March 14th, 2019

ГРАФ ОРЛОВ

АРХИМ. КОНСТАНТИН ЗАЙЦЕВ



Нельзя представить себе Возрождение Руси иначе, как в образе вновь ОТКРЫВШЕЙ СЕБЯ мiру КАТАКОМБНОЙ ЦЕРКВИ, возглавляющей всю Российскую церковность, к ней покаянно устремившуюся. Катакомбная Церковь не символ. Она – реальность. Сведена эта реальность может быть, физически, к чему то более, чем скромному. Пусть сведется значение катакомбной Церкви к благословению, даваемому живым силам возрождения России НЕКИМ ОДИНОКИМ СТАРЦЕМ – последышем Катакомбной Церкви. НО ВНЕ ТАКОГО БЛАГОСЛОВЕНИЯ не представима возвращающаяся к жизни ИСТОРИЧЕСКАЯ РОССИЯ...
Если лучем спасения для России является КАТАКОМБНАЯ Церковь, то, напротив того, ГЕЕНСКИМ ОГНЕМ алеет Советская церковь. То – исчадие АДА. Духовным АНТИПОДОМ является она Церкви катакомбной. Она ЗНАМЕНУЕТ АНТИХРИСТОВУ ПЕЧАТЬ, возложенную на наше несчастное Отечество. Является она ужасной угрозой и всему свободному мiру, покрывая ОБМАННЫМ СВЕТОМ САТАНИНСКУЮ ВЛАСТЬ.
ГРАФ ОРЛОВ

ВТОРОЗАКОНИЕ:



18:22. Если пророк скажет именем Господа, но слово то не сбудется и не исполнится, то не Господь говорил сие слово, но говорил сие пророк по
дерзости своей, — не бойся его.
ГРАФ ОРЛОВ

МОНАХ ИСИДОР РАССКАЗЫ ШТабс КАПИТАНА БАБКИНА Часть 2




+ + +
Через неделю, уже невдалеке от Харькова, верст за сорок, опять мы приняли бой. На этот раз Красные собрались немалой силой. Пустили бронепоезд по железной дороге. Разведчики Крестовского донесли, что станцию Н-скую прикрывают двумя батареями. Что замечены крупные кавалерийские части. Что собрано там не меньше двух пехотных полков.
Наш батальон, правда, тоже пополнен. Более четырехсот штыков да двухбатарейный арт-дивизион, да наши башибузуки, готовые на лихие дела. Однако из четырехсот штыков сто восемьдесят - недавние пленные красноармейцы. Этого со счетов не сбросишь. Записаться-то они записались, но как поведут себя в бою?
По лицу подполковника Волховского понял, что и его точит червячок сомнений. Сказать-то он ничего не сказал. Только я волосками кожи ощущаю, дыхание его стерегу.
Собрались командиры рот и батальонных служб на открытом месте, на взгорочке. Василий Сергеевич каждому в глаза смотрит, отдавая распоряжения. Словно спрашивает: твои как, выдержат?
Мы все стараемся показаться молодцами. Глаза в глаза, плечи вразворот, подбородки кверху. Выдержат, Василий Сергеевич, как не выдержать? Каши со свининой налопались, чаю с сахаром, а то и вареньем напились, на мягких постелях выспались, настроение веселое, патронов в винтовках вдоволь. Да мы эту красную шушеру одним криком разгоним!
Но у каждого своя скребется мышь: а не повернут бывшие Красные против наших офицеров? Если по самой последней и наичестнейшей правде, то кадровых-то нас почти и не осталось. Полтора десятка, может. Да дюжины две офицеров военного производства. Остальные - бывшие студенты, гимназисты, юнкера, ремесленники, казаки, рабочие. Уже в нашем батальоне добыли себе офицерские звания.
Однако получены приказы, каждый отправляется к своей роте, ко взводам, к своей пулеметной команде, к своим пушкам, к обозу и лазарету. Остаются возле Волховского только телефонисты да адъютант и три-четыре ординарца. Вдруг откуда ни возьмись монах Исидор. Словно из воздуха обозначился. И прямиком к Василию Сергеевичу:
- Я, ваш-высок-блародие, с санитарами побуду, ежели нет другого приказания.
Помолчал, ожидая слова подполковника. Другого приказания у подполковника Волховского в этот момент не нашлось. Тогда монах сказал:
- За людей не сумлевайтесь, роты ладные, я их чуйствую, ей-Богу!
Василий Сергеевич только пожал плечами, потом взглянул отцу Исидору в лицо. Встретились они глазами. Положил наш батальонный руку на плечо монаха:
- Благодарю тебя, отец Исидор! Молись за нас.
И повернувшись к телефонистам, ко мне с адъютантом, к ординарцам:
- С Богом!
Это был тяжелый и упорный бой. Батареи штабс-капитана Соловьева безпрестанно били по Красным позициям, по бронепоезду, по станции, по кавалерийской лаве, что вылетела нам во фланг. Пулеметные команды чудеса совершали: в свою очередь мчались во фланг Красной лаве, что нам пыталась зайти во фланг. Поливали свинцом Красных конников, хотя по ним самим били и вражеские гаубицы, и пушки бронепоезда, и пулеметы большевиков. Потом наши роты медленно, но неодолимо пошли вперед. Они словно бы не обращали внимания на артиллерийский огонь противника. Конный налет Красных, угрожавший опрокинуть их и растоптать, их словно бы не касался. Они шли и шли вперед, на станцию.
Со взгорочка было хорошо видно в мой Цейсс, что ряды наши редеют. Но было видно так же, что страха у людей нет. Зато на станции переполох, мечутся Красные, пытаются перецепить какие-то вагоны, потом их бронепоезд врезается в их же товарный эшелон. А тут еще несколько метких попаданий из наших орудий.
Наконец, пущен в ход наш сильнейший резерв, это сотня Вики Крестовского. Они сшибают Красных конников, гонят их через лощины, по полю, бьют из карабинов, расчищают место для своих пулеметов. Вот и пулеметные тачанки наших башибузуков. Тачанки у них особые, из чебоксарских тарантасов, на высоких мягких рессорах, переделанные. Таких тачанок даже у Махно не было. Мы когда Перхурчика взяли, он желтыми зубами своими скрипел: “Мне бы два десятка таких колясок, я бы вам показал!”
Наши тачанки вклиниваются почти в самые ряды Красной пехоты. И та уже через две-три минуты боя бежит. Другие сдаются, втыкая винтовки штыками в землю и вскидывая руки кверху. Третьи еще пытаются отстреливаться. Но перед ними цепи нашего Офицерского батальона. Неумолимые в своем все убыстряющемся движении.
Нет, не подкачали новенькие. Врываются на станцию. Забрасывают ручными бомбами. Башибузуки Крестовского неистовствуют, налетают на Красную батарею, рубят прислугу.
- Айда, Иван Аристархович, - говорит подполковник Волховской. - Нам теперь там быть!
Мы вспрыгиваем в его рессорный шарабан. Возница Щенев, когда-то тоже красный пленный, а теперь до последнего вздоха преданный Василию Сергеевичу, гонит шарабан к станции. Адъютант и ординарцы за нами. У адъютанта в руках наш батальонный значок. Это треугольник золотой парчи, с византийским крестом посредине. Чины батальона, заметив значок командира, воодушевляются еще больше. Они набегают на все еще такающий пулемет Красных. Через минуту пулемет обрывает трели. Они бьют с колена по мечущимся Красным конникам.
Мы мчимся вперед. Подполковник Волховской привстал, вынув свой наган. Раза два-три нажимает на спусковой крючок. Я бабахаю из карабина. Увеличиваю, так сказать, плотность огня. Станция все ближе. Она вся в огне, в дыму. Там идет густая ружейно-пулеметная перестрел ка. Но мы знаем, что это мы добиваем Красных.
Первые станционные строения. Пакгаузы. Рабочая сторожка. Кусты отцветающей сирени. Неожиданно подполковник кричит:
- Стой, Щенев! Стой!
Щенев натягивает вожжи. Пара гнедых оседает на задние ноги. Коляска едва не переворачивается. Меня чуть было не выносит из кузова. Но тут же я вижу, что стало причиной этой команды. Возле кустов темнеет старая повытертая до серости ряска. Это отец Исидор склонился над кем-то. Он увидел нас:
- Здесь офицер, ваш-сок-бродь! Он ранен! Из бронепоезда снарядом...
Подполковник соскакивает с шарабана. Я за ним, подхватив карабин. Мы всматриваемся, кого зацепило. Это поручик Щегловский. Он лежит под кустом сирени. У него серо-землистое лицо. Его ладони в крови. Его живот в крови, гимнастерка набухла от крови. К нам бежит санитар. Бежит он тяжело, видно, что уже набегался за час боя.
- Я умираю? - спрашивает в это время Щегловский.
- В живот? - переспрашивает подполковник, снимая фуражку и наклоня- ясь над раненым. - Ничего, Андрюша! Это тебе в нашем лазарете залатают...
-Василий Сергеич, господин подполковник... - облизывает пересохшие губы Щегловский. - Маме отпишите... Что погиб за родину, за Бога, за них... Еще за Дашеньку...
- Отставить, поручик! - бодро ответил было Волховской, но посмотрел в замкнутое, потемневшее лицо отца Исидора и склонил свою голову. - Напишу, Андрюша! Обязательно напишу. И про Дашеньку, нашу княжну. Она ведь любила тебя...
- Правда? Как вы узнали?
- Сама сказала. Верно, Иван Аристархович? - обернулся ко мне.
- Да, Андрей. Спрашивала меня, что ей делать. Не может первой признаться...
Поручик Щегловский словно ищет что-то в наших лицах. Не шутим ли мы? Не решили ли поиздеваться над единственным светлым воспоминанием в его жизни? Нет, Андрюша, мы не шутим. Вот и отец Исидор здесь, он бы сразу почувствовал. Как можем мы в такой момент?
- Спрашивала вас?..
На его обезкровленном лице слабая, но счастливая улыбка.
Подполковник Волховской выпрямился.
- Отец Исидор, Щенев поднимите офицера на мою коляску. Щенев, поступаешь в подчинение отца Исидора. Гоните в лазарет. Поручика Щегловского в первую очередь... Мой приказ!
Один из ординарцев спрыгивает с коня. Подает уздечку подполковнику. Но Василий Сергеевич точно не замечает. Потом, услышав треск винтовок, трясет головой, надевает фуражку на голову:
- Пойдем-ка, Иван Аристархович, покончим с этой швалью!...
Мы шагаем по захваченной станции. Горят вагоны. Кричат раненые. Снуют санитары с носилками. Офицеры разгорячены удачной атакой. Кто-то бросает ручную гранату в пристанционный домик. Она гулко ухает.
- Поджарил краснюка? - ухмыляется Кугушев.
Другие сгоняют пленных. Красноармейцы расстеряны, перепуганы. К нам подлетает Вика Крестовский. Он еще в пылу и азарте атаки. Его белый конь храпит. Крестовский докладывает с высоты:
- Господин подполковник, Красная бригада разбита, взято шесть пушек, количество пулеметов и пленных уточняется!
Белый жеребец его ходит под ним. Тоже еще весь дышит боем.
- Бронепоезд?
- Ушел, Василий Сергеевич!
- Догнать и уничтожить! - резко приказывает подполковник Волховской.
Какую-то долю секунды Вика оценивает приказ. Потом выпрямляется в седле:
- Слушаюсь, господин подполковник!
Подходят командиры рот и взводов. Докладывают о трофеях, о захваченных пленных, о выполнении боевой задачи. Наши потери ощутимые. Но батальон только окреп от этой победы. Дальше прямой путь на Харьков.
...Поручик Щегловский умер, не доехав до нашего полевого лазарета. Отец Исидор отпевал его и еще тридцать семь офицеров и нижних чинов батальона на следующий день. Он стоял в своей старенькой заплатанной ряске. На ней были видны пятна крови. Я знал, чья это кровь.
Бронепоезд Красных ушел-таки. На всех парах помчался к Харькову, не угнаться было охотникам Вики на уставших конях за железной машиной.
Потом короткий переезд батальона в Харьков. Триста восемьдесят человек, двести лошадей, пять орудий, девять пулеметов, зарядные ящики, боеприпасы, сорок с лишним колясок, телег, походные кухни, наш лазарет. Мы прибыли на харьковский вокзал, разгрузились, прошли походным маршем до казарм, которые нам отвели. Нам под ноги бросали цветы. Улыбки молодых барышень, институток и гимназисток. Радостные лица горожан. Всеобщий подъем и ликование.
На следующий день было торжественное богослужение в Соборе. Главнокомандующий Армией принимал парад. От батальона взбивали пыль по мостовой рота Видемана и рота Шишкова. Вид у них был молодецкий.
Третья рота и арт-дивизион с обозниками оставлены в казармах. Было много дел. Нижние чины помогали размещению лазарета, работам по артиллерийскому парку, в конюшнях. Офицеры отдыхали, приводили себя в порядок, сдавали сапоги в починку, а рубахи, штаны и замызган- ные гимнастерки – прачкам.
По городу еще кое-где постреливали. Это продолжали вылавливать большевицких лазутчиков и шпионов. Но в целом город быстро переходил на мирную жизнь. Вечером зажглись огни ресторанов и кафе. Заиграла музыка в городском саду. На улицы вывалила публика. Офицеры и военные чиновники, дамы в нарядных платьях и господа в соломенных канотье и фетровых шляпах.
Монах Исидор пришел ко мне на квартиру. Я как раз собирался на вечер, который устраивал новый городской голова.
- Иван Аристархович, не стал я безпокоить господина подполковника...
- Вы были намерены разыскать вашего игумена, - напомнил я. - Ходили?
- Ходил, Иван Аристарховичї, - вдруг отец Исидор сел на стул, словно ноги его больше не держали.
- Так что же? - спросил я, чувствуя уже что-то неладное.
- Расстреляли его большевики!
- Расстреляли?
- Да. Господа офицеры из комендатуры сказали. У них все списки. Они проверили. Игумен Сергий расстрелян 2-го мая.
- Но погодите, отец Исидор. Может, это не тот игумен Сергий. Может, они не привели приговор в исполнение. Вы в тюрьме были?
- Тот это, - сказал монах. - Тот. Игумен Сергий... Господи, спаси и помилуй душу его голубиную!
Он остался в нашем батальоне. Когда кто-то из офицеров спросил, почему..., отец Исидор хмыкал в свою сивую бороду:
- Больно хор у вас батальонный хорош!
Это была отговорка. Не было у нас хора. Тогда, в монастырской церков ке, так пели лишь однажды. Навеяло что-то, видать. Были, конечно, чистые голоса. Был бас ездового Елисеева, глубокий, нутрянной, так, поди, сам Шаляпин не пел. Были чистые и глубокие баритоны, хотя бы у того же Сабельникова или казака Гребнева. Однако сказать, что создали мы хор и теперь ездим по всему Югу, поем перед публикой, нет, этого никак не было.
Через неделю, отдохнув, оставили мы Харьков. Новый приказ - дальше на север! На Белгород, на Курск. Сопротивление Красных росло. Мы не видели всей картины фронта, но по тому, как многочисленны и хорошо вооружены их полки и дивизии, мы понимали, что против нас послана могучая сила.
Отец Исидор делил с нами все тяготы похода. Оказался незаменимым в лазарете. Делал самую тяжелую работу, все время с ранеными, с калечными. Подоткнет ряску под ремешок сыромятный и за дело. Раненым тряпки стирает, перевязки меняет, из-под лежачих вычищает, а то при умирающем сидит, руки на холодеющий об возложа, молитву читает. И просветляется лик у бородатого и нелюдимого Федосова.
А как бой, так Исидор между нами, в ротах. Вроде как с санитарами пришел. Но вижу я, воинственно задирается его сивая борода при звуках ружейного огня и взрывах бомб, распрямляются плечи, правой рукой крестом осеняет, левой словно что-то ищет.
Под деревней Ивлинкой третья рота рассыпалась цепью, повела наступление на позиции Красных. Те огрызаются, выбивают наших одного за другим. И упал, как подкошенный, прапорщик Тихонов, из шахтеров-рабочих. А рядом оказался наш монах. Не сгибаясь, в полный рост, подошел к павшему офицеру. Наклонился к нему, перекрестил, видать, отходящего в мир иной. Вдруг в левой руке у него оказалась винтовка Тихонова. Поднялся, опять же в полный рост, и зашагал вперед.
Тут уж офицеры поднялись за ним. Бросились в атаку. Смели Красных, гнали их потом через речушку, через луг, аж до подлеска, не меньше трех верст гнали. Потом, помню, идет мне навстречу монах, винтовка прикладом вверх на плече. За ствол рукой держит. Лицо помолоделое. Глаза блестят.
- А што, осподин штаб-капитан, можеть мне ратником к вам записать- ся?..
То ли в шутку, то ли на самом большом серьезе.
Но один урок нам всем неожиданно был дан. В тот же день Красные попытались отнять у нас Ивлинку. Батальон ответил таким яростным огнем, что на поле осталось не меньше сотни трупов и раненых. Дальше началась привычная для нас потеха.
- Ставлю четверть самогона, что с одного выстрела утихомирю вон того живца, в желтых крагах! - объявил Кугушев, очень меткий стрелок.
- Да он зарылся в землю, штабс-капитан. Потеряете вы свою четверть!
- Принимаете пари, поручик?
- Если вам не хочется выпить, то чего ж? Ставлю против вашей четверти десять “колокольчиков”. Извините, больше у меня нету...
Пауза. Выстрел. Ругательство Кугушева.
- Каналья! Это не его желтые краги были.
Второй выстрел.
Красный армеец дернулся и затих.
- Но четверть с меня, - объявил Кугушев.
Очевидно, Красные прознали, кто им набил задницу под Ивлинкой. Да, это мы, Офицерский батальон. Потому что они даже санитаров не высылали. Их раненые были обречены.
Мы стреляли и приговаривали, что “и еще один живец не жилец!”, как вдруг откуда-то возник монах Исидор. Присмотрелся к нашей забаве, да как закричит:
- Вы што же творите, оспода офицеры? А Боженька на вас смотрит оттудова, это как? Вы чего ж душу свою за “колокольчики” - сатане?
Офицеры остановились. Смотрят на монаха. Все уже знают, истинный воин он, этот Исидор. Смерти не боится, штыковой бой для него - самый правильный, пульками только небушко дырявить, говорит, а штыком славу добывать!
Пытались как-то объяснить ему. Что есть Красные. Когда они нас берут в плен, это хуже всякого адского пламени. Отрубают руки, как Саше Волховскому и еще двум юнкерам, жгут живьем на кострах, как того казака, что поехал навестить родню, а то фуражку гвоздем прибивают к голове. Это как, отче?
- Так то нечисть большевицкая, - возвышал голос монах. - Вы же - Русское воинство, офицеры, коза вас задери, или кто?
И так яростно затряс бородой, так горячо уставился офицерам в лица, что потупились они. И я опустил глаза долу. Прав был отец Исидор. Началось это с гибели Дашеньки, княжны нашей светлой. Обезумели мы от потери этой. А потом жестокие и безпрестанные бои, кровь, раны, смерть, тифозные вагоны, холод, нищенское бытие наше, к которому оказалось так легко привыкнуть. Мир перевернулся. Что есть жалость и милосердие, прощение и милость, совсем стали забывать... И нужно было в батальоне появиться этому монаху, чтобы безумие наше остановить...
- Простите, отец Исидор, - сказал я за всех. - Сейчас пошлем туда своих санитаров, кого сможем, перевяжем, в наш лазарет отнесем...

