это профессия, которая не требует интеллекта. Потом Павка полгода был подручным у электромонтёра.

А потом Геволюция! И понеслось! Тут уж Павке не до работы. Как написано в романе: «Носился по родной стране Павел Корчагин на тачанке, на орудийном передке, на серой, с отрубленным ухом лошадке. Возмужал, окреп. Вырастал в страданиях и невзгодах».
Война закончилась. Подался Павел в Киев. Нашёл там Жухрая, который в ЧК боролся с внутренней Контрой. Тот взял младшего товарища к себе: «Будем с тобой Контру душить». Подробности, как душили контру, в книге опущены, но видимо, удушение контры было столь кровавым, что даже железные нервы Корчагина не выдержали – ушёл: «Нервная обстановка в ЧК сказалась на здоровье Павла. Участились контузионные боли. Наконец после двух безсонных ночей, когда пытали контрреволюционную сволочь, он потерял сознание». И обратился к Жухраю с просьбой отпустить его.
Потянулся Павка в знаниям, зачастил в городскую библиотеку: «Среди старых книг Корчагин нашел роман «Спартак». Осилив его в две ночи, Павел перенес книгу в шкаф и поставил рядом со стопкой книг М.Горько го». То есть Толстой, Тургенев, Лермонтов, Шекспир, Гомер, Сервантес, Диккенс… Это всё хлам! А вот «Капитал», «Спартак» и «Враги» Горького – самое оно для поднятия революционного духа. Кстати, о «Капитале» - он постоянно упоминается в романе. Павка не расстаётся с этим огромным томом, как свободная минута – он тут же раскрывает Маркса. От изучения классика закалялся его революционный дух, да и крыша, видно, поехала.

Возвращается Павка в Киев. Опять комсомольская работа – а чем ему ещё заниматься? Ведь профессии у него нет, не в кочегары же идти. А на комсомольской работе и знать ничего не надо, шпарь партийные лозунги. Ну, а дальше: санаторий в Евпатории, начало Революции в семье Кюцам, попытка стать журналистом, возвращение в Крым, чтобы довести Революцию в семье Кюцам до конца. Развалил семью, уезжает оттуда, прихватив как приз Таю...
Вот такая бестолковая безсмысленная судьба. К главному герою возникает не восхищение, не желание подражать ему, а жалость: как же бездарно он промотал свою короткую жизнь. Недалёкий, необразованный, безкультурный пролетарий, упёртый, а взялся устанавливать новый порядок – будущее всего человечества. Если же кто не соглашался с ним, с его идеями, того в расход. Впечатление, что это помесь Шарикова со Швондером.

Конечно, нельзя забыть о финале: Павка стал инвалидом. Он слепнет, у него отнимаются ноги, а потом его поражает полный паралич. И тогда он принимается писать книгу. Ясно, что прообраз Корчагина – это сам автор романа Николай Островский.
Самые известные слова из «Как закалялась сталь»: «Жизнь даётся один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…». Эту мысль автор утянул у Чехова из повести «Записки неизвестного человека».

Николай Андреев
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Хочу сразу пояснить, все подобные материалы я вставляю с одной лишь целью... Не просто ради журналюшного задора, себяявления, не ради посмеяться над совками люмпенами, но только лишь ради прозрения своих соотечественников на позор и грязь совецкого жалкого обманутого человека, доведенного до скотского состояния к которому мы уже привыкли. Мы все посрамлены и зачумлены до предела. И первый гад я. Выдавить из себя совкового предателя, Швондера, совкодуя. паразита, палача, злобного змееныша, труса, стукачка антихристова духа - вот главная цель выставляемых публикаций
ГРАФ ОРЛОВ

ВОСПОМИНАНИЯ БАРОНА П. Н. ВРАНГЕЛЯ



НАКАНУНЕ БОЛЬШЕВИКОВ

Первое, что поразило меня в Петербурге, это огромное количество красных бантов, украшавших почти всех. Они были видны не только на шатающихся по улицам, в расстегнутых шинелях, без оружия, солдатах, студентах, курсистках, шоферах таксомоторов и извозчиках, но и на щеголеватых штатских и значительном числе офицеров. Встречались элегантные кареты собственников с кучерами, разукрашенными красными лентами, владельцами экипажей с приколотыми к шубам красными бантами. Я лично видел несколько старых, заслуженных генералов, которые не побрезгали украсить форменное пальто модным революционным цветом. В числе прочих я встретил одного из лиц свиты Государя, тоже украсившего себя красным бантом; вензеля были спороты с погон; я не мог не выразить ему моего недоумения увидеть его в этом виде. Он явно был смущен и пытался отшучиваться: "Что делать, я только одет по форме — это новая форма одежды..." Общей трусостью, малодушием и раболепием перед новыми властителями многие перестарались. Я все эти дни постоянно ходил по городу пешком в генеральской форме с вензелями Наследника Цесаревича на погонах (и, конечно, без красного банта) и за все это время не имел ни одного столкновения.

Эта трусливость и лакейское раболепие русского общества ярко сказались в первые дни Смуты, и не только солдаты, младшие офицеры и мелкие чиновники, но и ближайшие к Государю лица и сами члены Императорской Фамилии были тому примером. С первых же часов опасности Государь был оставлен всеми. В ужасные часы, пережитые Императрицей и Царскими Детьми в Царском, никто из близких к Царской Семье лиц не поспешил к Ним на помощь. Великий Князь Кирилл Владимирович сам привел в Думу гвардейских моряков и поспешил "явиться" М.В. Родзянко. В ряде газет появились "интервью" Великих Князей Кирилла Владимировича и Николая Михайловича, где они самым недостойным образом порочили отрекшегося Царя. Без возмущения нельзя было читать эти интервью...
В Армии ясно чувствовали все грозные последствия этой слабости и колебания, и инстинктивно стремились эту власть подкрепить. Ряд войсковых частей обращался с заявлениями к председателю Правительства, в коих указывалось на готовность поддержать новую власть и бороться со всеми попытками внести анархию в страну.

25-го октября прогремели в Петербурге первые выстрелы с крейсера "Аврора". Керенский бежал, прочие члены Временного правительства засели в Зимнем дворце под охраной женских батальонов и детей-юнкеров. В столице повторились февральские дни. По улицам шла стрельба, носились грузовые автомобили с вооруженными солдатами.

Ставка эти дни была полна волнениями. Безпрерывно заседал армейский комитет. Стало известно о движении генерала П.Н. Краснова с 3 корпусом на Петербург, за ним должны были двигаться еще войска. Но уже через день заговорили об "измене генерала Черемисова". В штабе главнокомандующего северным фронтом уже велась недостойная игра. Генерал Черемисов довольно прозрачно давал окружающим понять, что в ближайшие дни он готовится стать верховным главнокомандующим. Вызванные в Петербург правительством эшелоны были задержаны генералом Черемисовым в пути; казаки Уссурийцы стали брататься с большевиками. Еще раз в верхах Армии появилась растерянность, нерешительность, предательство и трусость...
В день, когда мне стало известно о назначении верховным главнокомандующим прапорщика Крыленко, я решил уехать из Армии.

С тяжелым чувством я выехал из Армии. Восемь месяцев тому назад Россия свергла своего Монарха. По словам стоявших у власти людей, государственный переворот имел целью избавить страну от царского правительства, ведшего его к позорному сепаратному миру... Новое правительство начертало на своем знамени: "Война до победного конца". Через восемь месяцев это Правительство позорно отдало Россию на милость победителю. В этом позоре было виновато не одно безвольное и бездарное Правительство. Ответственность с ним разделяли и старшие военачальники и весь русский народ. Великое слово "свобода" этот народ заменил произволом и полученную вольность претворил в буйство, грабеж и убийство.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Достойнейший русский Генерал. Блестящий полководец и государственный ум большого масштаба. Его смерть в Сербии (отравили большевики) была настоящей трагедией для многих солдат и офицеров и тяжелейшей утратой в эмигрантской среде...
ГРАФ ОРЛОВ

Миф про поголовное крепостничество в России



"По закону государственные крестьяне рассматривались как «лично свободные сельские обыватели». Государственные крестьяне были оформлены указами Петра I из остатков незакрепощённого земледельческого населения черносошных крестьян, сибирских пашенных крестьян, однодворцев (служилых людей), малочисленных нерусских народностей Поволжья и Приуралья (немцы, греки, болгары и др.). Государственным крестьянам было разрешено вести розничную и оптовую торговлю, открывать фабрики и заводы. Земля, на которой работали такие крестьяне, считалась государственным владением, но за крестьянами признавалось право пользования – на практике крестьяне совершали сделки как владельцы земли".