Спустя пять дней снова тяжелейший бой. Красные перешли в контр-атаку, сбили наших с паромной переправы, сожгли паром, смяли нашу вторую роту, уже на той стороне Сейма, прижали ее к реке и пустили кавалерию.
- Классическая схема, - определил наш подполковник. - Отсекли передовую часть, используя водную преграду.
Присутствия духа он н терял никогда. Прищурясь серым глазом, оценивал ситуацию.
Наши две роты, первая и третья, одна батарея и обе пулеметные команды оставались на этом берегу. Еще одна батарея была на подходе. Подполковник Волховской отдал приказ конным разведчикам перейти реку ниже по течению, обойти бой пойменным лугом. Штабс-капитан Соловьев расставив свои гаубицы, начал забрасывать снарядами пространство между ротой Видемана и Красными. Это на какое-то время приостановило разгром. Откатилась Красная кавалерия. Но мы со своих позиций на косогоре видели, как спешат новые силы Красных к реке.
Подполковник Волховской отнял трубу от глаза.
- Не меньше батальона пехоты, да еще конница собирается за лесом.
Положение создалось тяжкое. Еще час-другой, и мы увидим, как Красные добивают нашу вторую роту. Сотню Крестовского также размечут. Дай Бог, если башибузуки смогут, хотя бы с потерями, уйти назад на конях вплавь по реке.
- Ребятушек выручать надоть, - опять возник словно бы ниоткуда монах Исидор. - Никак невозможно, чтобы их там поубивали! ...
Адъютант подполковника за щеку схватился, как от зубной боли. Здесь-то тебя и не хватало нам! Поучи, поучи, монах, как бой вести.
- Знаю, старик, все знаю, - отрывисто ответил Василий Сергеевич. - Как их назад вытащить?
Монах даже словно бы удивился.
- Так ваш-высок-блародие, пушками вражью силу придержи, а конники пущай пехоту берут, винтовки и прочую оружию в руках, сами за хвосты... Всякая лошаденка двух-трех солдатиков перетянеть...
Бывает же такое, что в самый тяжелый момент решение прямо здесь, перед тобой. Но не видишь его.
- Сщас я им приказ доставлю!
И пока подполковник Волховской раздумывал, монах уже свои башмаки сбросил, портки из-под рясы скинул, сам как был, прямо в рясе, в воду вошел. Через минуту саженками водную гладь мерял, бородой русалок пугал.
Просветлел Василий Сергеевич лицом.
- Ах ты же, святый отче! Вот что значит солдат старой закалки!
И тут же к Соловьеву, с объяснением задачи. Бить по тому берегу, пока есть снаряды. Бить по Красной силе безпрестанно. Второй батарее, состоявшей из двух трехдюймовых пушек, что подходила, не останавливаясь, свернуть и выйти на берег ниже, подкрепить своим огнем переправу.
Я уже солдатам и офицерам приказ отдаю: развести четыре дымных костра, два рядом, два в отдалении. Это у нас с Викой собственный телеграф такой. Один дымный костер: ищем связи с разведкой. Два дымных костра - атака. Три дыма рядом - не ввязываясь в бой, назад, в расположение батальона. Четыре костра, два отдельно от двух других - к ближней позиции. Ближайшая позиция - рота Видемана. Только заметит ли, а если заметит, то поймет ли он?
Красные стали выдвигаться на боевой рубеж. Действовали умело. Это были свежие части, командирами у них - бывшие офицеры. Мы всегда сразу определяем, кто против нас стоит или идет. Большинство Красных командиров из бывших унтеров, прапорщиков, вахмистров, а то и рядовых, но кто покрикливей. Этих бить что быку хвостом мух гонять. Но попадался противник и другого склада. Наши же капитаны, ротмист- ры, полковники. С хорошим военным образованием, с Академией за плечами, с опытом Великой войны. А если такой еще поставил на карьеру у Красных, то вообще держись! ...
Так и в этом случае, на Сейме, против нас вышел именно такой командир. Тактический маневр, выдвижение и размещение пулеметных гнезд и точек, концентрация сил, пристрелка орудий - все как по учебникам.
Пушечные выстрелы с той стороны. Один снаряд в песчаный берег попал. Другой разорвался в кустах.

Бородатый монах посреди реки. Плывет себе, руками волну загребает.
Четыре костра с нашей стороны подняли столбы дыма к небу. Подполковник Василий Сергеевич не отрывал глаза от трубы. Словно про себя проговаривал, что он видит:
- Полевая артиллерия у них... Иван Аристархович, запроси наших глядачей, что по их сведениям имеют Красные?
Я к телефону. Наблюдатели сразу же доложили, что это батарея трехдюймовых орудий. Замечено пока только три орудия.

А монах Исидор уже до того берега доплывает. Экий ловкий!

- Никак русалки его со дна поддержали, - говорит фейерверкер Чусовских, словно угадывая мои мысли. - Они ж, сила необоротная, иной раз такие фортеля выкидывают!
Василий Сергеевич дальше картину описывает:
- Вижу наших башибузуков. Движутся к роте Видемана. На рысях...
Значит, костры заметили. Значит, все принято, как нужно.
С Красной стороны артиллерийская стрельба усиливается. Новые разрывы. Наверное, тоже увидели Вику с его охотниками.
- Начинайте, штабс-капитан! - отдал приказ и Василий Сергеевич, обращаясь к нашему главному бомбардиру.
Соловьев - распоряжение по батарее. Номера при орудиях как колесики в часовом механизме. Каждый переместился, прокружился, сделал, что он должен. Замки открыты, снаряды досланы, замки закрыты, наводящие глаз к панораме: “Готово!” Застыли все.
- Огонь!
Дернули номера за шнуры.
Гаубицы ахнули, аж уши заложило. Через несколько мгновений на той стороне земля дыбом встала. Жуткое зрелище!
И началось. Красные поднялись в атаку. Их пулеметы стрекочут. Их пушки палят. Их кавалерия надвигается тучей. Их густые цепи охватыва ют роту Видемана справа и слева. А с нашей стороны - гаубицы выпускают снаряд за снарядом. Кружатся, бегают, как колесики часов, номера. Подносящий, заряжающий, замковый, наводящий. Готово! Выстрел: бам! Еще выстрел: бам! Старший офицер орудия. Младший офицер. Прицел тот же! Замковый, наводящий. Готово! Бам-бам! Выстрел за выстрелом. Новые снаряды. Огонь! Огонь! И штабс-капитан Соловьев корректирует:
- Картечь! Трубка двенадцать, прицел двенадцать. По кавалерии справа. Четыре снаряда! Беглый огонь!
Бам-бам-бам-бам!
Подпрыгивают и откатываются гаубицы. Грохот в ушах стоит. Замковые открывают замки, выскакивают дымящиеся стреляные гильзы. Подносящие спешат к снарядным лоткам.
- Первое орудие, оставить на картечь! Прицел прежний. Беглым по два снаряда! Огонь!
Тут же к Фролову:
- Второе орудие. Перенос на артиллерию противника. Фугасами!
Пока первая гаубица добивает Красную лаву, вторая выбирает прицел по вражеским огневым точкам. Бам-бам!
А тем временем офицеры второй роты вместе с башибузуками Вики Крестовского входят в воду. Им, конечно, пришлось побросать пулеметы. Но пулеметы дело наживное. Сегодня оставим Красным парочку, завтра у Красных же дюжину заберем, да с полным огнезапасом. Главное, выбраться из этой ловушки. Нам каждый чин батальона дороже любых пулеметов...
Переправляющихся сносит несколько течением вниз. Красные либо увидели, как выскользает из их удавки наша рота, либо догадались, что не кушать им сегодня свежих баранок... Их конники, до ста сабель, мчатся вдоль реки, туда, где был глубокий брод. Удивительно сработало опять предвидение нашего Василия Сергеевича! Едва их кавалерия достигла места переправы, как с нашей стороны жахнула по ним вторая батарея, наши трехдюймовки. Начали так дубасить, что Красные отхлынули вглубь, кто-то потерял лошадь, кто-то отдал жизненку свою. Как верно говорил наш отец Исидор: "за Комиссаров с их Красными тряпками"...
Через четверть часа офицеры второй роты выбредают на песок. Башибузуки тут же уносятся на своих конях вглубь. Наши пулеметы посылают очередь за очередью на другой берег. Бодро такают “Максимы”, прикрывая последних.
Красные залегли на берегу, у сожженного парома. Бьют из винтовок. Кого-то зацепили. Штабс-капитан Соловьев, не дожидаясь приказа, переносит огонь на берег.
- Прямой наводкой. По три патрона. Беглый огонь!
Мы сбиваем Красных с того берега. Они трюхают под прикрытие кустов и лощины. Там скрываются и больше не кажут носа.
Бой окончен. Мы снова выжили и значит, снова победили.
Ребята второй роты возбуждены. Из обоза им доставляют сменную одежду. Они похохатывают, встряхивают мокрыми волосами, растираю- тся полами старых шинелей. Делятся забористыми словечками в адрес красных. Перебрасываются шуточками. А как вы хотели? Едва из цепких лап смертушки выбрались. Потери не велики, всего четверо убитыми. А раненые - это не потеря, это жизнь!
Подполковник Волховской ходит между офицерами и нижними чинами. Всматривается в тех, кто бежит от реки. Вот уже последний, в белых подштанниках, но с винтовкой наперевес, догоняет своих.
- Где же отец Исидор? - тревожно спрашивает подполковник у взводного Лунина.
- Так с нами был...
Василий Сергеевич всматривается в солдат и офицеров. Ходит потерян но от группки до группки. Он еще сам себе не верит. Я уже знаю все... Подхожу к нему.
- Василий Сергеевич, второй номер пулемета прапорщик Козинский сообщил, что отец Исидор...
- Молчи, Иван Аристархович, молчи! - вдруг с такой болью.
Все вокруг поворачивают головы.
Я замолкаю.
Тризну по отцу Исидору мы справляли той же ночью, у леса, на выкошенной опушке. Соседнюю деревеньку заняли корниловцы, крепко потрепанные в последних боях. Мы не стали их тревожить и стеснять, разместились под открытым небом.
Ночь была теплая. Мы натащили сена из копешек, разожгли костры, наши добытчики привезли двух кабанчиков и коровью тушу. Разделали и изжарили мясо. Разлили водку по кружкам и ковшичкам. Пили, ели, поминали нашего славного Монаха-Воина. Последнего из той, старой, настоящей, прекрасной Руси. Той самой, где было принято в Бога верить глубоко и искренне, дышать вольно и полной грудью, а жизнь свою, не жалеючи, отдавать за други своя.