Баггер Ханс. Реформы Петра Великого. Москва. 1985.

Государственные крестьяне — особое сословие крестьянства в России XVIII—XIX века, численность которого в отдельные периоды доходила до половины земледельческого населения страны (Учитываются только крестьяне без учета мещан, купцов, инородцев, дворян и духовенства). Были в России провинции, по своей территории превосходившие целые европейские государства, где крепостного права не было вообще – Русский север (Север европейской части России), Сибирь. Характерно, что на вошедших в позднейшее время в Российскую Империю западных белорусских и прибалтийских территориях процент крепостного населения был гораздо выше, чем на землях современной России. Так в Прибалтике 85% крестьянства составляли крепостные...

1796 году крепостных на территории центральной части России всего насчитывалось 5 700 465 душ мужского пола, что составляло половину от всей тогдашней численности крестьян, а также 5 миллионов государственных крестьян, в то время, как общее количество крестьян не превышало 80% населения. Таким образом, на протяжении 18 века крепостные крестьяне составляли около половины в общей массе великорусского крестьянства и менее четверти от общего населения государства. Согласно проведённой ревизии 1857 года, незадолго до отмены крепостного права, численность крепостных крестьян составляла 34 % от всего населения страны. Во многом этот перекос во второй половине 19 века в сравнении с концом 18 века объясняется более лучшим материальным положением и большей рождаемостью и детской продолжительностью жизни именно в богатых черносошных и однодворческих крестьянских хозяйствах, а также действовавшими в то время социальными лифтами, позволявшими переходить бывшим крепостным в другие сословные группы.

О ПОТОМКАХ РУССКИХ ПОРУБЕЖНЫХ РАТНИКОВ-ОДНОДВОРЦАХ В ЮЖНОРУССКОМ ЧЕРНОЗЕМЬЕ И НА СЛОБОЖАНЩИНЕ:

Однодворцы - социальный класс, возникший при расширении на юг Московского государства и состоявший из военизированных земледельцев, живших на окраинах Московского государства и обязанных нести охрану пограничья. В пределах Белгородской и Воронежской губерний (современная Брянская, Белгородская, Воронежская, Курская, Липецкая, Орловская, Тамбовская области, часть Калужской, Пензенской, Рязанской, Тульской, Харьковской, Черниговской областей и Мордовии) однодворцы составляли больше половины населения. В них проживало более 85 процентов однодворцев страны. О большом количестве однодворцев в нашем крае свидетельствует поговорка, записанная В. Далем: «Собрал чёрт однодворцев и понёс: грянул гром — он и выворотил их всех под Воронежем». В 60-е годы XIX века на территории Черноземья жило их свыше 23 миллионов.
В XVII веке на юге были построены Белгородская, потом Изюмская черты, создавшие условия для освоения Черноземья, ставшего житницей страны. Для обслуживания укреплённых линий требовалось много служилых людей разных категорий. Это были служилые люди «по отечеству» из числа «детей боярских» (дворяне, их сыновья, служилые люди из старых городов, в прошлом посадские люди, черносошные крестьяне, вольные люди) и, преимущественно, низших разрядов — городовых казаков, московских стрельцов, рейтаров, драгун, солдат, копейщиков, пушкарей, затинщиков, воротников и засечных сторожей, селившихся в XVI и XVII вв. на восточной и на южной границах Московского государства, для защиты его от ногайских и крымских татар. Так появилась сословная категория служилых людей из разных сословных групп, каждая из которых обладала определенными, отличными от других правами и привилегиями, однако все они в качестве жалованья за службу получали землю на поместном праве.

Формально права служилых людей «по прибору» мало отличались от прав дворян, но были и существенные различия. Дворяне получали землю с крестьянами на ней, труд которых обеспечивал им доход с поместий. Служилые люди «по прибору» получали землю и право владеть крестьянами. Но крестьян на их земельных дачах не было, зато вокруг было много свободной земли. Но беглые крестьяне центральных уездов России не хотели идти в кабалу к служилым людям. Фактическое положение служилых людей сближало их с крестьянами. За полтора-два века число их сильно возросло, а семьи выросли за счёт потомства. Дачи однодворцев раздробились, их земельные участки недалеко ушли от крестьянских — по размеру.

О КРЕСТЬЯНАХ РУССКОГО СЕВЕРА

И.В. Власова о крестьянах Устюжского уезда Вологодской губернии:

«Устюжане, по обследованию медиков прошлого века, "вследствие отхода были умственно развиты". Здесь также не было крепостничества, поэтому у людей существовало "чувство собственного достоинства". Это население, "крепкое физически, нравственно и умственно, носит в себе зародыш нормальной здоровой (разумной) жизни».

Отрывок из "Русская культурология: политико-правовые и социально-экономические аспекты":

Интересным и самобытным примером долголетия культурных традиций самоуправления в России выступает опыт поморского севера. Русский же север надолго законсервировал традиционный уклад жизни и те отношения, что характеризовали его. На севере не сложилась система крупного (служивого) землевладения, и его население избежало крепостного права, а состав населения был достаточно однородным, почти исключительно крестьянским. Самоуправление на русском севере имело глубокие исторические корни.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
О чем племя нечестивых краснотряпочников любит позубоскалить, забывая про совецкий ГУЛАГ, Колхозы, Трудармии, Каналстроевцев, шарашки, репрессии, террор... заградотряды, продразверстки и расказачивания...
ГРАФ ОРЛОВ

ПРЕП. ЕФРЕМ СИРИН ПОХВАЛА МУЧЕНИКАМ



Как же восхвалю вас, совершенные христоносцы, или как наименую вас, славные и блаженные? Кто будет в состоянии изречь похвалу вашей вере? Сколько ни мучили беззаконные служители тела преподобных, – не видели их печальными и унылыми, какими должны быть терпящие истязания; напротив, видели святых в великой радости. Спокойны и веселы были они среди мук.
А мы, братия, в оный Страшный день Суда, какое будем иметь оправдание перед Богом, что и без гонения и без всякой скорби столь вознерадели о любви к Богу и о своей жизни? Мученики в скорбях, в искушениях, в истязаниях, в страшных муках любили Бога всей душой; искушения и тяжкие истязания не могли отлучить их от любви Божией; а мы, живя в покое и неге, не любим Бога, благого Владыку. Что же будем делать, когда там, перед престолом Судии, в оный трепетный день, победоносные мученики с великим дерзновением будут показывать струпы язв и мучительных казней? Что покажем мы там, братия? Какие заслуги? Любовь ли к Богу, веру ли в Него? Отчуждение ли от всего земного? Или безстрастие? Или безмолвие? Или кротость? Милостыню ли? Или целомудренное сокрушение? Бедность ли? Или слезы? Блажен, кто имеет эти заслуги, потому что будет там сопричастником мучеников; не извергнут его из чертога света, и ради таких заслуг несомненно возымеет он то же дерзновение перед Христом и перед Ангелами Его.

Победоносные мученики, добровольно претерпевшие скорби из любви к Богу и Спасителю и имеющие дерзновение перед Самим Владыкой, ходатайствуйте, о святые, за нас, расслабленных и грешных, и исполненных лености, – да приидет на нас благодать Христова и просветит сердца всех ленивых, чтобы возлюбить нам Господа.
Вы – истинно блаженны и славны. И Ангелы и человеки ублажают вас.
Враг человеч увидел, как отважно и безбоязненно вступаете вы в борьбу, вовсе не имея в сердце страха перед угрожающими истязаниями и искушениями, – и изнемогла крепость лукавства его. Поскольку же преодолевали вы все истязания его, то предпринял враг попытку страхом меча привести в боязнь ваше мужество, чтобы отреклись вы от Христа, всегда вожделенного душам боящихся Его. И не знал он, жалкий, что меч его из выи святых подвижников изводит обильные источники кровей, и в этих-то потоках кровей святых сам он погибает. Однако же со стыдом сказал силам своим: «Боюсь и робею этой крови, струящейся из выи закалаемых за имя Иисуса Назарянина, потому что друг друга убеждают они умереть за Него. Омрачила меня дымящаяся кровь их. Уже не в силах я одного часа или даже мгновения противостоять единодушию Учеников Христовых. Для меня гораздо лучше было бы не воздвигать на них царей мучителей. Ибо вот, повсюду преследует меня кровь их. Воня (благоухание) этой крови расслабляет мои силы. Не могу никак и приблизиться к тому месту, где есть кости учеников Иисусовых».

Видите ли, братия, какое божественное согласие? Видите ли, возлюбленные, какая любовь по Богу, подкрепляющая в трудах собственные члены свои? Святые мученики, вступившие в единый подвиг, утешали друг друга и всегда ободряли малодушных, чтобы и самые рабы с радостью искали себе одного с ними венца. А мы, лукавые, завидуя друг другу, друг друга поедаем, друг друга угрызаем из-за жестокости лукавства своего. Приди же, и будь Учеником святых Мучеников! Если хочешь учиться, – и для тебя будут они добрыми учителями, и научишься у них прекрасному безстрастию, совершенной вере, любви к Богу, великой сострадательности и вожделению будущих благ. Они Божией силой и совершенной верой вышли победителями из пылающего костра, а ты препобеждай всегда пламенеющее злое пожелание. Они терпением и упованием на Христа победоносно перемогли все истязания, и ты также целомудрием и благочестивым помыслом препобеждай все позорные страсти. Они кротостью и великодушием победили мучителей, и ты препобеждай мучительства гнева. Они явно сделались мучениками, а ты втайне всегда будь совершенным мучеником. Они с дерзновением совершили подвиг свой, и ты совершай сокровенный свой подвиг, чтобы и в день воздаяния с ними тебе принять венец и стать сонаследником их в Царствии, радуясь во век века.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Будь у нас хоть один Старец стяжавший Святого Духа в такой полноте, как преп. Ефрем ситуация в стране могла бы измениться к лучшему даже в не нашей Эрефии... К несчастью у нас 37 000 капищ злочестивого моспатриархата, сквернящих воздухи поруганного Отечества. Хорошего ждать не приходится
ГРАФ ОРЛОВ

ЗАПИСКИ БАРОНА П.Н. ВРАНГЕЛЯ



ПОД БОЛЬШЕВИЦКОЙ ПЯТОЙ

После тревожной, нервной жизни в Ставке я поражен был найти в Крыму совершенно иную мирную и, так сказать, глубоко провинциальную обстановку.
Еще с первых дней Смуты сюда бежало из Петербурга, Москвы и Киева громадное число семейств. Люди в большинстве случаев богатые и независимые, не связанные со службой или покинувшие ее и в большинстве случаев чуждые политической жизни, они внесли с собой в Крым особую атмосферу, столь далекую от политической борьбы и тревожных переживаний большинства крупных центров России. В окрестностях Ялты проживала после переворота и большая часть Членов Императорской Семьи. В самой Ялте, Алупке, Симеизе и Гурзуфе жил целый ряд лиц петербургского общества, — старых наших знакомых. Все часто виделись между собой. Многие старались перенести сюда привычный уклад петербургской жизни...
Одиннадцатого января часов в десять утра я был разбужен каким-то шумом. Приподнявшись на кровати, я услышал громкие голоса, топот ног и хлопанье дверей. В комнату ворвались человек шесть матросов, с винтовками в руках, увешанные пулеметными лентами. Двое из них, подбежав к кровати, направили на меня винтовки, крича: "ни с места, вы арестованы". Маленький прыщавый матрос с револьвером в руке, очевидно старший в команде, отдал приказание двум товарищам встать у дверей, никого в комнату не пропуская.
— Одевайтесь, — сказал он мне.
— Уберите ваших людей, — ответил я, — вы видите, что я безоружен и бежать не собираюсь. Сейчас я оденусь и готов идти с вами.
— Хорошо, — сказал матрос, — только торопитесь, нам некогда ждать.

Матросы вышли, и я, быстро одевшись, прошел в коридор и, окруженный матросами, пошел к выходу. В дверях я увидел жавшихся в кучу, плачущих наших служащих. В саду, у подъезда, нас ждали еще человек десять матросов и с ними недавно выгнанный мною помощник садовника; пьяница и грубиян, он незадолго перед этим на какое то замечание жены моей ответил грубостью. Я как раз в это время выходил в сад и, услышав, как грубиян дерзил жене, вытянул его тростью. На следующий день он был уволен и теперь привел матросов.

— Вот, товарищи, этот самый генерал возился с татарами, я свидетельствую, что он контрреволюционер, враг народа, — увидев меня, закричал негодяй.
С балкона, в сопровождении двух матросов, спускался брат моей жены, также задержанный. Пройдя садом, мы вышли на улицу, где ждали присланные за нами два автомобиля; кругом стояла толпа народа. Слышались ругань и свист, некоторые соболезновали. Какой то грек, подойдя к матросам, пытался за нас заступиться:
— Товарищи, я их знаю, — показывая на нас, сказал он, — они ни в чем не виноваты, и в бою не участвовали.
— Ладно, там разберутся, — отстранил его один из матросов.

Мы стали садиться в автомобиль, когда, расталкивая толпу, появилась моя жена. Подбежав к автомобилю, она ухватилась за дверцу и пыталась сесть, матросы ее не пускали. Я также пробовал уговаривать ее остаться, но она ничего слушать не хотела, плакала и требовала, чтобы ее пустили ехать со мной. "Ну ладно, товарищи, пусть едет", — сказал наконец один из матросов. Автомобили помчались по улице по направлению к молу. Там виднелась большая толпа, оттуда слышались крики. Два миноносца, стоя у мола, изредка обстреливали город. Автомобили остановились у пришвартовавшегося миноносца. "Вот они, кровопийцы. Что там разговаривать, в воду их", — послышались крики из толпы. Мне бросились в глаза лежавшие на молу два трупа, кругом стояла лужа крови... Стараясь не смотреть на окружавшие нас зверские лица, я быстро прошел по сходням на миноносец, вместе с женой и шурином. Нас провели в какую-то каюту. Почти тотчас же в каюту вошел какой-то человек в морской офицерской форме, но без погон. Он поразил меня своим убитым и растерянным видом. Жена бросилась к нему и стала спрашивать, что с нами будет; он пытался ее успокоить, отрекомендовался капитаном миноносца и обещал сделать все, чтобы скорее разобрать наше дело:

— Вам нечего бояться, если вы невиновны. Сейчас ваше дело разберут и, вероятно, отпустят, — говорил он, но ясно было, что сам не верит в свои слова...
Шум и топот раздались близ каюты, и толпа матросов появилась в дверях. Они требовали выдачи нас и немедленной расправы. С большим трудом капитану и пришедшим к нему на помощь двум, трем матросам удалось уговорить их уйти и предоставить нашу участь суду...

Жуткое, неизъяснимо тяжелое чувство охватило меня. Я привык глядеть смерти в глаза, и меня не страшила опасность; но мысль быть расстре- лянным своими же русскими солдатами, расстрелянным, как грабитель или шпион, была неизъяснимо тяжела. Больше всего ужасала меня мысль, что самосуд произойдет на глазах у жены, и я решил сделать все возможное, чтобы ее удалить. Между тем, она упросила капитана провести ее в судовой Комитет и там пыталась говорить и разжалобить. Наконец, она вернулась, конечно, ничего не добившись. Я стал уговаривать ее пойти домой:
— Здесь ты помочь мне не можешь, — говорил я, — а там ты можешь найти свидетелей и привести их, чтобы удостоверили мое неучастие в борьбе.
После долгих колебаний она решилась. Я был уверен, что уже больше ее не увижу. Сняв с руки часы-браслет, которые она подарила мне невестой и которые я всегда носил, я сказал ей:
— Возьми это с собой, спрячь. Ты знаешь, как я ими дорожу, а здесь их могут отобрать.
Она взяла часы, и, плача, вышла на палубу. Не прошло и пяти минут, как она вернулась. На ней не было лица:
— Я поняла, все кончено, — сказала она, — я остаюсь с тобой.
На ее глазах ... только что толпа растерзала офицера...