Потом пели хором:
“Благослови, душе моя, Господа...”
На всю жизнь запомнил: ночь, костры, водка сладкая, черный лес вокруг, небо над нами звездное, звезды яркие-преяркие. И голоса, возносящие молитву к тем звездам.

Нью-Йорк, 1968 год
ГРАФ ОРЛОВ

ЖИТИЕ ПРЕП. ПАИСИЯ ВЕЛИКОГО О КОВАРНОМ ЕВРЕЕ И О РАСКРЕСТИВШЕМСЯ ИНОКЕ



Къ преподобному Паисію пришелъ однажды одинъ братъ, желавшій его видѣть, и засталъ его спящимъ, у главы же его онъ увидѣлъ стоящимъ Ангела-хранителя, на видъ — весьма прекраснаго, и, удивившись, сказалъ: поистинѣ хранитъ Богъ любящихъ Его! братъ не дерзнулъ приступить къ спящему Отцу, такъ какъ боялся присутствія Ангела и, возблагодаривъ Бога, ушелъ, получивъ великую пользу отъ того, что сподобился у Преподобнаго видѣть Ангела Божія.
Одинъ изъ учениковъ святаго Паисія, повинуясь его приказанію, отправи лся въ Египетъ, чтобы продать свое рукодѣліе; на пути онъ случайно встрѣтилъ нѣкоего еврея, шедшаго тоже въ Египетъ, и пошелъ съ нимъ вмѣстѣ. Дорогою еврей, увидѣвъ простоту его, началъ изливать сквернымъ своимъ языкомъ ядъ, который имѣлъ въ сердцѣ своемъ отъ душетлѣннаго змѣя, и сказалъ, между прочимъ, иноку:
— «О, возлюбленный! почему вы такъ вѣрите въ простаго, распятаго Человѣка, когда Онъ вовсе и не былъ ожидаемымъ Мессіей? Другой долженъ придти, но не Онъ».
Послѣ того, какъ еврей наговорилъ ему много и другихъ лукавыхъ и душевредныхъ словъ, инокъ, по своей умственной слабости и простотѣ сердечной, былъ обольщенъ евреемъ: онъ внималъ словамъ его, какъ истинѣ, и даже разъ промолвилъ:
— «Можетъ быть и правда то, что ты говоришь»...
О, прельщеніе и неожиданная напасть! ибо сей инокъ (увы мнѣ!) тотчасъ же ЛИШИЛСЯ БЛАГОДАТИ крещенія, какъ о томъ будетъ сказано ниже.
Когда онъ возвратился въ пустыню и пришелъ къ преподобному Паисію, старецъ для него сталъ какъ бы неприступнымъ: онъ не только не хотѣлъ глядѣть на ученика своего, но всюду отвращался отъ него и не отвѣчалъ ему ни одного слова. И долго такъ отецъ уклонялся отъ ученика своего, а сей послѣдній сильно скорбѣлъ объ этомъ и болѣлъ сердцемъ, не зная за собою никакой вины или прегрѣшенія предъ святымъ Паисіемъ. Наконецъ, улучивъ удобное время, инокъ пришелъ къ преподобному и, припавъ къ ногамъ его, сказалъ:
— «Почему, отче, ты отвращаешь отъ меня честное лицо свое и презирае- шь меня, окаяннаго ученика своего? и чего ты прежде никогда не имѣлъ обыкновенія дѣлать, — то нынѣ являешь по отношенію ко мнѣ, отвращаясь отъ меня, какъ бы отъ какого-то мерзкаго человѣка».
Старецъ на это сказалъ ему:
— «Кто ты, человѣкъ? я тебя не знаю».
Инокъ отвѣтилъ:
— «Отче, что ты увидалъ во мнѣ страннаго, что не узнаешь меня! не я ли ученикъ твой?» — и при этомъ назвалъ свое имя.
Старецъ же сказалъ ему:
— «Этотъ ученикъ мой былъ христіаниномъ и имѣлъ на себѣ благодать крещенія, а ты не таковъ; но если ты дѣйствительно тотъ ученикъ мой, то поистинѣ благодать крещенія отъ тебя ОТШЛА и образъ христіанина — ОТНЯТЪ. Итакъ, скажи, что случилось съ тобой? и повѣдай о приключив- шемся съ тобою искушеніи, и какой душепагубный ядъ ты принялъ на пути своемъ?»
— «Прости меня, отче, — сказалъ на это инокъ, — я ничего не дѣлалъ».
Святый же сказалъ:
— «Отойди отъ меня подальше вмѣстѣ со всѣми отрекшимися отъ Господа, — я не хочу съ тобою бесѣдовать; ибо если бы ты былъ Ученикомъ моимъ, какимъ былъ прежде, то я и видѣлъ бы тебя такимъ, какимъ ты былъ прежде»...
Тогда инокъ, воздыхая, сталъ проливать умильныя слезы, говоря:
— «Я и есть тотъ твой ученикъ, а не другой кто-нибудь, и не знаю, что я сдѣлалъ дурнаго».
Великій Паисій послѣ этого спросилъ его:
— «Съ кѣмъ ты бесѣдовалъ на пути?»
— «Съ евреемъ, — отвѣтилъ инокъ, — и ни съ кѣмъ инымъ».
Тогда святый сказалъ ему:
— «Что тебѣ товорилъ еврей и что ты отвѣчалъ ему?»
Ученикъ святаго на это сказалъ:
— «Еврей ничего мнѣ другого не говорилъ, какъ только сказалъ, что Христосъ, Которому вы кланяетесь, не есть истинный Христосъ, что Спаситель еще только долженъ придти въ міръ; я же на это сказалъ ему: — можетъ быть и вѣрно то, что ты говоришь».
Тогда Старецъ воскликнулъ:
— «О, окаянный! что можетъ быть хуже и сквернѣе сего слова, которымъ ты ОТВЕРГСЯ Христа и Его божественнаго крещенія? теперь иди и оплакивай себя, какъ хочешь, ибо нѣтъ тебѣ мѣста со мною, но твое имя написано СЪ ОТВЕРГШИМИСЯ ХРИСТА, — съ ними ты и пріимешь судъ и муки».
Послѣ сихъ словъ Старца ученикъ его, воздохнувъ и заплакавъ, возвелъ свои очи на небо и съ мольбою возопилъ къ Преподобному:
— «Отче, помилуй меня, окаяннаго, и дай миръ душѣ моей! Лишившись по неосторожности божественнаго просвѣщенія и сдѣлавшись для лукавыхъ бѣсовъ всселіемъ и радованіемъ, — я не знаю, что мнѣ теперь дѣлать; но я прибѣгаю къ Богу и къ твоимъ святымъ молитвамъ, — не презри меня окаяннаго и умоли обо мнѣ Владыку Христа, — да возвратитъ Онъ мнѣ снова Свое милосердіе!»
Когда онъ такъ молился, — умилостивляя старца болѣе слезами, нежели словами, святый умилился, смотря на него, и сказалъ ему:
— «Потерпи, чадо, — намъ теперь должно умолять о тебѣ щедроты человѣколюбиваго Бога».
Сказавъ это, преподобный затворился на молитву и сталъ просить Господа, да проститъ Онъ грѣхъ ученику его, который согрѣшилъ предъ Нимъ по неосторожности и безхитростному невниманію. И Господь, никогда не презирающій, но всегда исполняющій молитвы Угодника Своего, преклонился на милость и простилъ согрѣшившаго; знаменіемъ же прощенія было слѣдующее Видѣніе: преподобный узрѣлъ благодать Духа Святаго, возвратившуюся въ видѣ голубя къ Ученику тому и вошедшую въ уста его, и при этомъ увидѣлъ и злаго духа, вышедшаго изъ согрѣшившаго инока въ видѣ темнаго дыма, и разлившагося по воздуху.
Увидѣвъ это, преподобный увѣровалъ, что Господь даровалъ прощеніе брату тому и, обратившись къ нему, сказалъ:
— «О, чадо, воздай вмѣстѣ со мною славу и благодареніе Христу Богу, ибо нечистый хульный духъ вышелъ изъ тебя, вмѣсто же него въ тебя вошелъ Духъ Святый, вернувшій тебѣ благодать крещенія; и такъ, теперь соблюдай себя, чтобы, по лѣности и неосторожности, снова не впасть во вражія сѣти, и, согрѣшивъ, не наслѣдовать огня геенскаго».
ГРАФ ОРЛОВ