Ежеминутно ожидая конца, просидели мы в каюте до сумерек. Около пяти часов в каюту вошли несколько матросов и с ними молодой человек в кепке и френче, с бритым лицом, державшийся с большим апломбом. Обратившись к сидевшему с нами полковнику, он объявил ему, что он свободен — "вы же, — сказал он, обращаясь ко мне и к моему шурину, — по решению судового Комитета предаетесь суду революционного трибунала. Вечером вас переведут в помещение арестованных". Полковник вышел, но минут через десять мы увидели его вновь. Он горячо спорил с сопровождавшим его матросом: "я требую, чтобы мне вернули мои часы и мой бумажник, в нем важные для меня документы", горячился он. Матрос казался смущенным, "я ничего не знаю, — говорил он, — обождите здесь, сейчас приглашу Комиссара", он вышел. —
— Моего освобождения потребовали мои служащие, — портовые рабочие. За вас также пришла просить толпа народа, — быстро проговорил полковник, — не безпокойтесь, Бог даст и вам удастся отсюда выбраться...

Пришел Комиссар, и полковник вышел с ним.
Вскоре за нами пришли. Под конвоем красногвардейцев нас повели в здание таможни, где содержались многочисленные арестованные. Было темно, дул холодный ветер и шел дождь. Толпа разошлась, и мы безпрепятственно прошли в нашу новую тюрьму. В огромном зале с выбитыми стеклами и грязным заплеванным полом, совершенно почти без мебели, помещалось человек пятьдесят арестованных. Тут были и генералы, и молодые офицеры, и студенты, и гимназисты, и несколько татар, и какие то оборванцы. Несмотря на холод и грязь, здесь на людях все же было легче. Хотя все лежали, но никто видимо не спал, слышался тихий разговор, тяжелые вздохи. На лестнице стояла толпа матросов и красногвардейцев, и оттуда доносилась площадная ругань. Вскоре стали вызывать к допросу. Допрос длился всю ночь, хотя допрашивали далеко не всех. Вскоре вызвали меня. Допрашивал какой-то студент в пенсне, маленький и лохматый. Сперва задавались обычные вопросы об имени, годах, семейном положении. Затем он предложил вопрос, признаю ли я себя виновным.
— В чем? — вопросом ответил я.
Он замялся.
— За что же вы арестованы?
— Это я должен был бы спросить вас, но думаю, что и вы этого не знаете. О настоящей причине я могу только догадываться, — и я рассказал ему о том, как побил нагрубившего жене помощника садовника, из мести ложно донесшего на меня: — Я не знаю, есть ли у вас жена, — добавил, — думаю, что если есть, то вы ее также в обиду бы не дали.

Он ничего не ответил и, записав мое показание, приказал конвойным отвести меня в камеру арестованных.
Часов около восьми в комнату вошел матрос крупного роста, красивый блондин с интеллигентным лицом; его сопровождали несколько человек, в том числе допрашивавший нас ночью студент и виденный мною на миноносце комиссар.
— Это председатель трибунала, товарищ Вакула, — сказал один из наших сторожей, — сейчас будут вас допрашивать.
"Революционный трибунал" переходил от одного арестованного к другому. Мы увидели, как увели куда то старого генерала Ярцева, князя Мещерского, какого-то студента, еще кого-то... Товарищ Вакула подошел к нам. Я слышал, как студент, допрашивавший меня накануне, нагнувшись к уху председателя "революционного трибунала", сказал: "это тот самый, о котором я вам говорил".
— За что арестованы? — спросил меня последний.
— Вероятно за то, что я русский генерал, другой вины за собой не знаю.
— Отчего же вы не в форме, небось раньше гордились погонами. А вы за что арестованы? — обратился он к моей жене.
— Я не арестована, я добровольно пришла сюда с мужем.
— Вот как. Зачем же вы пришли сюда?
— Я счастливо прожила с ним всю жизнь и хочу разделить его участь до конца.
Вакула, видимо предвкушая театральный эффект, обвел глазами обступивших нас арестованных.
— Не у всех такие жены — вы вашей жене обязаны жизнью, ступайте, — он театральным жестом показал на выход.

Однако вечером нас не выпустили. Оказалось, что мы должны пройти еще через какую-то регистрацию и что из под ареста нас освободят лишь утром. Вакула, обойдя арестованных, вышел. Через десять минут под окнами на молу затрещали выстрелы — три безпорядочных залпа, затем несколько отдельных выстрелов. Мы бросились к окну, но за темнотою ночи ничего не было видно. "Это расстреливают", — сказал кто-то. Некоторые крестились. Это действительно были расстрелы. Уже впоследствии я узнал это, со слов очевидца, старого смотрителя маяка, — на его глазах за три дня были расстреляно более ста человек. Трупы их, с привязанным к ногам грузом, бросались тут же у мола в воду. По занятию немцами Крыма часть трупов была извлечена, в том числе и труп молодого князя Мещерского. Труп старого генерала Ярцева был выброшен на берег в Симеизе через несколько недель после расстрела.

Второй день арестованные ничего не ели. К вечеру принесли ведро с какой-то бурдой и одной общей ложкой. Нам посчастливилось — теще моей удалось через наших тюремщиков прислать нам к вечеру холодную курицу, подушку и два пледа. Мы устроились на полу. Пережитые сильные волнения отразились на моей старой контузии. Своевременно я пренебрег ею и, не докончив курса лечения, вернулся несмотря на предупреждения врачей, в строй. С тех пор всякое сильное волнение вызывало у меня сердечные спазмы, чрезвычайно мучительные. Последние полгода это явление почти прекратилось, однако теперь под влиянием пережитого болезненное явление повторилось вновь. Всю ночь я не мог заснуть, и к утру чувствовал себя столь слабым, что с трудом держался па ногах. Наконец, в одиннадцать часов, нас освободили и мы пешком, в сопровождении одного красногвардейца, вернулись домой. Я слег немедленно в постель и пролежал целую неделю.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Рассказ как жена спасла Барона от рук большевиков. Бедные, они не знали, чем это обернется для них... Генерал П. Врангель был лучший в мире командующий конными частями своего времени. Громил он красных на славу...
ГРАФ ОРЛОВ

ИЗ ДНЕВНИКОВ АРХ. ФЕОФИЛА (ИЗБАВЫ)



НОЧЬ ЛЖЕПРАВОСЛАВИЯ НАД ПОТЕРЯВШИМИ РУССКОСТЬ

Всероссийский Поместный Собор 1917-18 г.г. СОБОРНЕ утвердил Анафему и Заклятие патр. Тихона Духом Святым провозглашенную на большевиков-коммунистов:
.... опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, но ПОИСТИНЕ ДЕЛО САТАНИНСКОЕ, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной, и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной. АНАФЕМАТСТВУЕМ ВАС. (...) ЗАКЛИНАЕМ и всех вас, ВЕРНЫХ ЧАД православной Церкви, НЕ ВСТУПАТЬ С ТАКОВЫМИ ИЗВЕРГАМИ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО в какое-либо ОБЩЕНИЕ... (01.02.1918г)
—------------------------------------------------------------------------------------
Несколько позже, п. Тихон нарушит собственное Заклятие и вступит в прелюбодейную связь с Сатанократией, признав ея законность...
Если своей Соборной анафемой тихоновская ПРЦ в 1917 году отделяла краснодраконовскую голову СовНарКома не только от тела церковного, но и от всей России (объявив их «извергами рода человеческого»), то позже митр. Сергий Страгородский «тело» своей организации МП РПЦ отторгнет от Бога и присвоит его этой самой беззаконной главе «коллективного антихриста» ВКП(б); издав свою беззаконную Декларацию 1927 г. «Мы не на словах, а на деле стремимся доказать свое единение с властью СССР. Наши церковные радости и успехи суть радости и успехи Советского Союза, а неудачи СССР – наши неудачи. Всякий удар направленный в Советский Союз нами, сознаются как удар направленный в нас (в секту Сергия Страгородского – прим.). Это была духовная катастрофа. Народ оставил путь правды Божией, стал ходить путями лукавыми, отвратив сердца свои от Господа. Осоюзив церковный народ с Сатанократией, тем самым Сергий отделил его от Церкви Божией, и учредил свое отдельное незаконное соборище...
+
Толкование на 2-е Правило Шестого Вселенского Собора гласит: "Самовольное отступление какой-либо Поместной Церкви хотя бы от ОДНОГО ЛИШЬ ПРАВИЛА, общепризнанного и принятого Вселенской Церковью, ставит данную Церковь в положение раскольничьей общины, так что она перестаёт быть частью Единой Христовой Церкви".
+
Приходится признать, что Русская Церковь не выдержала испытания Революцией и пала. «Время начаться Суду с Дома Божия» (1Петр. 4.17). «Кто не со Мною тот против Меня», - предупреждает Господь. «Меня оставиша – источника воды живой и ископаша себе колодези разбитые, которые не могут держать воды» (Иер. 2.13). Как одна единственна Церковь на земле, коей дана власть, так существует и одно Крещение, и как эти отступники из МП РПЦ смеют думать, что могут крестить и совершать таинства? Задумаемся: кто дал им эту власть? Оставив источник жизни, они приходящим к ним обещают благодать животворной, очистительной и спаситель- ной воды? Но в их купели, их обливанством, люди не только не омываются, а ещё более оскверняются; не очищаются грехи, а только усугубляются... Такое «водное рождение» производит не чад Богу, а детей дьяволу. "Рожденное от лжи не сподобляется обетований истины" (преп. Ефрем Сирин).
А св. Максим Исповедник говорил: "Если над Чашей поминается ересиарх, то хлеб и вино превращаются в яд, и из раза в раз приобщаясь такого причастия, человек повреждается духовно".

Как говорит Евангелие: «аще убо свет, иже в тебе, тма есть, то какова же наступит тьма? (Мтф. 6.22-23). Сказанное Апостолам, касается и всех их преемников Епископов на все времена... Апостолы были поставлены светом Небесным и очами для целого мира: и через них просвещался весь мир, ибо Спаситель соделал их праведные души светильниками: «тако да светит свет ваш пред человеками» (Мтф 5.15). Отсюда и проистекает Его заповедь: если вы быв поставлены на свещнице, чтобы светить устоите в истине и не совратитесь, то чрез вас будет просвещено все человечество («тело мира»). А если вы – свет мира – вдруг омрачитесь, то тма (т.е. «падший, грешный мир») кольми паче омрачится? Мир так и останется лежать во тьме и даже хуже того, погрузится вовсе во мрак ночи. Во истину, Апостолы, став светом, послужили светом для веровавших, просветив их тем Небесным светом Духа, которым они просвещены были сами свыше от Духа Святого. Неприступна и велика тайна души, принявшей Господа своего и соделавшейся престолом славы Его. Ибо душа избранная Духом в обитель себе обильно просвещается светом и осиявается красотой неизреченной славы Его – она сама становится «оком и светом», как и свв. Апостолы.
Можно не сомневаться, что омрачившись и исполнившись злого духа, отпавшие от Христа отцы – основатели государственной МП РПЦ передавали его и по нисходящей лестнице от патр. Сергия/ Алексия, митрополитов и епископов, и всей своей несчастной, и без того покрываемой покрывалом скверны материализма, пастве. Подлинно, грех есть главная омрачительная сила невидимых демонов. Умы содержатся под властью греха – они слепы и не восприимчивы к правде. По причине греха умер Христос, чтобы разрушить его; грехом же вошла смерть в мир; через грех весь мир перевёрнут дьяволом с ног на голову (разрушен, испровергнут, разорен порядок Божий). Самые лучшие, прекрасные души, вступая в соприкосновение с духовенством МП через обряды в неразрывную связь – единение, не просто физически смешиваются с ними телами своими, но духовенство МП незримо сообщает собственные свойства всем. Это закон. Если святые сообщают святость, то нечестивые скверну. Молитвы, общие молебны, учение, советы, посещения храмов и служб, проповеди – все это делает «тело» МП однородным с главою (епископатом). Вся отрава и скверна пронизывает всякого такого человека свечкоставца, захожанина МП.
По слову св. прп. Феодора Студита, - "Причащение от еретика отвращает от Бога и предаёт диаволу".
Мистики каббалисты знали, что делали устраивая это «левое православие». Если 12 светов – Апостолов заквасили за 20 лет всю Вселенную Святым Духом, то можно понять всю духовную катастрофу населения СССРФ, которая денно нощно облучается и просмерживается не только коммунистической радиацией и безбожным миром, но проницается все тем же особо кощунственным антихристовым духом, исходящим от МП (да еще от лица как бы святыни). МП РПЦ, объявив союз с Сатанократией (Антиобет 1927 года), стала неразрывна с СССР – они вместе составляют одно общее тело с «коллективным антихристом». «Берегитесь закваски фарисейской и закваски иродовой» (Мр.8.15 ), - политической,- предостерегает Евангелие. О чем это? Кто такой был этот Ирод, что от него надобно держаться подальше? Ирод был беззаконный царь поставленный незаконно слева врагом человеков. А откуда взялась и от кого ведёт преемство кремлёвская антивласть, уже сто лет проводящая Геноцид своего народа на бывшей некогда Русской Земле? Не от анафемского ли Совнаркома, за спинами которого стоят каббалисты? Экономический террор, блокада-помутнение умов и скрытые, завуалированные жертвоприношения продолжаются целый век. Может ли истинная Церковь Христова быть связанной с подобной главой? Каббалисты безнаказанно продолжают свой праздник «жатвы хлебов», пожиная Серпом и Млатом во ад души... Мы же неправотой своих сердец пред Господом Богом продолжаем бедствовать. Нечистой верой в талмудический Коммунизм, в лжесвятых и кровавые дела «миролюбивого» советского народа, верой в «патриархийного б-га» далеко отогнали от себя милость Божию и для нас давно уже наступила грозная ночь и всякого света лишённая тьма, которую и по сей час многие принимают за свет и огонь свободного Прометея. Узрим все сказанное, оно все перед очами нашими. Да не осудит нас Правда Божия. Мы тяжко согрешили все в целом, как один единый народ. И этой традицией нечестия, увы уже сто лет. Доколе?
ГРАФ ОРЛОВ

ОЛЕСЬ БУЗИНА. ПОД ЩИТОМ КРЕПОСТНИЧЕСТВА



Знаете ли вы, что во времена того же Шевченко крепостных нельзя было продавать без земли? Можно было только вместе с деревней. Это все равно, что колхоз помещика Троекурова передать под управление помещика Собакевича. Но ни разрывать семьи, ни торговать мужиками и бабами «в розницу» в самодержавной России Николая I не разрешалось.
Труд крепостного крестьянина был намного легче, чем работа колхозника во времена Сталина. Барщина была ограничена тремя днями. Три дня работаешь на пана. Три дня на себя. И один день — воскресенье — отдаешь Богу. То есть отдыхаешь.

Существовали строжайшие «Инвентарные правила» — специальный Кодекс, изданный имперской властью, который предписывал, что имеет право помещик требовать от крестьян и чего он ни в коем случае не может требовать.
Так случилось, что на Правобережной Украине, попавшей в состав Российской империи после Третьего раздела Польши в 1795, большинство помещиков были поляками-католиками, а мужики — православны ми. Петербургское правительство считало последних «русскими» и стремилось защитить от произвола господ. Киевский генерал-губернатор Дмитрий Бибиков — современник Шевченко — вызывал нерадивых польских помещиков в Киев и заставлял их вместо развлечений штудировать эти самые «Инвентарные правила» до посинения. А потом лично принимал «экзамен» и напутствовал очередного душевладельца ободряющей фразой: «Теперь поезжайте домой; я не сомневаюсь, что вы хорошо будете управлять имением».
И совсем уж мало кто помнит, что, кроме обязанностей крепостных перед крепостниками, были еще и обязанности крепостников перед крепостными. Правительство Николая I предписывало в каждом имении иметь специальный склад (он назывался «магазином») с зерном на случай голода. В неурожайные годы дворяне были ОБЯЗАНЫ безплатно выдавать из этого «резервного фонда» пшеницу и рожь нуждающимся семьям своих крепостных.

РОССИЯ КРЕДИТОВАЛА ФРАНЦИЮ.
В результате за все время царствования Николая 1 в Российской Империи ни разу не было массового голода. Более того, когда в 1847 году в просвещенной Франции начался крестьянский голод, «дикая» николаевская Россия отвалила французам заем в 50 млн франков на борьбу с этим несчастьем. Самое странное, что о займах, которых брало царское правительство у Франции накануне Первой мировой войны, у нас знают все. А о займах, которые «передовые» французы брали у Самодержавия в самую «глухую» и «реакционную» эпоху, не хочет помнить никто! Слишком уж выламывается этот факт из привычных представлений о Востоке и Западе.