МОНАХ ИСИДОР РАССКАЗЫ ШТАбс КАПИТАНА БАБКИНА Часть 1



+ + +
Начало июня 1919-го. Был отдан приказ: “На Москву!” Как возрадовались наши сердца. Вся Доброармия только и жила этим приказом. Ждали его. Ой, да постреляем, господа! Матушку-Россию от этой большевицкой нечисти избавим!
Наш батальон не встречал препятствий почти до самого Харькова. Шли походным порядком. Где железной дорогой покрывали по двести верст, где на телегах катили. Если и встречались небольшие Красные заслоны, то башибузуки Вики Крестовского сметали их до подхода рот...
Но под Ч-вым вдруг остановка. Здесь Красные сосредоточили значите- льные силы. Встретили нас залпами трех или четырех орудий, треском десятка пулеметов. Мы не могли даже приблизиться к деревянному мосту через Северный Донец. Потеряли лошадь и двух юнкеров ранеными. Быстро отошли.
- Иван Аристархович, - посмотрев в свою Цейссовскую трубу, сказал мне подполковник Волховской, - нужно послать роту в обход моста. Передай Видеману вести его роту туда. Да пусть маневр сделает очевидным.
Я нацарапал приказ на клочке бумаги, запечатал, послал ординарца к капитану Видеману. Тем временем наш главный бомбардир Соловьев подкатил свои гаубицы, рассредоточил их за лесочком, загнал наблюда- телей на деревья. Через час доложил:
- Могу начинать обстрел!
Василий Сергеевич кивнул: начинайте.
Сорока-восьмилинейные гаубицы штуки мощные. Первыми же снарядами они накрыли три пулемета на той стороне. Получите-ка подарки на крестины-именины! Разметали наши фугасы огневые точки противника. Я наблюдал в свой трофейный Цейсс, как улепетывают Красные с берега. Подхватили свои пушки на передки и давай чесодрала. Лошаденки у них слабосильные, сами они мелкие, орудия подталкивают, бросают, опять толкают...
Соловьев еще бомбанул тремя-четырьмя снарядами. Красные пулемет- чики, от греха подальше, покатили свои пулеметы. Пехота их побежала вразнобой. Сразу было понятно куда. На зеленых холмах, за чистой, кучерявой дубровой, раскинулся старый Монастырь. Не то, чтобы большой, всего на две церковки да с колоколенкой. Однако стены вокруг монастыря были, поди, еще времен Царя Ивана Грозного. Пузатые, выпуклые, с крохотными окошками-бойницами, они могли выдержать, казалось, любой снаряд нашей батареи. Вот туда, за стены монастырька и бежали Красные. Бога, вишь-ко, вспомнили, хамса безголовая.
Нашему штабс-капитану Соловьеву эти сомнения не в привычку. Он переменил прицел, сделал два пристрелочных выстрела. Оба попали под стену. Я неоднократно видел его за работой. Знал, что теперь он еще раз выверяет свои расчеты, помусолив химический карандашик. Через некоторое время он доложил в телефон:
- Готовы!
Василий Сергеевич наклонил свой сивый бобрик. Уже отмахнул было рукой. Но тут вдруг снизу, от подножья холма до нас донесся крик:
- Вы что ж, ироды, творите, а? Вы по Храму Божьему из пушек наладили- сь?
Крик был старческий, но такой сердитый, что подполковник Волховской задержал руку. Мы глянули вниз. К нам, отталкивая стрелков, мимо кустов ракитника, между пулеметных тачанок, поднимался монах. Ряска выцветшая, скуфийка пришлепнутая, белые волоса развеваются.
- Мало нам большевики, сатанинское племя, изломали все. Теперь вы, ХРЕНОВЫ Освободители...
Монах задыхался, поднимаясь к нам. Наконец, мы могли рассмотреть его личность. Был он явно с южной кровью, лет за шестьдесят. Скуластый, борода сивая, длинная, от бега подмышку ему сбилась, глаза черные, возмущенные, брови вразлет. А ругался-то как! Так самый отчаянный башибузук у нас не выражался...
- Совсем тронулись, оспода хорошие? Аль моча в башку стукнула?...
- Эгей, отче, охолонись! - усмехнулся адъютант Василий Сергеевича, офицер насмешливый и нагловатый. - А не то придет тебе фитюк!
- Хто тут начальник? - даже не посмотрел в его сторону монах. - Хто всем этим ОХРЕНЕЛЫМ воинством командует?
Василий Сергеевич усмехнулся, качнул головой.
- Я - подполковник Волховской. Я командую здесь. Чем могу быть полезен?
Монах посмотрел на нашего батальонного.
- Да рази ж это дело, ваш-высок-блародие? Вас мать крестила где? В церковке, небось? А вы по церкви из пушек... По материну-ту крещению...
- Ты вот что, старик, - нахмурился подполковник. - Ты мне жития святых не читай. Не время! Ты вон загодя нас встречать прибежал, знал, что большевики в твоем Монастыре защиту будут искать...
- Знал. Конечно, знал, осподин подполковник! Ажно взопрел весь, пока до вас добирался. Ну рази ж можно без ума-умишка рушить красоту такую? Энтот монастырь ишо татарве отлуп давал... В нем по пути из Царь-града в тыща пятьсот осемдесят осьмом году сам Патриарх Еремия остановку...
Телефонист подал трубку подполковнику:
- Артиллеристы требуют подтверждения на огонь!
Василий Сергеевич взял трубку, приложил к уху.
- Погоди, Володя. Прицел не сбивай, но погоди...
Потом повернулся к монаху. Четко вопросил:
- Где служил, отче?
- В Апшеронском пехотном Его Императорского Высочества Великого князя Георгия Михайловича полку, ваш-высок-блародие, - ответил тот вдруг совершенно по-военному. - Под Геок-Тепе бился, имею медаль за штурм.
- А раз так, то не надо тебе объяснять, что такое наступление и разруше- ние вражеских фортификационных сооружений?
- Так... ваш-высок... Так... - несколько смутился монах, но тут же голосом окреп: - Господи праведный, но за что же? Красная возгля за колоколен- ку защепилась - уже фортификация... Колоколенка-то тут при чем?
- Все, довольно разговоров, - отмахнулся Волховской и в трубку: - Соловьев! Начи...
- Обождите, ваш-высок-блародие! Христом Богом прошу, не стреляйте! Знаю ход тайный, под землей рытый...
Через два часа все было кончено. Ребята под началом Алеши Беме проникли внутрь Монастыря. Рота Видемана отвлекла Красных, пошла чуть не по берегу, едва прячась. Красные сосредоточили весь огонь по ним на этом берегу Донца.
Вика Крестовский тем временем переправился севернее через брод. Мы же с двумя ротами сделали скрытый маневр, на что всегда был горазд Василий Сергеевич, овражками вышли почти под самый мост, выждали в густых кустах. Как началась пальба в самом монастыре, мы в атаку: заставу Красную с моста сбили. В лоб пошли на стены. Бежали без криков, без “ура!”. Просто бежали, что было мочи. Старались под стены подскочить да ворота гранатой разворошить.
В это время Вика налетел с северной стороны, там и стены-то были уже полузавалены. Они на своих скакунах через стены, как на манеже, стали перепрыгивать. И тут же в посвист, в удаль, в сабли-пики взяли противника.
Поняли большевики, что песенка их спета. Побежали, кто куда... Выскочили из-за ограды монастырской, перед ними поле чистое, зеленя уже поднялись, но попрятаться в них было невозможно. Так дурни по полю и драпанули. Наш бомбардир Соловьев будто того и дожидался. Низкой, убийственной шрапнелью их накрыл. Тоже душеньку потешил. А не бегай, Красная вошь, из-под ногтя!
В том бою наши потери были совсем незначительные. К тем раненым юнкерам еще двое офицеров и один солдат добавились. А убитыми никого! Зато взяли у Красных четыре пулемета, взяли две пушки без замков - успели утопить в реке, паршивцы такие. Взяли много имущества военного разного, от полевых телефонов до копченых колбас и спирта в железной бочке. К тому же пленными разжились. Красные армейцы все оказались мобилизованными из-под Рязани да Калуги.
- Что, вояки зассанные? - громко обратился к ним тот же монах. - Навоевались за едрену большевицкую власть? Землю хрестьянам, мир народам... Много она вам земли дала? Надо же быть такими олухами!..
Дивились пленные его речам, но молчали. Оказывается, пока занимали Ч-в, разграбили весь монастырек, а самого отца Исидора в холодной держали. Только он из холодной сбежал. Теперь возвращал им око за око.
- Олухи стоеросовые! Люди за Россию жизни отдают, а вы - за что? За Комиссаров с ихими красными тряпками? Чтобы ИМ ЖИРНО ЖИЛОСЬ? Тьфу, болваны!
Один Красный армеец, крепкий молодой мужик, не вытерпел:
- Ты чего это ругаешься-то? Вроде бы в сане, а как помоями обливаешь!
- По кадке и помои! И больше волью, - не замедлил с ответом монах Исидор. - Не был бы ты таким дурнем, штаны не обосцял бы от страха сейчас!
У нашему удивлению, ругань монаха подействовала на пленных лучше, чем любое увещевание. Стали друг над другом подтрунивать... А и вправду, штанам теперь посохнуть бы, а то неловко так-то.
К вечеру начали записываться в наш батальон. Их отделенные да взводные дали сведения, что наступление наше повергло Красных в полную анархию. Дивизии распадаются, полки разбегаются. Комиссары прячутся, командиры дезертируют, солдатики стрелять не хотят...
В общем, стоял против нас полк имени товарища Карла какого-то, не Маркса, это точно, я их переспрашивал, не то Либнихта, не то Милбихта. Вот и не стало полка, благодаря подсказке монаха. А наш батальон получил сто двенадцать штыков!
Три дня мы отдыхали в этом монастыре. Монах Исидор последним насельником в нем оставался. Рассказывал, что и до войны было братии негусто. Пять-шесть монахов, да иноков сколько-то, да прислуживающих. Кормились землей, с огородов. Медком баловались, рыбальством занимались. Еще корзины плели. Само собой, что Богу молились. А после войны - сначала их двое было, монахов-то, Исидор да игумен Сергий. Потом красные игумена Сергия увезли. Остался он один, Исидор.
- Слыхал, осподин штаб-капитан, упрятали мово отца Сергия в казематы большевицкие, - громко жаловался он мне. - Есть-пить не дают, голодом морят, вот же отродье!
У местных нашли подтверждение, что, скорее всего, игумена Сергия забрали в харьковскую ЧеКу. До Харькова было еще сто двадцать верст. Тут и конным налетом не вырвешь душеньку из узилища. Силенок не хватит.
- А пойду-ка я с вами, осподин подполковник! - вдруг он объявил к ночи ближе. - Вы ж на Харьков? Мне по пути. Должно мне мово батюшку Сергия выручать...
Мы думали, блажит монах. Тем более, что оказался он хозяйственным. Даже после Красного грабежа откуда-то добывал и муки пять мешков, и буженины почти сто фунтов, и масла коровьего, и квашеной капустки. На второй день прямо ни свет, ни заря, явился пред ясны очи подполковника Волховского:
- Ваше-высок-блародие, назначьте парнишек человек пять-шесть, хоть солдатушек, хоть офицериков... Я с ними рыбки наловлю, все ваше воинство накормлю!
Василий Сергеевич распорядился выделить из обоза десять человек. К полудню ездовой Чесноков подводу, полную рыбы, притарабанил. И голосом, полным изумления, прокаркал, что еще две таких же подводы будет, если не больше. Офицеры диву дались: неужто целых две подводы рыбы?
Зашкворчали сковороды, забулькала вода в котлах. Кашевары из рот заказы стали получать: кому вареной рыбки, кому жареной да со сметанкой, а кому - запечь с грибочками да под сыром. Последний заказ был сделан от артиллеристов. Эти всегда стараются чем-нибудь отличиться.
Под вечер вернулись рыбари. Не две, а три подводы, полные рыбы, привезли. Сам отец Исидор покрикивает на солдат да вольноперов из молодых: что делать с этой рыбой, куда девать ту, кто будет чистить, кому заниматься жаркой-паркой, а кому коптить рыбу впрок над колодами с угольями тлеющими.
Вечером в командирской келье, так мы с ходу прозвали монастырскую трапезную, от дубового стола рыбный пар: после жирнющей “архиерейс кой” ухи из аршинной чистой стерляди да сдобных подлещиков выплыли пудовые карпы, фаршированные гречей, а за ними судаки и щуки печеные, с чесночными приправами и с овощами, с хреном; потом вынесли карасей в сметане, на чудовищных размеров чугунных сковородах, а там сомиков и лещей копченых, отдающих янтарным масляным отблеском, стали раздавать просто в запас...
Про стальную бочку со спиртом помните? Конечно, Вика Крестовский со своими удальцами ее вмиг ополовинил. Но и в командирскую келью досталось кое-что. Мы со штабными да командирами тоже приложили- сь слегка. После славного дела, после пулевого посвиста да драки на смертушку, оно всегда душеньке отойти нужно. Подполковник Волховской сидит на дубовом же табурете, только трубочку покуривает, к спирту не притронулся, зато с монахом ведет душеспасительную беседу:
- Отпустил я, старик, сегодня по твоему наущению двух Красных командиров. А не должен был. Они же из наших, из офицеров, Государю присягали, знамя полковое целовали...
- Э-эх-х, батюшка Василий Сергеевич, а Кто-то нам сказал: не судите, да не судимы будете...
- Сам-то костерил пленных на чем свет стоит, - уличил его подполковник. - Я все слышал...
- Слаб человек, в грехах погряз. И я такой же, - безхитростно признается монах. - Видят глаза мои неправоту, рот всякие охальности сам собой изрыгает. Что поделать? Молюсь, молюсь, батюшко, а на другорядь опять за свое...
Признавшись в своем “грехе”, монах Исидор так сокрушенно мотает головой, что подполковник Волховской кладет руку ему на плечо.
- Ничего, ничего... Не убил же, не украл...
- Этого Господь пока заберег! - согласился монах. - Опять же для их добра и спасения. Мне-то что? Я миру кукиш кажу. Он мне что есть, что нет, энтот мир тленный. Но душу заблудшую всякой силой из погибели тянуть надо...
Задумался наш славный командир. Потом говорит:
- А что, отец Исидор, может, и впрямь тебе с нами?
- Премного благодарен буду, осподин подполковник! Нам и привыкать не натужиться, мы ж с самых закаспийских песков к трудностям приладились... Вы меня только до Харькова подтяните. У отца мово Сергия ноги больны, надобно подсобить ему... Там вы по своим воинским делам, хоть в Москву, хоть на Питер-стольный град, а мы с отцом Сергием уж назад, к нашей обители...
На третий день, в воскресение, в церкви монастырской отец иеромонах Исидор литургию служил. Весь батальон пришел. Соскучились солдаты и офицеры по истинному слову Божьему. Хорошо получилось. Собрался из чинов батальона приличный хор. Никогда в своей жизни не слышал такого хора. Одни мужские голоса. От густых и могучих басов до тоненьких, почти детских теноров-подголосков. Ни спевок, ни наладок, ни поставок не потребовалось. Как повели, аж слезы у многих на глазах. И это у наших офицеров! Так перед Господом, наверное, только поют! Были на литургии дюжины полторы местных баб с детишками. Те вовсе в голос кричали. А у меня, когда хор восторженно поднял: “Свят, свят, свят Господь Саваоф...” - мурашки по коже...
К вечеру приказ: утром выступаем. Сам видел, как отбил поясных двенадцать поклонов монастырьку отец Исидор, навесил большущий замок на ворота, отдал ключ звонарю, мужичонке подслеповатому, в сбитых опорках, в чуйке рваной, наказал хранить, пока они с игуменом не вернутся.
Пришелся монах Исидор батальону. Внес в нашу бивачную жизнь что-то такое, о чем мы уже и забывать стали. Вечером, натруженные походом, падаем по лежанкам, по соломенным тюфякам, а он тут как тут:
- Живы-здоровы, оспода офицеры? Туточки мазилку сварил, для мозолев крепко помогает. Ежели у кого натерто али волдырь какой!
И впрямь помогало. Ведал отец Исидор секреты трав и корешков, знал всякие молитовки, поди не очень канонические, но укрепляющие, а особенно полюбили его офицеры и юнкера за рассказы о старой службе. Как брал он крепость Геок-Тепе, как сардары пленным русским головы рубили и на пики насаживали, что ныне те же большевики творят, как полковник Извольский, попав в плен, бежал голый, как есть, закутавшись в едино одеяло из верблюжьей шерсти, и так шел ажно тыщу верст по пустыни, как отряд их на сто человек, с двумя пушками, громил пять тысяч туркмен, и стояли белым плотным рядом, ощетинившись штыками, на ревущую орду...
- Восемьдесят штыков против пяти тысяч конников?ї - восхищенно-недо верчиво тянул взводный Кулебякин. - Это ты, батюшко, загнул...
- А Господь наш на что? - отзывался тут же отец Исидор. - С верой скажешь горе: перейди, гора, с одного места на другое - и передвинется. А нам, православному воинству, под покровом Пресвятыя Богородицы, и говорить неча было: разогнали энтих абреков, яко горний ветер кизячный дым разгоняет!
С моим Матвеичем столковались они быстро. Очень зауважал Матвеича, когда заметил, как тот из сундучка своего достает старинное Евангелие, как торжественно садится под Образа и начинает читать. На третью же ночь, едва расположились в селе Белесково, пришел к моему Матвеичу, вместе читали, вместе молились.
В этом селе у нас казус вышел. Уже под вечер вошли мы с одной стороны села, не поинтересовавшись, куда подевалась наша разведка. Так и думали, что раз впереди тихо, никто не стреляет, значит, Вика Крестовский проскочил село. Позже пришлет кого-нибудь с донесением. И преспокойненько входим в село, топаем по главному порядку, выбираем на взгляд домишки, где нам встать.
А конная разведка наша в это время свернула чуток влево, ушла на две версты, по большаку попала на пивоваренный завод. Понятно, что заняли этот завод в стратегических целях, о чем батальону решили пока не сообщать. Была такая особенность у наших разведчиков. Им перинки, нам сенники. Им сливки, нам снятое молочко. Им ядрышки от орешков, нам скорлупки. Но война на то и свои законы полагает: кто смел, тот и съел.
Зато и Красные, видать, такие же недотепы. Нет, чтобы хоть разъезд вперед выслать. Нет, сами пехом-самоходом. Ни сном, ни духом, что мы в селе - идут себе с другой стороны, тоже колонной, нам навстречу.
Так и натолкнулись друг на друга. Двумя колоннами. Тут нам военное счастье не изменило. Впереди была пулеметная команда поручика Лепешинского. Глазастые оказались пулеметчики, сразу усмотрели Краснюков. Развернули свои коляски да шарабаны, и пока те очухивались, что это за часть в сумерках появилась, врезали по ним из трех пулеметов.
За пулеметной командой тянулась первая рота штабс-капитана Шишкова. Они прямо с подвод и в атаку: не хотели уступать ночлег Красным! А там и гаубицы штабс-капитана Соловьева выставили свои доводы. Быстро и слажено снялись с передков. Номера прокричали свою готовность. Как рявкнут посреди деревенской заспанности, да прямо по их основной колонне, позади, так и побежали Красные. Оставили нам большую часть обоза, патронные двуколки, два пулемета, до сотни винтовок. Да еще человек семьдесят в плен сдались. У нас только один легко раненый, прапорщик Ручкин. В строю остался.
Несмотря на успех боя, подполковник Волховской устроил разнос Вике. Вызвал через ординарца, и когда тот явился, уже в сильном стратегичес ком состоянии, обрушился на него:
- Вам что, капитан Крестовский, приказ командира - любовная записочка от институтки?
Обычно наш подполковник выдержан. Редко на кого голос поднимет. Но тут просто изничтожил Крестовского цуком и сарказмом. Мы, командиры рот да батарей, помалкиваем да в рукава попрыскиваем. Что помалкиваем, так потому как Вика один из самых уважаемых в Офицерском батальоне. А что попрыскиваем, так потому что бой-то за нами остался. В-третьих же, приказ командира - все-таки не любовная записочка...
- Вам, Крестовский, серьезное предупреждение. Повторится такое еще раз, отстраню от командования!
Вика вскинулся. Разведку в батальоне он создавал, собирал охотников, отбирал лучших из лучших, не всякий казак или кавалерист мог попасть к нему. Это тебе не Академия Генштаба. Протекции сановных дядюшек не помогут. У них в разведке особый быт и традиции. Они дышали одним вздохом, в бою друг за друга жизнь отдать - как крестом себя осенить. Держались все вместе, просто не подходи. Сам же Василий Сергеевич иной раз благодушно отмечал: пора вводить в обиход “орден Крестовского”!
Однако и батальонный наш был совершенно прав. Прокопошись Лепешинский, прожди Добровольцы шишковской роты у подвод, пока взводные сообразят что делать, замешкайся Соловьев с первыми выстрелами - так против нас, как сообщили пленные, тысячесильный полк шел. Он бы нас в порошок стер...
- Разрешите идти, господин подполковник? - только и обронил Крестовский.
Потом резко повернулся и вышел.
Как бы там ни было, а в эту ночь мы разместились в добротных домах селян. Завечерний бой их перепугал, не без этого, конечно. Однако и наша победа воодушевила. И потому доставали хозяйки съестное из погребов да из печей, стелили нам постели мягкие, да пуховые перины взбивали.
Мы же с Матвеичем в ту ночь разместились у дьяконессы-вдовы, женщины пожилой, одинокой. После миски наваристого украинского борща и ломтя свежего ситного мне ничего так не хотелось, как лечь в постель и заснуть. Но вдруг раздался стук в дверь. Хозяйка отворила, вошел наш монах Исидор, перекрестился на Образа, поприветствовал хозяйку, от борща отказался, зато мне сказал:
- Дозвольте, ваш-бла-родие, с вашим денщиком перетолковать.
Я их толковище из-за перегородки слышал. Точно два брата встретились после долгой разлуки. До глубокой ночи лилась их тихая беседа. Говорили о людях, которых я никогда не знал. О богомольях, куда кто ходил. Где лучше на Афоне остановиться и у какого монаха просить благословения. Какие цветы растут в Гефсиманском саду и какие сны посещают паломников под Мамврийским Дубом. О встречах на пути в Оптину Пустынь и Старцах ея. О Казанской Божьей Матери и кто исцелялся, прикоснувшись или даже только увидев Ея. Об юродивом Варфоломеюшке, что из камня “слезки жал”, да губернатору провозвестил, что будет он убит “бонбой”.
Губернатор тот приказал Варфоломеюшку оделить нарядом, во все новое одели юродивого, дали денег ему, в Церкви пели ему “многая лета”. Как губернатор из Церкви выходил, террорист бросил ему бомбу под ноги... И плакал губернатор слезами счастия.
- Рад отдать жизнь за Государя Императора, - говорил. - Варфоломеюшку не оставьте, заботой окружите...
О других случаях чудесных, кто каким стал свидетелем или слышал о том, говорили два старика. Об исцелениях, о мучениях и крепости в вере христианской в самых древнейших времен.
- А вот святой Мамант был приведен на допрос к игемону, - подхватывал монах. - Но исповедовал свою веру без страха, говоря: ни устами, ни делами, ни сердцем не отрекусь от Господа моего и Царя моего Иисуса Христа. Жестоким истязаниям подверг юношу игемон. Улыбался только святой Мамант, оставался невредим. Тогда приказал игемон бросить его в цирк, к диким зверям страшным. Но и звери не вредили ему, леопард облизывал пот с рук и чела его, мырлыча, аки кошка в избе. Устрашился игемон. Приказал избить до смерти святого. Стали побива- ть его камнями, и один идолопоклонник ударил Маманта трезубцем в самое чрево. Выпали внутренности Мученика. Тогда подхватил святой Мамант свои внутренности, возблагодарив Бога, что дал ему пасть за Него, и пошел за стены городские. Мучители же его, в ужасе от силы такой, не препятствовали ему. И пошел он в пещеру, где жил и Богу допрежь молился. И в пещере же предал Господу душу свою - с радостью... “Ах, Ты, Господи, слава Тебе в пецялех и скорбех наших...”
Странное дело, сон как рукой сняло. Не тревога, напротив - какое-то растворенное в воздухе спокойствие охватило меня.
Меняли друг друга старики в своей беседе. То один, то другой что-то рассказывал, но виделась мне наша судьба. Второй год бьемся, кровью истекаем, тиф косит, тает наш Офицерский Батальон, снова силой наполняется, опять тает, гибнут офицеры, гибнут юнкера, гибнут мальчики-гимназисты, гибнут молодые парни, рабочие с шахт, крестьянские дети. Но духом только крепнем, вот же какое чудо...
И может быть завтра буду сбит и я Красной пулей. Или разорвет меня снарядом из большевицкой шестидюймовки. Так что ж? Надо готовым быть.
Потянуло меня на письмо. Сел у подоконника, вздув семилинейную керосиновую лампу, начал свою беседу с Варенькой, моей ненаглядной.
Рассказал ей, что за окном теплая летняя ночь, квакают лягушки, сверчки стрекочут в темноте, а в соседнем закуте сидят двое, читают Евангелие, и чудится мне, что в эту самую минуту и она, душа моя, думает обо мне, чает нашей встречи, а может, тоже пишет мне...
На следующий день капитан Сергиевский проводил “смотр добру”, как он это называл. Бывших пленных красноармейцев муштровал, затем заставлял показывать, как они знают рукопашный бой. Встанет перед солдатом, сильное неуловимое тело словно на шарнирах так и ходит, так и ходит. Команда: “Комиссара – коли!”
Потом окрик: “Плохо! Повторить. Комиссара - коли!” Сам в роли Комиссара, неуловимым движением обходит выброшенный вперед штык. Промахнулся боец - получи оплеуху. И опять: “Комиссара – коли!”
И опять сыпались оплеухи новообращенным Добровольцам. Потом резкий окрик Сергиевского на весь двор:
- Я тебе опущу винтовку, обрубок!
Монах Исидор стоял возле меня. Ветерок развевал его бороду. Скуфейку свою он нашлепнул поглубже. Было видно, что учения солдат - его стихия. Он похмыкивал, покряхтывал, бубнил что-то, а то вдруг плечом поводил. Но всякий раз чувствовалось, что штыковой бой ему очень знаком. Когда же Добровольцы стали набегать группами на “противника”, на соломенные чучела, обтянутые старым тряпьем, он даже закричал, не выдержав:
- Удара нет, едрена вошь! Удар, удар должон быть! Пятеро против двадцати ударом беруть! ...
Сергиевский, жестко сверкнув глазами, посмотрел назад. Увидел, кто автор этой ремарки. Покрутил недовольно головой. В руках у него была деревянная палка. Ею он помахивал, норовя задеть Добровольца, если тот не успевал отклониться. Капитан еще раз оценивающе вглянул на то, как набегали солдаты на чучела. Закричал:
- Вам что, слово Отца святого не в урок? Единым порывом, единым ударом! Комиссаров – бей!
И вспотевшие, покрасневшие хлопцы снова и снова разбегались, били чучела штыками, уворачивались от оглобельки капитана Сергиевского, снова били чучело.
- Уже лучше! Так, молодцом, рядовой Редькин!
ГРАФ ОРЛОВ