Когда этот кредит давали, знаменитый жандармский генерал Дубельт записал в дневнике: «Государь дал Франции денег взаймы. Поступок его, конечно, великолепный, но, боюсь, что не многие оценят его». И был прав! Кто-кто, а французы гуманизм «Царя северных варваров» точно не оценили — ровно через семь лет, отъевшись на русском займе, армия их Наполеона III будет осаждать Севастополь.

Зато подлинную «тяжесть» состояния крепостных крестьян на Украине, входившей тогда в Российскую Империю, оценил такой всемирно известный француз, как Оноре де Бальзак. В том самом 1847 году, когда Франция голодала, живой классик решил жениться. Свою избранницу он нашел под Бердичевом. Это была богатейшая польская помещица Эвелина Ганская, владевшая несколькими тысячами украинских крестьян. Бальзак сел в дилижанс и отправился на родину невесты.

БАЛЬЗАК ЗА КРЕПОСТНОЕ ПРАВО.
Вот, как Бальзак писал в неопубликованном при жизни произведении «Письмо о Киеве» окрепостничестве: «Русский крестьянин в сотню раз счастливее, чем те 20 миллионов, что составляют французский народ, иначе говоря, те французы, которые не считаются ни богачами, ни, если угодно, людьми зажиточными. Русский крестьянин живет в деревянном доме, обрабатывает собственный кусок земли, равный приблизительно двум десяткам наших арпанов (в переводе на современные меры — примерно 8 га). Урожай, который крестьянин с нее снимает, принадлежит не помещику, а ему самому; взамен крестьянин обязан отработать на помещика три дня в неделю, за дополнительное же время ему платят отдельно… Налоги крестьянин платит ничтожные. В довершение всего помещик обязан иметь большие запасы хлеба и кормить крестьян в случае неурожая. Заметьте при том, что работают крестьяне скверно, так, что для помещиков было куда лучше иметь дело с людьми свободными, которые, подобно нашим крестьянам, трудились бы за плату; зато крестьянин при нынешнем порядке вещей живет беззаботно, как у Христа за пазухой. Его кормят, ему платят, так что рабство для него из зла превращается в источник счастья и покоя… Характер здешних крестьян исчерпывается двумя словами: варварское невежество; эти люди ловки и хитры, но потребуются столетия, чтобы их просветить. Разговоры о свободе они, точь-в-точь как негры, понимают в том смысле, что им больше не придется работать. Освобождение привело бы в расстройство всю империю, зиждущуюся на послушании. И правительство, и помещики — все, кто видит, как мало толку от работы на барщине, — охотно перешли бы от нынешнего порядка к наемному труду. Однако на пути у них стало бы огромное препятствие — крестьянское пьянство… Свободу крестьяне поймут исключительно как возможность напиваться до безчувствия».
—----------------------------------------------------------------------------------------------
Удивительно точная картина! Воистину ее написал великий художник, в одном абзаце сумевший совместить и экономику, и психологию русского крепостничества. То, что эта картина истинна, доказывает такой общеизвестный факт, как биография Тараса Шевченко. За девять лет до того, как Бальзак посетил Украину, семья Николая I провела «эксперимент» по освобождению одного отдельно взятого талантливого крестьянина. Его выкупили за 2500 рублей у его помещика и предоставили возможность учиться в императорской Академии художеств. Увы, «свободу» бывший крепостной понял как «возможность напиваться до безчувствия». Он умер от последствий алкоголизма всего в 47 лет, едва успев отпраздновать с друзьями свой последний день рождения. Как писал за восемь лет до своей смерти сам Шевченко: «Эх! То-то було б, дурний Тарасе, не писать було б поганих віршів та не впиваться почасту горілочкою, а учиться було б чому-небудь доброму, полезному»… Сотни тысяч бывших крепостных, массово освобожденных после 1861 года, повторят его судьбу, перепутав кабак с волей, а пьяные разговоры с общественным мнением. Шинок стал нашим первым парламентом и до сих пор, к сожалению, им остается…

Грань между барином и мужиком была куда прозрачнее, чем между сегодняшней властью и народом. Обратите внимание: в России никогда не было окруженных крепостными стенами феодальных замков, как в Германии или Франции. Все замки, уцелевшие на Правобережной Украине, остались от польского владычества. Великороссийское и малороссийское дворянство жило иначе — в усадьбах, не имевших даже забора. Дед Льва Толстого — генерал Волконский — окопал свое имение Ясная Поляна символичным ровиком, через который могла перепрыгнуть курица! Этот ровик цел до сих пор.

Для сравнения, съездите в Конча-Заспу, окруженную непреодолимым забором до неба, и убедитесь, кто действительно прячется от народа: нынешние демократы или тогдашние крепостники? Недавно на букинистическом развале мне попались изданные еще до революции «Записки крепостной девки» некой М.Е. Васильевой. Заканчиваются они словами: «С тех пор прошло много времени, а я все еще плачу о моем дорогом барине, которого я всю жизнь до страсти любила». Вряд ли нынешние «свободные девки» напишут подобное о «новых украинских» господах.
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Олесь Бузина: В XX веке Сталин восстановит крепостничество в куда более жестокой форме в виде колхозов и добьется невиданных темпов экономического роста, продавая за границу дешевый хлеб в обмен на технологии для индустриализации. На новом витке истории большевицкое "крепостничество" себя прекрасно зарекомендовало! Шесть дней работали на государство за трудодни, а иногда и семь — и хоть бы кто пикнул! Ни один драч не верещал — только славил Коммунистическую партию и «дышал Лениным».
ГРАФ ОРЛОВ

ЗАПИСКИ БАРОНА П.Н. ВРАНГЕЛЯ О ГОСУДАРЕ



Я выехал в Петербург в середине ноября. Последний раз я был в Петербурге около двух месяцев назад, когда приезжал лечиться после раны, полученной при атаке 22 августа. Общее настроение в столице еще ухудшилось со времени последнего моего посещения; во всех слоях общества чувствовались растерянность, сознание неизбежности в ближайшее время чего-то огромного и важного, к чему роковыми шагами шла Россия. В то же время, если в среде кругов, близких к Думе и Государственному Совету, среди так называемой "общественности" и была видимость какой-то напряженной работы, в сущности не шедшей дальше словопрений и политической борьбы, если в рабочей среде и в тыловых воинских частях и велась глухо более планомерная разрушительная работа, конечно, не без участия немецкого золота, то широкие слои населения проявляли обычную инертность, погрязши всецело в мелких заботах повседневной жизни.

В верхах, близких к Государю и двору, по-видимому, продолжали не отдавать себе отчета в надвигающейся грозе. Высшее общество и высшая бюрократия были, казалось, всецело поглощены обычными "важными" вопросами, кто куда будет назначен, что говорится в партии Великого Князя или Императрицы... Светская жизнь шла своей обычной чередой, и казалось, что кругом меня не участники грядущей драмы, а посторонние зрители.
Через несколько дней после приезда я назначен был дежурным флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству. Мне много раз доводилось близко видеть Государя и говорить с Ним. На всех видевших Его вблизи Государь производил впечатление чрезвычайной простоты и неизменного доброжелательства. Это впечатление являлось следствием отличительных черт характера Государя — прекрасного воспитания и чрезвычайного умения владеть собой.

Ум Государя был быстрый, Он схватывал мысль собеседника с полуслова, а память его была совершенно исключительная. Он не только отлично запоминал события, но и лица, и карту; как-то, говоря о Карпатских боях, где я участвовал со своим полком, Государь вспомнил совершенно точно, в каких пунктах находилась моя Дивизия в тот или иной день. При этом бои эти происходили месяца за полтора до разговора моего с Государем, и участок, занятый Дивизией, на общем фронте Армии имел совершенно второстепенное значение.

Я вступил в дежурство в Царском Селе в субботу. Государь в этот день завтракал у Императрицы. Мне подан был завтрак в дежурную комнату. После завтрака Государь гулял; а затем принял нескольких лиц, сколько я помню, вновь назначенного министром здравоохранения, профессора Рейна и министра финансов Барка.