Врачи и медицинские сестры в рентгеновском кабинете госпиталя № 5



Врачи и медицинские сестры в рентгеновском кабинете госпиталя № 5 Всероссийского земского союза по оказанию помощи больным и раненым воинам (Киевский губернский земский комитет). 1914-1916 гг.
ГРАФ ОРЛОВ

1 МАЯ – ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ (ШАБАШ ВЕДЬМ)



ЧТО ПРАЗДНУЕТ СТРАНА 1 МАЯ?

В Российской Империи Первое мая как день международной солидарности трудящихся впервые "отметили" в 1890 году в Варшаве проведением стачки 10 тыс. рабочих.

С 1897 года маёвки стали носить политический характер и сопровожда- лись массовыми демонстрациями. Первомайские выступления рабочих в 1901 году в Петербурге, Тбилиси, Гомеле, Харькове и др. городах впервые сопровождались лозунгами: «Долой самодержавие!», «Да здравствует республика!», столкновениями с войсками.

На первомайские стачки и демонстрации 1912—1914 годов выходило более 400 тыс. рабочих. В 1917 году, после Февральской переворота Первомай впервые отпраздновали открыто.

С приходом богоборческой власти большевиков "праздник" 1 мая сделали одним из главных государственных праздников.

Так что ж народ празднует?

ДЕМОНСТРАЦИЯ - ДВИЖЕНИЕ ДЕМОНОВ (демон и страция - движение)

Вальпу́ргиева ночь — с 30 апреля на 1 мая, по германскому народному поверью, служит ежегодным праздником ведьм, собирающихся в эту ночь вокруг своего повелителя, Сатаны, на высокой, недоступной горе Брокен, где они и справляют свой «шабаш».