Обедали на половине Императрицы. Кроме меня посторонних никого не было, и я обедал и провел вечер один в Семье Государя. Государь был весел и оживлен, подробно расспрашивал меня о полку, о последней блестящей атаке полка в Карпатах. Разговор велся частью на русском, частью, в тех случаях, когда Императрица принимала в нем участие, на французском языках. Я был поражен болезненным видом Императрицы. Она значительно осунулась за последние два месяца, что я Ее не видел. Ярко выступали красные пятна на лице. Великие Княжны и Наследник были веселы, шутили и смеялись. Наследник, недавно назначенный шефом полка, несколько раз задавал мне вопросы — какие в полку лошади, какая форма... После обеда перешли в гостиную Императрицы, где пили кофе и просидели еще часа полтора.

На другой день, в воскресенье, я сопровождал Государя, Императрицу и Великих Княжен в церковь, где Они присутствовали на обедне. Маленькая, расписанная в древнерусском стиле церковь была полна молящихся.
26 ноября, в день праздника кавалеров ордена Св. Георгия, все кавалеры Георгиевского креста и Георгиевского оружия были приглашены в Народный дом, где должен был быть отслужен в присутствии Государя торжественный молебен и предложен обед всем Георгиевским кавалерам. Имея орден Св. Георгия и Георгиевское оружие, я был среди присутствующих.

Громадное число Георгиевских кавалеров, офицеров и солдат, находившихся в это время в Петрограде, заполнили театральный зал дома. Среди них было много раненых. Доставленные из лазаретов тяжелораненые располагались на сцене на носилках. Свита и приглашенные стояли в партере вплотную к сцене. Вскоре прибыл Государь с Императрицей. По отслужении молебна, генерал-адъютант А. П. Ольденбургский взошел на сцену, поднял чарку и провозгласил здравицу Государю Императору и Августейшей Семье. Государь Император выпил чарку и провозгласил "ура" в честь Георгиевских кавалеров, после чего Он и Императрица обходили раненых, беседуя с ними. Я вновь, наблюдая за Императрицей, беседовавшей, наклонившись над носилками тяжелораненого, обратил внимание на болезненное выражение ее лица.
Наконец, прибыли в Петербург офицеры депутации. Представление было назначено в Царском днем 4-го декабря перед самым, назначенным в этот день, отъездом Государя в Ставку.

Поезд наш должен был прибыть в Царское за полчаса до назначенного для представления Государю депутации часа, и я рассчитывал, что успею до представления депутации доложить Государю о моих офицерах, дабы Государю легко было задавать вопросы представляющимся.
Встреченные дежурным флигель-адъютантом, мы только что вошли в зал, как Государь в сопровождении Наследника вышел к нам. Я представил Государю офицеров, и сверх моего ожидания Государь совершенно свободно, точно давно их знал, каждому задал несколько вопросов; полковника Маковкина Он спросил, в котором году он взял Императорский приз; есаулу Кудрявцеву сказал, что знает, как он во главе сотни 22-го августа первым ворвался в окопы противника... Я лишний раз убедился, какой острой памятью обладал Государь, — во время последнего моего дежурства я вскользь упомянул об этих офицерах и этого было достаточно, чтобы Государь запомнил эти подробности.
После представления Государь с Наследником вышли на крыльцо, где осматривали подведенного депутацией коня. Тут же на крыльце Царскосельского дворца Государь с Наследником снялся в группе с депутацией.
Это, вероятно, одно из последних изображений Государя во время Его царствования и это последний раз, что я видел Русского Царя...
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Государь обладал воистину уникальной памятью. Он обнимал мыслями всю Россию и как отец заботился обо всех племенах, населяющих Р.И. Царская власть прежде всего отеческая, и для Царя его слуги и подданные являются его семьей о которых он должен заботиться... Эта простая мысль до сих пор не доходит до отравленных советчиной полуобразованцев СССРФ.
ГРАФ ОРЛОВ

КОРОННЫЕ ФРАЗЫ, РОДОМ ИЗ СССР



Советский неприкасаемый словарный запас

Итак, давайте же вспомним фразы, которые в разное время заполняли речь советского, а сейчас, возможно, и современного человека, и попробуем разобраться в их смысловой этимологии.

--«Не читал, но осуждаю!»
Реплика, сказанная в 1958 году одним «видным» литературным деятелем в адрес романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», надолго вошла в лексикон образованных людей и со временем приобрела открытый юмористический характер.

--«Кто крайний?»
Почти приветствие для людей, переживших стояние в нескончаемых очередях! Кто не стоял, тот не поймет! К этой категории бытовой лексики можно отнести и слово «Выбросили!» (о неожиданной продаже дефицитных товаров), и «Где ты это достал?» или «Где брали?»

--«Кто не работает, тот ест!»
Реплика героя фильма «Операция "Ы" и другие приключения Шурика» в 1965 году стала крылатой для миллионов советских тружеников! Она несла в себе какой-то скрытый протест против всеобщей трудовой повинности.

--«Нет, такой хоккей нам не нужен!»
Казалось бы, дежурная фраза комментатора Николая Озерова, вылетевшая из его уст в матче с канадцами, как победная шайба пробила повседневную речь и надолго стала смешной итоговой сентенцией в разговоре любой компании.

--«Сообразим на троих?»
В этом предложении сошлись и экономика, и народные традиции, поскольку для одного купить бутылку было делом накладным, а то и невозможным, а сложившись на троих, цель достигалась с непременным успехом!

--«Не учите меня жить, помогите материально!»
Фраза, которую и сейчас можно легко услышать в шутливой беседе, берет свое начало от небезызвестного Остапа Бендера, однако особый вклад в ее популярность приписывают фильму «Москва слезам не верит!», кстати, получившему «Оскара».

--«По многочисленным просьбам трудящихся»
Политический, чиновничий канцеляризм, который можно было услышать в официальных обращениях и по радио, и по телевидению, и прочитать в газетах и документах при очередном повышении цен. В итоге не раз высмеивался юмористами и литераторами самой советской эпохи, но надежно вошедший в словарный запас СССР.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Вот уж точно, это не просто фразы, а это принцип жизни звездных интер-нациков. Все время, кажинный день деньской - не видел, но ОСУЖДАЮ! Ничего не знаю ни о России, ни о Царе, но там было все ужасно плохо. Плохо. Плохо было все в России. Все было так плохо, что всем было плохо. Просто ужасно было. Всех пороли в три кнута и расстреливали по пять раз в день. Мы с Лениным осуждаем все это.
ГРАФ ОРЛОВ

ОН ОТРЕКСЯ ОТ ЦЕРКВИ



В 1901 году Святейший Синод принял Определение, в котором был зафиксирован факт “отпадения” от Церкви Льва Толстого. В храмах не провозглашали ему анафемы – просто документ был опубликован в газетах. Потом появился ответ Толстого, в котором он прямо признавал, что от Церкви отрекся, а ее учение называл ложным. Несмотря на это, уже более 100 лет в России находятся люди, требующие “реабилитации” Толстого и удивляющиеся, почему на могиле писателя нет креста.

Собственно говоря, суть разногласий между Толстым и Церковью писатель сформулировал гораздо подробнее и яснее в своем ответе Синоду, чем обер-прокурор Победоносцев в самом Определении. В своем письме Толстой не раз подчеркивает: “То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо”... Собственно говоря, одного этого признания достаточно, чтобы понять – он себя не считал членом Церкви. Его не отлучали. Он “отпал”, как и сказано в определении Синода. Но Толстой этим не ограничился.

В ответе на решение Синода он прямо заявил, что отвергает “непонятную Троицу”, “не имеющую смысла басню о падении первого человека” и “кощунственную историю о Боге, родившемся от девы, искупляющем род человеческий”. Учение Церкви он называет “коварной и вредной ложью, собранием самых грубых суеверий и колдовства, скрывающих смысл христианского учения”. Колдовством Толстой считал молитвы и церковные Таинства: “чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов, чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за известные приношения произносит священник”.

В романе “Воскресение” Толстой ядовито описал Таинство Евхаристии. По мнению некоторых историков, именно это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Синода. Но писатель не высказывает ни малейшего сожаления по этому поводу: “Кощунство не в том, чтобы назвать перегородку – перегородкой, а не иконостасом, и чашку – чашкой, а не потиром и т.п., а ужаснейшее, не перестающее, возмутительное кощунство – в том, что люди, пользуясь всеми возможными средствами обмана и гипнотизации, – уверяют детей и простодушный народ, что если нарезать известным способом и при произнесении известных слов кусочки хлеба и положить их в вино, то в кусочки эти входит бог; и что тот, во имя кого живого вынется кусочек, тот будет здоров; во имя же кого умершего вынется такой кусочек, то тому на том свете будет лучше; и что тот, кто съест этот кусочек, в того войдет сам бог”.

И наконец, тем, кто возмущается отсутствием креста на могиле Толстого, писатель сам дал ответ: “Я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым”.

Все это, однако, не помешало потомкам и почитателям Толстого в 2001 и в 2006 годах – к 100-летию и 105-летию со дня отлучения – обращаться к Церкви с призывом “пересмотреть свое отношение”. Человек может отказаться от своих заблуждений и вернуться через покаяние в лоно Церкви, но ни родственники, ни сочувствующие не могут это сделать за него. Решение Синода может быть пересмотрено лишь тогда, когда будут представлены доказательства, что Толстой отказался от своих взглядов и примирился с Церковью: “Даже если он это сделал в последние минуты жизни”. А что касается литературных дарований Толстого, то и сто лет назад Синод признавал, что Толстой – “известный всему миру писатель”, но посвятил “данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви”.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Самое поразительное, что Лев Толстой пытался накануне своей смерти все же вернуться в Церковь, он даже для этого приезжал в Оптину Пустынь, чтобы покаяться, но не смог сделать самого последнего шага..., открыть дверь в келью Старца Амвросия. Руку положил на ручку, а дальше гордость не позволила. А на следующий уже день, его не пустили его же собственные почитатели. Отговорив его от встречи с попами... Он сам их воспитал в таком духе своими растленными брошюрками... Так и умер великий писатель прямо под Оптиной неприкаянным. Его сестре шамординской монахине было страшное откровение по поводу загробной участи писателя....
ГРАФ ОРЛОВ

ВОРОБЕЙ ("ДЕТСТВО НИКОЛАЯ II" Илья Сургучев)



Этого воробья я в холодный день как-то подобрал в Аничковом саду. По всей вероятности, он выпал из гнезда, беспомощно лежал на траве и, закрыв глазки, показывая белую пленку, тяжело дышал. Я тихонько взял его на ладонь и, зная правила птичьей медицины, стал на него дышать. Потом сделал ладони горсточкой и воробьенку стало теплее и стало похоже на гнездо.

Ники и Жоржик стояли около меня, затаив дух. Я казался им великим человеком.

— Он, может, кушать хочет? — спросил потом Ники.
— Сначала отогреть, — сурово сказал я.
— Отоглеть, — машинально и автоматически повторил Жоржик.
— А потом крутое яйцо, — диктовал я линию поведения.
— Яичко, — повторил Жоржик.
Воробей лежал без движения.
— Он, может, мертвенький? — робко спросил Ники.
— Ничуть. Смотри на живот, — сурово говорил я, — видишь, как ходит туда-сюда животик?
— Вижу, — сказал вместо Ники Жоржик, поднявшийся на цыпочки.
— Надо на кухню, — вдруг сообразил я и помчался на кухню. Великие Князья — неотступно за мною.
И вот, первый раз в жизни, мы очутились в волшебном дворце огня и вкусного масленого тепла.
Когда мы с воробьем влетели в кухню, то были все единодушно потрясены. Мне с первого абцуга показалось, что мы попали в церковь: высоченные полки, люстры и масса духовенства в белом. Какие-то огромные чаши золотистого оттенка, серебряные ножи и, как на картинах Иорданса, туши огромных серебряных рыб (осетры), горы овощей и кровавого, почти дымящегося черкасского мяса. Что-то шипит, что-то булькает, куда-то торопится, перегоняет друг друга, пахнет ароматным русским маслом (такого нет нигде в мире), слышится артистически-музыкальный стук ножей, рубящих мясо, и первый раз слышу, какая-то командующая речь, не то русская, не то не русская, не то полурусская: это с французским акцентом истерически и пренебрежительно командовал главный повар, он же — акционер:

— Дай графинюшку вина! — повелительно кричал он, в неопределенном направлении протягивая красную, южно-волосистую руку, — и ему с царским почтением поваренок протягивал бутылку с французской надписью, и повар, как Санчо Панса, минуты две смотрел в потолок. Жара была невообразимая, нас никто не заметил, мы стояли в отдалении, разинув рот, удивляясь необычному и невиданному зрелищу, и, вероятно, от насыщенного масленого тепла и воробей, находившийся в руке, начал шевелиться и приходить в память. Еще немного спустя он спрятал белесоватые веки и открыл слезливо-желтенькие глазки. Великие Князья подняли радостный шум, и тут наше инкогнито было впервые открыто. В секунду весь состав кухни окружил нас самым почтительнейшим образом. Француз пришел в восхищение самое полное и начал благодарить Великих Князей за милостивое посещение. Тогда я выступил вперед и важно заявил:

— Нам нужно крутое яйцо для питания птицы.
И сейчас же по кухне раздался миллион эх, если только так можно сказать: «им нужно крутое яйцо... Да, крутое яйцо... Одно крутое яйцо... Для их птицы... Для великокняжеской птицы... Скорее, скорее кипяток, скорее, скорее яйцо, самое лучшее яйцо!» И тут до моего сознания в первый раз донеслась вся прелесть пребывания в великих князьях. Да, вот они, эти два маленьких мальчика, хозяйствуют здесь: все — для них, и все — через них, все — добро зело. Все люди, красные, в страшных накрахмаленных колпаках, вытянулись, на лицах написан восторг, и казалось, что все не знают, куда броситься. Ники, под самые глаза, в бархатном футляре, поднесли меловито вымытое яйцо на показ и одобрение, и потом сам француз благоговейно опустил его в кастрюльку с кипятком. Ни один воробей, с самого сотворения мира, не имел пищи, приготовленной с таким умопомрачительным почетом.

— Дайте ваты! — сказал я и откуда бы на кухне могла быть вата? Но вата, большой и пушистый кусок, появилась немедленно и тоже не просто, а на каком-то серебряном подносе, как ключи от завоеванного города. И, несмотря на весь этот почет, моя трезвая, санчопансовская голова тревожилась только об одном: как бы из всего этого приключения не получилось крупных неприятностей с головомойкой, так как я не мог не понимать, что визиты на кухню никак не могли входить в программу нашей жизни. «У нас же — не как у людей», — размышлял я и рассчитывал только на то, что спасенный воробей из благодарности должен умолить Бога. Я отлично помнил слова Аннушки, однажды сказавшей:

— Если хочешь молитвы к Богу, то ни поп, ни чиновник не поможет. Проси зверя, чтоб помолился. Зверю у Бога отказу нет.

И я мысленно обратился с этой просьбой к воробью. Воробей, закутанный в вату, смотрел на пролетавших мух неодобрительно, и каковы его думы — сказать было трудно.
Мои думы о молитве были переданы по наитию Ники, и Ники вдруг сказал:
— Надо помолиться за воробушка: пусть его Боженька не берет, — мало у Него воробьев?
И мы, вообще любившие играть в церковную службу, внимательно за ней следившие, спрятавшись за широкое дерево, отслужили молебен за здравие воробья, и воробей остался в живых. Мы поместили его на Аннушкиных антресолях и имели за ним отцовское попечение. Воробей вскорости не только пришел в себя, но и избаловался, потерял скромность, шумел, клевался, и на семейном совете мы решили даровать ему свободу и открыли окно. Воробей выскочил на подоконник, понюхал осенний петербургский воздух, неодобрительно покрутил носом и важно вошел обратно в комнату. Воробей был не из дураков и отлично знал, что, глядя на зиму, лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Мы только что были на крестинах новорожденного Великого Князя Михаила Александровича и видели, как это дело делается. Решено было воробья обратить в христианскую веру. Надев скатерти на плечи, мы обмакнули его в стакане с подогретой водой и назвали воробья Иоанном. Иоанн после этого долго фыркал и был в раздражении. Я был протопресвитером, Ники — протодиаконом, Жоржик — крестным отцом, а Аннушка, дико и неуместно хохотавшая, — кумою.