"Каждая ведьма является на празднество вместе с своим любовником-чертом. Сам владыка демонских сил — Сатана, в обра­зе козла с чёрным человеческим лицом, важно и торжественно восседает на высо­ком стуле или на большом каменном столе посредине собрания. Все присутствую­щие на сходке заявляют перед ним свою покорность коленопреклонением и цело­ванием. Сатана с особенной благосклоннос тью обращается к одной ведьме, которая в кругу чародеек играет первенствующую роль и в которой нетрудно узнать их ко­ролеву (hexenkönigin). Слетаясь из разных стран и областей, нечистые духи и ведь­мы докладывают, что сделали они злого, и сговариваются на новые козни; когда са­тана недоволен чьими проделками, он наказует виновных ударами. Затем, при све­те факелов, возжженных от пламени, которое горит между рогами большого козла, приступают к пиршеству: с жадностью пожирают лошадиное мясо и другие яства, без хлеба и соли, а приготовленные напитки пьют из коровьих копыт и лошадиных черепов. По окончании трапезы начинается бешеная пляска, под звуки необыкно­венной музыки. Музыкант сидит на дереве; вместо волынки или скрипки он де­ржит лошадиную голову, а дудкою или смычком ему служит то простая палка, то кошачий хвост. Ведьмы, схватываясь с бесами за руки, с диким весельем и бесзстыдными жестами прыгают, вертятся и водят хороводы. На следующее утро на местах их плясок бывают видны на траве круги, как бы протоптанные коровьими и козьими ногами.
— Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу"

В средние века существовало поверье, что Вальпургиева ночь является ночью пиршества ведьм во всей Германии и Скандинавии. Ведьмы садились верхом на метлы и слетались на горные вершины, где проводили время в диких пирах, плясках и совокуплении с демонами и дьяволом.

В канун 1 мая МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ СОЛИДАРНОСТИ ТРУДЯЩИХСЯ открывались границы между мирами, и нечистая сила всех мастей собиралась на свой праздник.

Каждый год в ночь на 1 мая на вершины Броккен (и Блоксберг) в горах Харц слетаются на метлах, вилах и козлах тысячи европейских ведьм.

В Росфедии люди преемственно от Совка продолжают праздновать этот богопротив ный праздник 1 МАЯ и даже ходить на ДЕМОНстрации.
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



Болящій монахъ Се́ргій:
Этотъ болящій братъ Сергій былъ лежачій больной и до послѣдняго дня, дня ареста, никто не зналъ, кромѣ его матери, что онъ – монахъ. Всѣ называли его «братомъ Сергіемъ». Всю жизнь свою онъ провелъ въ кровати. Въ дѣтствѣ приключился ему «дѣтскій параличъ». И съ той поры, съ двѣнадцати лѣтъ, прикованъ онъ къ постели. Руки дѣйствуютъ, но вѣсь корпусъ недви́жимъ.
Онъ былъ горячо вѣрующимъ въ о́трочествѣ и такимъ же остался въ юности и въ зрѣлыхъ лѣта́хъ. Болѣзнь только усилила это чувство.
Со временемъ у него открылся даръ ясновидѣнія. Къ нему шли и ѣхали люди съ разныхъ сторонъ. А онъ лежитъ почти на доскахъ. Вопіющая бѣдность… Но нѣкоторыхъ посѣтителей онъ не принималъ: – «Мама, – говорилъ онъ своей матери, – пойди, тамъ идутъ къ намъ люди. Зачѣмъ я имъ? Накорми ихъ и отправь!»...
Но иныхъ принималъ. Говорилъ обычно мало, кратко. Но не всегда и говорилъ, но человѣку давалъ понять. Вотъ – случай: – «Пойду къ нему, непремѣнно пойду. Я ему докажу, – говорилъ одинъ кумъ другому. – Да откуда онъ это взялъ: въ «Церковь», говоритъ, нельзя входить?! Какъ можно «Церковь» ОТРИЦАТЬ? Вѣдь «кому Церковь не Мать, тому Богъ – не Отецъ!». Вѣдь онъ, подумать только, – всѣмъ говоритъ, что въ ЭТУ ЦЕРКОВЬ ХОДИТЬ НЕЛЬЗЯ! А гдѣ онъ возьметъ ДРУГУЮ ЦЕРКОВЬ? Подумалъ бы хорошенько. Хорошо ему лежать цѣлыми днями, да выдумывать мертвячи́ну… А пожи́лъ бы онъ съ нами, поработалъ бы, тогда бы зналъ, что говорить… Да что это такое?! Прямо КАКАЯ-ТО ЕРЕСЬ у насъ завелась!.. Непремѣнно пойду, я ему докажу»…
Такъ горячился этотъ кумъ… И вотъ они какъ-то и зашли съ другимъ кумомъ къ болящему брату Сергію. Вошли, покрестились на иконы, поздоровались и сѣли на лавку… А дальше пусть разскажетъ самъ этотъ незадачливый ревнитель «церкви»: – «Я, какъ вошелъ, какъ сѣлъ, – такъ, какъ если бы кто меня кипяткомъ обдалъ, – такъ и обомлѣлъ. Ничего не могу сказать. Алексѣй Григорьевичъ говоритъ, спрашиваетъ о своихъ личныхъ дѣлахъ, а я не могу и слова вымолвить… Хочу сказать, но нѣтъ никакой возможности. Я даже испугался, что со мною приключилось…
Такъ я какъ нѣмой посидѣлъ у него, и мы ушли съ Алексѣемъ Григорьеви- чемъ. Онъ меня потомъ спрашиваетъ: «что же ты молчалъ?!». А я просто и понять не могу, что со мной случилось?!»
— А братъ Сергій всѣхъ предупреждалъ, всѣмъ объяснялъ и со слезами умолялъ: – «Не ходите ВЪ ОТКРЫТЫЕ ХРАМЫ. Они УЖЕ НЕ НАШИ. Всѣ священники, въ нихъ служа́щіе, «ПОДПИСАЛИСЬ» быть послушными Совѣтской власти ВО ВСЕМЪ… Даже на паперть ступать не слѣдуетъ, потому что услышите пѣніе и чтеніе, – и подумаете: «да все здѣсь по-старо му!» и зайдете. А ужъ какъ зашли, такъ и все. ТАМЪ И ОСТАЛИСЬ!»
Послѣ Деклараціи митр. Сергія въ 1927 году многіе колебались: слѣдуетъ ли ходить или нѣтъ въ эту «церковь»? Одни говорили: «Конечно, надо ходить!» Другіе: «Ни въ коемъ случаѣ ходить нельзя!»
Вотъ одна Кіевская игуменія недоумѣвала, на что рѣшиться. И объ этомъ усиленно молилась, чтобы Господь послалъ вразумленіе. И было ей открыто, гдѣ можно будетъ получить истинное наставленіе...
При этомъ подробно былъ показанъ путь, какимъ надо было идти туда и на́звано имя болящаго Сергія… Игуменія поручила двумъ вѣрнымъ монахинямъ пойти къ этому рабу Божію. Они отправились за сотни километровъ пѣшкомъ, какъ и было имъ указано. И прибыли они безъ особыхъ помѣхъ. Братъ Сергій уже зналъ, что къ нему идутъ издалека и ихъ ожидалъ. Когда они вошли къ нему, онъ первый самъ заговорилъ: – «Скажите матушкѣ Игуменіи: ходить въ эту «Церковь» н и к а к ъ н е л ь з я. Пусть больше не сомнѣвается и не колеблется. Тамъ, въ этой «церкви», огромная, ужасная ересь. Всѣ священники тамъ «подписались», согласились, вошли ВЪ ПОЛНОЕ послушаніе антихрiсту… Теперь надо жить какъ во времена послѣдніе. Только къ тѣмъ священникамъ и можно обращаться, что не подписались въ вѣрности противнику Хрiстову. А ихъ очень мало и ихъ преслѣдуютъ и убиваютъ. Они Васъ научатъ, какъ и что дѣлать?»...
Монахини рыдали навзры́дъ. И болящій проговорилъ съ ними до поздней ночи, разъясняя всѣ вопросы. И можно сказать, что рабъ Божій этотъ, болящій Сергій, удержалъ вѣсь край тотъ отъ принятія сергіанскаго ОБНОВЛЕЧЕСТВА. Но вѣдь эта ересь не только обновленческая, а ХУЖЕ И ГЛУБЖЕ. Она – НАЧАЛО ЕРЕСИ послѣдней, ереси всѣхъ ересе́й, – ереси антихрiстовой!.. И народъ шелъ къ нему, чтобы лично услышать изъ устъ его, что ходить въ ЭТУ «ЦЕРКОВЬ» НЕЛЬЗЯ…
Шелъ народъ къ нему, чтобы передъ нимъ принести покаяніе въ грѣхѣ невѣ́дѣнія…
Какъ-то пришла одна женщина, вся въ слезахъ и села въ саду, потому что не смогла войти къ нему, – вѣдь убила своего мужа, хотя и не лично, но содѣйствовала этому. А подруга женщины вошла къ нему и ничего не сказала о ней; – «Мама, пойди въ садъ, тамъ сидитъ женщина и горько плачетъ. Приведи ее сюда!» Когда рыдающая зашла, братъ Сергій не далъ ей и говорить. Успокоилъ ее, сказавъ, что покойный мужъ началъ развратничать, что убійство его было попущено для ея́ покаянія и т. п. Таковъ былъ даръ отъ Бога этому смиренному подвижнику. Пожилая женщина, по случаю отъѣзда, пришла проститься съ нимъ. И начала объяснять: – «Уѣзжаю, братецъ, далеко, – въ Мурманскъ!»
А онъ отвѣтилъ: – «Дѣти поѣдутъ, а ты останешься». – «Да что ты, братецъ, говоришь?!» – «Они поѣдутъ и вернутся, а ты не поѣдешь!» – «Нѣтъ, и я поѣду. Развѣ они безъ меня могутъ?!» – «Нѣтъ, ты не поѣдешь»…
А когда она вернулась домой, то опомнилась: – «А можетъ, онъ говорилъ мнѣ о смерти?! Но развѣ я такая старая?»
Но все это забылось за суетой. Готовилась свадьба, она поѣхала туда, чтобы помочь по хозяйству. А подумать о себѣ, о своемъ завтрашнемъ днѣ, не было времени… И вдругъ тамъ почувствовала себя плохо. Попросилась домой. Ее отвезли. И она недѣли черезъ три скончалась. Дѣти, дѣйствительно, поѣхали въ Мурманскъ, но вскорѣ вернулись, не понравилось…
Такъ и сбыли́сь въ точности слова болящаго Сергія. Но развѣ онъ говорилъ отъ себя? Онъ говорилъ то, что открывалъ ему Господь.
Власти стали запрещать стеченіе людей къ больному. Зайдутъ къ нему, посмотрятъ: ужасный калѣка, худой, одни кости, а кругомъ – вопіющая бѣдность!.. – «Ты что – Богъ, что ли?» – спрашиваютъ наро́чито грубо, издѣваясь. – «Нѣтъ! Господь Богъ на Небѣ и… вездѣ!» – «А что же ты – Святой?» – «Нѣтъ, я – грѣшный человѣкъ»… – «Знаешь, мы тебѣ хорошую работу дадимъ. Будешь деньги получать. Ты будешь нашимъ корреспонде нтомъ. Будешь описывать, кто къ тебѣ приходитъ, что говоритъ?» – «Какой я – «корреспондентъ»? И зачѣмъ мнѣ деньги?» – «Какъ зачѣмъ? Чтобы жить! Вѣдь у тебя ничего нѣту»… – «Да я и такъ, пока Господь держитъ, живу»… – «Ну, смотри, чтобы никто къ тебѣ не ходилъ!»...
И вотъ какъ-то осенью, подъ Покровъ, онъ вдругъ одѣлъ все монашеское. А позднимъ вечеромъ пришли власти забирать его. Взяли его въ тюрьму, помѣстили въ тюремной больницѣ...
Медсестра, проработавшая въ этой больницѣ тридцать лѣтъ, говорила о немъ: – «Никогда въ нашей больницѣ не было такого больного. Никогда и никто не говорилъ того, что онъ говорилъ!».
Съ Покрова и до Пасхи держали его въ больницѣ. А на Святую Пасху его вынесли изъ больницы на носилкахъ, погрузили на машину и взяли съ собою лопату. Потомъ лопату вернули. Она была въ крови, въ святой крови Мученика Хрiстова.
– «Спаси, Господи, тебя, братъ Сергій, за твои дорогіе, золотые слова. Когда ты умрешь, мы будемъ къ тебѣ приходить на могилку!» – говорили часто посѣтители. «О, нѣтъ! Никто не будетъ знать моей могилы!» – отвѣтилъ онъ.
Вѣчная память!
Святы́й Преподобному́чениче, отче Се́ргіе, моли Бога о насъ!
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



Отецъ іеромонахъ Палла́дій Вдуби́цкого скита́:

Отецъ іеромонахъ Палладій въ прошломъ – послушникъ извѣстнаго іеросхимонаха Іоны Кіевскаго, Вдуби́цкого скита Кіево-Печерской Лавры. Отъ отца Іоны онъ при́нялъ и постригъ въ монашество съ именемъ Палладія. Отецъ Палладій разсказывалъ о томъ, какъ Совѣтская власть приводила священство въ подчиненіе митр. Сергію С. Это было въ 1927/28 году въ Кіевѣ.
– «Насъ собрали около двухсотъ священнослужителей на третьемъ этажѣ одного зданія въ Кіевѣ, очевидно, занятаго подъ ГПУ. Намъ объявили, что всѣ мы обязаны подписаться подъ «Деклараціей» митр. Сергія (Страгоро́дскаго), которому совѣтская власть довѣрила управленіе Православной Церковью въ СССР. Это – такъ называемая подписка «лойяльности» (Антиобет 1613г. даемый антихристу прим.). Кто подпишется подъ требуемымъ обязательствомъ, того приметъ въ клиръ «архіерей» и дастъ назначеніе на мѣсто служенія. А кто откажется отъ этого, то Совѣтская власть будетъ разсматривать такой отказъ, какъ прямой Актъ явной Контръ-революціи. И съ таковыми, какъ съ «врагами народа», мы, дескать, сумѣемъ сурово расправиться…
И далѣе насъ начали вызывать по списку… А поставили насъ такъ, чтобы мы хорошо могли видѣть и столъ, къ которому вызывали по одному, и окно возлѣ стола, и то, что происходило за окномъ, внизу, во внутреннемъ дворѣ этого зданія.
Но какъ только начали вызывать, то НИКТО не поколебался и ни одинъ не далъ подписки. Одинъ за другимъ подходили къ столу и отвѣчали отказомъ. И сразу же отказавшагося ВЫБРАСЫВАЛИ черезъ окно внизъ на бетонную площадку. Нѣкоторые изъ этихъ мужественныхъ во Хрiстѣ Мучениковъ, при паденіи съ третьяго этажа, сразу убивались на смерть и не шевелились. У другихъ при ударѣ о бетонъ выскакивали глаза, но они еще шевелились… И сразу каждаго изъ нихъ подбирали и бросали на грузовую машину… Такъ было сброшено семнадцать священнослужите лей. Ко мнѣ подходила уже очередь, – я былъ четвертымъ послѣ этихъ 17-ти.
– Я былъ въ такой радости, передать нельзя, – говорилъ отецъ Палладій. – Я горячо благодарилъ Господа: «Слава Тебѣ, Господи, что Ты сподобляешь меня приня́ть мученическую кончину!..» Но, увы, въ этотъ моментъ вошелъ одинъ чекистъ и отдалъ приказъ отказчикамъ давать сроки… Видимо, они поняли, что этимъ способомъ казни, никого изъ Исповѣдниковъ Вѣры Хрiстовой, не смогутъ ни поколебать, ни запугать. И послѣ семнадцати, выброшенныхъ въ окно, они перестали отказывающи- хся отъ подчиненія Красному митр. Сергію выбрасывать внизъ, а начали давать сроки заключенія въ Лагеряхъ отъ пяти до десяти лѣтъ. Мнѣ дали восемь лѣтъ лагернаго заключенія… По отбытіи этого срока, дали еще три года ссылки въ Киргизіи…»
---------------------------------------------------------
Наши русские предки под страхом смерти не шли в сталинскую МП и не признавали ее. Они полагали, что лучше умереть, чем приобщиться Отступнической Блудницы... А мы все решаем, ждем, когда синагога отменит Символ Веры...
ГРАФ ОРЛОВ

КАТАКОМБНАЯ ЦЕРКОВЬ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



Рѣки, моря́ и озе́ра – могилы безымянныхъ Мучениковъ:
Всѣ крупные рѣки безпредѣльной Росіи, ея́ озе́ра и моря́ стали усыпальницей Мучениковъ за Вѣру. Въ какихъ водоемахъ только не нашли мѣста упокоенія эти Страдальцы!...
Вотъ большая группа священниковъ собрана чекистами въ Кіевѣ, въ домѣ на берегу Днѣпра. Имъ предложено признать митр. Сергія Страгородского главою той «церкви», которая при́знана Совѣтскимъ государствомъ, Богоборнымъ, антихрiстіанскимъ...
Краткую рѣчь произноситъ чекистъ, но акцентъ выдаетъ, что онъ не рускій: – «Кто этого не сдѣлаетъ, не призна́етъ Митрополита Сергія и не подчинится ему, тотъ – врагъ народа и Совѣтскаго государства. А съ такими у насъ разговоръ короткій. Все уже приготовлено!»...
И говорившій это указалъ рукою на обшитый со сторонъ и крытый сверху помостъ, ведущій въ воду Днѣпра...
Послѣ этого начали по очереди каждаго священника вызывать и задава- ть вопросъ: – «Признае́те ли признаннаго Совѣтской властью митр. Сергія Страгородского въ качествѣ «главы» «Руской Православной Церкви»? Подпишетесь подъ обязательствомъ подчиниться Митрополиту?»
И тѣмъ, кто отвѣчалъ отказомъ, связывали руки за спиной и уводили въ крытый мостикъ. Черезъ нѣкоторое время мужественный Мученикъ Хрiстовъ появлялся на открытой площадкѣ: – «И мы видѣли, – разсказы- валъ одинъ изъ этихъ священниковъ, – какъ его сталкивали шедшіе позади чекисты въ воду, и онъ надъ водою уже не показывался»...
Всѣ вѣрные Хрiсту Богу, отказавшіеся измѣнить Ему и подписаться, были сброшены въ воду и утонули, остались только малодушные, подписавшіеся.
Одинъ изъ нихъ и передаетъ этотъ разсказъ. Онъ заплакалъ, низко наклонилъ свою голову, попрощался и ушелъ.
Святíи Священному́ченицы, и́же въ вода́хъ Днѣпра́ смерть за Хрiста прія́вшіи, молите Бога о насъ!
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ




Схіигуменъ КЦ Ѳеодосій Северокавказский, Старецъ Минводскій:
Онъ скончался въ глубокой старости въ 1948 году, живя въ Минводахъ и прикрываясь юродствомъ. Дивный былъ Старецъ!
Разсказываетъ одна монахиня, его постриженица: – «Въ ту пору я была совсѣмъ молодой дѣвушкой. Шла война. Прослы́шала я о Старцѣ въ Минводахъ и загорѣлась желаніемъ поѣхать къ нему. А тогда такъ трудно было ѣздить. Но собралась и поѣхала. Билетъ достала только до узловой, до Армавира… «А тамъ, какъ Богъ дастъ, доберусь!» – подумала я... Пріѣхала въ Армавиръ. А тамъ вѣсь вокзалъ забитъ народомъ. По недѣлѣ и больше, люди не могутъ уѣхать. «Ну, все, – думаю. – Здѣсь и мѣсяцъ будешь сидѣть, и то не уѣдешь». За сутки по нѣсколько человѣкъ успѣваю- тъ сѣсть на проходящіе поѣзда. «Вотъ и съѣздила, – думаю, – ни туда и ни сюда!» Пробралась кое-какъ на вокзалъ – благо, что безъ вещей – нашла и мѣсто. Сижу и чуть не плачу. Не знаю, что и дѣлать. Рядомъ люди сидятъ помногу дней, ждутъ очереди… Начала молиться, прошу и Старца помочь мнѣ. Къ нему вѣдь ѣду… Вдругъ идетъ мальчикъ, перепродаетъ одинъ билетъ до Минводъ. «Кому билетъ до Минводъ?!» Я просто была поражена. Кричу: «сюда, сюда, давай!» Схватила билетъ и на платформу. Подошелъ поѣздъ, я сѣла и черезъ три часа была въ Минводахъ. Вѣдь это чудо Божіе по молитвамъ Старца… А сама – голодная! Пришла къ Старцу. Онъ – такой маленькій, худенькій, но такой привѣтливый: – «Скорѣй, скорѣй готовьте поѣсть, мы такіе голодные!» – сказалъ онъ хозяйкамъ. – «Откуда онъ знаетъ!» – думаю я.
Накрыли столъ. Всего много. А у насъ и дома-то ничего нѣтъ. Я, какъ глянула на столъ, то подумала: – «Вотъ бы все съѣсть!».Старецъ усадилъ меня и все угощаетъ: – «Ѣшь, да ѣшь»… Я уже отказываюсь. А онъ говоритъ: – «Такъ ты же хотѣла все съѣсть?». Мнѣ такъ стыдно стало, что Старецъ знаетъ всѣ мои мысли. Начали съ нимъ бесѣдовать, и я вижу, что онъ такъ мои мысли читаетъ. Я такъ была поражена этимъ, что подумала: – «Какъ пріѣду, разскажу объ этомъ мамѣ».
— А Старецъ спрашиваетъ: – «Это обо мнѣ ты хочешь разсказать мамѣ?»
Я ужъ и не знаю, какъ съ нимъ и говорить. Все онъ знаетъ… Недаромъ, разсказывали объ одной женщинѣ. Побывала у него и узнала на опытѣ, что онъ мысли самые затаенные знаетъ, и сказала о немъ: – «Да онъ – колдунъ!»
Когда она пришла къ нему еще разъ, онъ подошелъ къ ней и ласково постучалъ по головѣ, сказавъ: – «Колдунъ, колдунъ, колдунъ?»
Помню, онъ говорилъ мнѣ о томъ, что в е з д ѣ и в с е г д а надо стараться произносить въ умѣ молитву Іисусову. И употребилъ такую фразу, а я, по молодости лѣтъ, не поняла его: – «Залѣзь въ «колодецъ» и тамъ твори молитву, чтобы не видѣть и не слышать ничего»…
А я и подумала: – «Ну, вотъ, кто-нибудь придетъ воду брать, а я сижу въ колодцѣ. Онъ и спроситъ меня: «Что ты тутъ дѣлаешь?!»...
А Старецъ улыбнулся и на мою мысль отвѣчаетъ: – «Не туда, не туда… Это надо понимать, какъ притчу… Надобно уйти умомъ и вниманіемъ отъ всего мірского, не имѣть никакой мысли, кромѣ молитвенныхъ словъ: —«Господи Іисусе Хрiсте, сынѣ Божій, помилуй мя грѣшную!» И такъ молиться, какъ бы ты была на днѣ колодца! Ничего не видѣть и не слышать, – поняла теперь?!»...
Такъ разсказывала о Старцѣ эта немолодая уже постри́женица его. А вотъ другой случай изъ жизни этого дивнаго Старца. Это разсказъ одного мужчины: – «Я торговалъ въ «вагонъ-лавкѣ». Пріѣхалъ въ Архангельскъ и тамъ, въ одномъ домѣ, зашелъ разговоръ о кре́стномъ зна́меніи. А я только что самъ сталъ вѣрующимъ. Сперва попалъ въ баптисты, а оттуда перешелъ въ Православіе. Но, не смотря на это, всѣмъ я показываю, какъ надо креститься. Да такъ стараюсь, что кладу троепе́рстіе не на плечи, а за плечи, почти на спину… Изъ Архангельска пріѣхалъ въ Минводы, здѣсь сдаю «лавку» смѣнному напарнику, а самъ – къ Старцу. Только вошелъ къ нему, помолился на иконы, а онъ меня прямо съ порога и спрашиваетъ: – «Ну-ну, покажи-ка, какъ надо дѣлать крестное зна́меніе?!»
— Меня будто кипяткомъ обожгло, но все же я показалъ такъ, какъ и показывалъ въ Архангельскѣ. Онъ покачалъ головой въ знакъ того, что не такъ… И самъ началъ показывать… – «Вотъ какъ надо: Господи, Іисусе Хрiсте, Сынѣ Божій, помилуй мя грѣшнаго!»
Уѣзжая, домой, я отсчиталъ 34 рубля 40 копеекъ себѣ на билетъ, а остальные хочу оставить ему. Но онъ говоритъ: – «А можетъ, не хватитъ тебѣ? Возьми-ка, а то тебѣ не хватитъ доѣхать». Но я наотрѣзъ отказываю сь: – «Хватитъ, хватитъ мнѣ. А лишнее, зачѣмъ?!»
— А онъ опять: – «А можетъ, не хватитъ?»
Но я былъ увѣренъ, что мнѣ «хватитъ». А Старецъ все предлагалъ мнѣ взять больше… И такъ я взялъ благословеніе и поѣхалъ.
Доѣхалъ до Армавира. Нашъ поѣздъ опоздалъ, (это было во время войны), а тотъ ушелъ. И надо было доплатить. А у меня – ни копейки. Тогда только я понялъ Старца, почему онъ говорилъ: – «Возьми-ка, а то тебѣ не хватитъ доѣхать!»...
Какъ понялъ я и другое, что со Старцемъ спорить нельзя, всегда «ошибешься»… Старецъ предсказывалъ первую, 1941 года, войну…
Вышелъ онъ въ рощу по дрова съ одной монахиней. Былъ у него топорикъ за поясомъ. А въ рощѣ онъ началъ подъ корень рубить молодые деревца́. Матушка удерживала его: – «Батюшка! Да жалко, такое молодое рубить!»
А онъ выбираетъ и рубитъ. Она опять... А онъ посмотрѣлъ на нее и говоритъ: – «Вотъ такъ скоро-скоро Господь будетъ рубить подъ самый корень все юное, крѣпкое, но безбожное… Богу не жалко будетъ, потому что они возстаютъ, воюютъ противъ Господа Бога»… И черезъ мѣсяцъ-другой вспыхнула война с Гитлером…
Но Старецъ говорилъ о иной, будущей войнѣ, по сравненію съ нею минувшая война будетъ казаться не войною: – «Развѣ то была война (1941-1945 года)?! Вотъ, будетъ война. Начнется она отъ Востока (Китайцами -прим.). А потомъ со всѣхъ сторонъ, я́ко пру́зи (какъ саранча) поползутъ враги на Росію… Вотъ это будетъ война!»...
Говорилъ онъ это и даже, какъ это не странно, писалъ и въ письмахъ. Но послѣ той войны эта будущая война казалась слишкомъ далекой. А теперь?! Теперь – она неизбѣжна. Ужасная война, въ которой погибнетъ, по Апока́липсису, третья часть (9:18).
Старецъ зналъ день своей кончины и говорилъ нѣкоторымъ непонятные вещи. Одной изъ своихъ духовныхъ дочерей онъ сказалъ съ удивленіемъ: – «Какъ же ты успѣла?! Успѣла, успѣла!» И всплеснулъ руками.
И эти слова оставались до времени загадкой, о чемъ Старецъ говорилъ. А послѣ его внезапной кончины, стало ясно, что онъ говорилъ о своей близкой смерти, что «успѣла» застать его живымъ.
Передъ са́мой кончиной случилось опять-таки непонятное… Привезли во дворъ пустой гробъ для какого-то мертвеца. Хозяева отказались принять, потому что у нихъ никто не умеръ. Но на шумъ во дворѣ вышелъ Старецъ изъ своего домика въ двѣ комнатки. Увидѣлъ гробъ, легъ въ него. Оказался точно по немъ и забралъ его себѣ. И вскорѣ, въ Іюлѣ мѣсяцѣ 1948 года, онъ внезапно скончался.
Отошелъ ко Господу онъ ночью. И никто не зналъ объ этомъ. Онъ вообще ложился подъ утро. А ночью молился. И поэтому никто изъ людей не обратилъ вниманія, что Старца нѣтъ. Однако, пѣтухъ съ утра началъ проявлять большое безпокойство. Вскочитъ на его подоконникъ, смотритъ къ нему въ комнату – кричитъ и кричитъ. Въ чемъ дѣло? Зашли къ Старцу, онъ – мертвый… Но и кошка проявляла безпокойство. Жалобно мяукала. А какъ ее впустили, легла въ ногахъ его, какъ неживая. И въ гробу въ ногахъ лежала, пока ее не вынули.
Тварь Божія почтила память Старца, какъ сумѣла. Но и Старецъ любилъ всякую тварь. Всегда кормилъ: и «своихъ» и чужихъ и перелетныхъ.
«Совѣтскую Церковь», «сергіанскую» [т.е. Московскую лже-патрiархiю, – прим.] схіигуменъ Ѳеодосій н и к о г д а не признавалъ и въ нее н и к о г д а не ходилъ. Служилъ онъ у себя на дому́ по ночамъ и многіе хрiстіане причащались у него... Но однажды его начали усиленно приглашать тѣ государственные «священники», которыхъ онъ н е п р и з н а в а л ъ таковыми, хотя бы придти въ храмъ посмотрѣть, что все у нихъ «по-старому». И Старецъ отправился, везя за собой саночки. Была зима. Онъ съ трудомъ добирался. И уже, будучи у са́мого храма, поскользнулся, упалъ и сильно разбился. Его окровавленнымъ доставили къ себѣ домой на его саночкахъ.
Такъ Господь показалъ на этомъ Праведникѣ, что д а ж е и з а х о д и т ь въ храмъ тѣхъ, кто признаетъ «Совѣтскую власть» властью «отъ Бога», даро́ванную странѣ якобы по Божію «благоволенію», а не по попустительс тву, въ наказаніе за величайшій грѣхъ Богоотступленія, даже заходить въ такой храмъ Н Е Л Ь З Я.
Вѣчная память!
Святы́й Уго́дниче Божій, схіигу́мене Ѳеодо́сіе, моли Бога о насъ!
ГРАФ ОРЛОВ

ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦЕВ О НАЧАЛЕ СТАЛИНСКОЙ ЦЕРКВИ



НИКОЛАЙ ЯРУШЕВИЧ, Митр. Крутицкий на митинге в Будапеште
СХИМОНАХ ЕПИФАНИЙ (ЧЕРНОВ)
Митр. Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) был высшим иерархом Советской церкви, первым после Патриарха Московского. И одновременно с этим он был одним, если не самым приближённым иерархом к Советскому Правительству. Достаточно сказать, что к 1939 г. оставалось всего четыре нерепрессированных епископа, и он между ними. Об этом митрополите ходили очень темные слухи. Митр. Николай в своё время выступал за границей, как и в СССР, на всевозможных Международных Конгрессах с ярко выраженными советскими речами. С такой же речью выступил он сразу после войны в Будапеште на открытом митинге. Об этой речи можно судить по заключительному призыву ко всем народам мира: «Все народы мира, стремитесь в великую семью Коммунизма».
Что сказать по поводу такой «святительской» деятельности и идейно-политической устремлённости этого "иерарха" официально признанной на территории СССР Советской церкви?! Совместимо ли всё это с официальным саном и положением второго лица в иерархии церковной? Во всём этом нет и малейшего признака христианства. Это полное Отступление, то Отступление, о котором говорит святой Апостол Павел и которое должно совершиться среди верующих (2 Фес.2:З).

АДМИРАЛ и МИТРОПОЛИТ КРУТИЦКИЙ НИКОЛАЙ ЯРУШЕВИЧ
Митр. Николай прибыл в Сухуми отдохнуть на курорте. Зайдя в самый лучший отель, он потребовал для себя номер "люкс". Администратор ответила, что номер "люкс" уже занят.
— Кем? Кто занял? — спросил Митрополит. Отвечают: — Адмирал (такой-то).
— Попросите его освободить номер!
Всё это было передано адмиралу и он, естественно, отказался удовлетво- рить такое претенциозное требование. Этот ответ был сообщен митропо- литу. Митрополит выслушал, подошел здесь же к телефону и набрал какой-то номер. Назвав себя, он обратился к кому-то по имени и отчеству: Николай Михайлович. После короткого разговора митрополит сказал администратору:
— Попросите товарища адмирала к телефону. С ним будет говорить Председатель Совета Министров, товарищ Булганин.
Адмирал быстро явился. Разговор по телефону был очень странным. Что говорил Булганин, это осталось неизвестным. Но что отвечал адмирал, было ясно слышно:
— Я вас слушаю... Да-да!.. Да! Да-да… Ясно! Да-да-да… Ясно! Ясно!.. Честь имею! Благодарю...
И ни слова не говоря митрополиту, адмирал освободил номер "люкс".
Передавший этот случай иеросхимонах пояснил: оба Первоиерарха признанной Советским государством "церкви" — и Патриарх Московский Алексий, и его заместитель Митрополит Крутицкий Николай, по всей вероятности, имеют ранг члена ЦК КПСС.

МИТРОПОЛИТ НИКОЛАЙ ЯРУШЕВИЧ ЗА ОБЕДОМ
Об этом рассказал присутствовавший на званом обеде. Обед проходил в частном доме в Сухуми.
Сели за стол без молитвы. За столом, кроме митр. Николая, был ещё один "епископ"… Зашёл разговор на какую-то тему. Один мирянин, в прошлом член партии и безбожник, а теперь твёрдо верующий, при этом разговоре часто ссылался на святого Апостола Павла.
И вдруг "епископ", сопровождавший митр. Николая, резким замечанием обрывает мирянина:
— Да мы этим Павлам не верим... На кого ты ссылаешься?!
Митр. Николай Яр. совершенно не реагировал. А ведь произнесший эту фразу, оказал "мы", и в этом "мы", конечно, заключалось и мнение самого митрополита. Но митрополит своим молчанием только подчеркнул своё согласие со сказанным, что было явным отречением от святого Апостола Павла и не только от него, но и от христианства: «Всяк убо иже исповесть Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим, иже на небесех. А иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем моим, иже на небесех» (Мф.10:32-33).
Если бы на месте этого митрополита был бы православный иерарх, он бы встал, перекрестился бы и сказал:
— Нет, говоривший говорил от себя. Я верю святому апостолу Павлу и ужасаюсь тому отречению, которое произнесено. И в знак полного моего несогласия с ним я покидаю трапезу!
Это был бы достойный выход из создавшегося положения. А так, как поступил лжемитрополит Николай, он показал, что вполне согласен с мнением лжеепископа, отрекшегося от апостола и от христианства.
И особо подчеркнуто оба встали из-за стола, опять не помолившись. Что и было, с их точки зрения, вполне логично.
(Частная беседа)
-----------------------------------------------------------------
К этим анафематствованным церковно изуверам Большевикам нельзя Христианину было подходить на пушечный выстрел, а не то, чтобы сотрудничать с ними, покрывать перед всем миром, работать на них, помогать, прислуживать и получать от них сатанинские награды. Лжепатриарх Алексий Симанский имел ЧЕТЫРЕ ОРДЕНА Красного Знамени... Ныне они хранятся в музее Троице Сергиевой Лавры, прикрученные в тряпкам Симанского.
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



Разсказъ монахини:
Насъ вывели всѣхъ за стѣны монастыря на берегъ рѣки. Тамъ въ безпорядкѣ валялись иконы изъ нашего монастырскаго храма. Одинъ изъ чекистовъ намъ объяснилъ: – «Какая монахиня возьметъ одну икону и броситъ ее въ рѣку, получаетъ свободу жить. А та, что откажется это сдѣлать, сама будетъ брошена въ воду и утонетъ!»...
И начали вызывать. Первой была брошена въ воду и утонула наша Игуменія. И многіе за нею предпочли блаженную смерть. Ихъ связывали, бросали въ воду и они, словно камни, тонули. Многіе изъ нихъ читали молитвы, призывая Бога на помощь. Иные шли какъ на праздникъ. А я, окаянная грѣшница, испугалась смерти и допустила надругательство надъ Святою Иконою Божіей Матери съ Младенцемъ. Я своими руками бросила Ея въ воду, чтобы «жить». Но вмѣсто «жизни» получила я вѣчную смерть, не только въ будущемъ вѣкѣ, но и здѣсь, на землѣ. Развѣ я живу? Я живу моею смертію! Я мучаюсь каждый день, всякій часъ, каждую минуту… А тѣ, что приняли мученичество за Хрiста, въ какомъ блаженномъ состояніи ушли въ Жизнь Вѣчную!
Горе мнѣ, горе! И никто не пойметъ этого, кромѣ тѣхъ, что отказались отъ Вѣнца мученическаго»…
И ходя по деревня́мъ и селамъ, эта монахиня разсказываетъ о своемъ великомъ грѣхѣ, объ отреченіи отъ Бога, прославляя подвигъ тѣхъ, кто при́нялъ мученическую смерть.
Святы́я же́ны-Мученицы, въ рѣцѣ́ уто́пшія, и́хже имена Ты, Господи, вѣ́си, молите Бога о насъ!
..............................................................................................
Цѣлые монастыри Мучениковъ: Видѣли хрiстіане и́здали, какъ приводили и пригоняли цѣлые монастыри монаховъ и монахинь на берега Волги, связывали каждаго и на одной веревкѣ, вѣсь монастырь, эту «цѣпочку Мучениковъ» сбрасывали въ воду съ ба́ржи. Быстро-быстро всѣ уходили подъ воду и не оставалось и признака преступленія. Былъ монастырь, а теперь его «нѣтъ»!
Подобнымъ способомъ въ Харьковѣ на рѣкѣ Донцѣ́ утопили множество монашествующихъ.
На берегу озера Изсы́къ-Куль, въ Киргизіи, стоялъ большой монастырь. Всѣхъ насельниковъ монастыря помѣстили на плоты́, связанными другъ къ другу. Отвезли отъ берега и плоты́ перевернули. Сразу всѣ утонули. А зданія монастыря разрушили до основанія. Но сами основанія остались нѣмыми, но краснорѣчивыми свидѣтелями дѣлъ антихрiста.
Святíи Свяще́нно и Преподо́бномученицы, и́же на Во́лзѣ рѣцѣ́, на Донцѣ́ и въ озерѣ Изсы́къ-Кулѣ уто́пленныя, молите Бога о насъ!
ГРАФ ОРЛОВ

СХИМОНАХЪ ЕПИФАНИЙ (ЧЕРНОВ) «СВЯЩЕННИКЪ» И ПОРТРЕТЪ «ВОЖДЯ»:



Недалеко отъ Омска есть небольшой городокъ съ названіемъ на чувашскомъ языкѣ – Исиль-Куль. Названіе это примѣчательно тѣмъ, что по-руски означаетъ – «вонючее озеро». Въ этомъ городкѣ есть, а сказать осторожнѣй, была одна церковь нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Въ ней служилъ молодой «священникъ», кажется, отецъ Николай. Городокъ – маленькій, въ немъ больше пыли, чѣмъ населенія. И всѣ жители другъ друга знаютъ, какъ ходящіе, такъ и не ходящіе въ эту церковь.
Самы́й храмъ приспособленъ изъ обычнаго дома, а можетъ и построенъ былъ такимъ. Вхо́дите сперва въ «притворъ», потомъ доходите до двери, ведущей въ самы́й «храмъ», т.е. среднюю часть его. Надъ этой дверью виситъ икона Святителя Николая. Поэтому проходящій дверью обычно кланяется иконѣ, не глядя. «Батюшка», учитывая это обстоятельство, сдвинулъ икону Святителя немного въ сторону и повѣсилъ симметрично рядомъ портретъ безбожнаго «Ильича». Богомольцы, входя́ въ храмъ, кланяются, такимъ образомъ, обоимъ – и Святителю и Чудотворцу Николаю и «вождю революціоннаго пролетаріата» Ленину...
И вотъ, какъ только «пастырь» это сдѣлалъ, то тѣ жители города, что въ храмъ къ нему не ходятъ, вскорѣ это замѣтили и вполнѣ понятно, что сказали ходящимъ: – «Вы что и лысаго во святыхъ признали?» – «Да ты что? Такого богохульства ты не произноси!» – «Да я не знаю, кто изъ насъ богохулъ и богоборецъ, вы ли, кланяющіеся «иконѣ» картаваго или мы, вамъ объ этомъ говорящіе?! Вы посмотрите, что у васъ въ храмѣ дѣлается? Святую Икону Святителя и Чудотворца сдвинули въ сторону, а портретъ этого идола бѣсовскаго повѣсили!» – «Да что ты говоришь?! Гдѣ? Гдѣ повѣсили?» – «Да въ притворѣ, въ вашемъ храмѣ… Еще и говорите, что у васъ, молъ, все «по-старому»! А Ленинъ у васъ «по старо му» съ Иконами виситъ?!»
Побѣжали церковники въ свой храмъ и ахнули. И, вправду, такъ оно и есть! Портретъ Ленина виситъ, какъ икона… Мигомъ къ «батюшкѣ»! Кто кричитъ одно, кто – другое… Возмущенію, кажется, нѣтъ предѣла: – «Кто Вамъ далъ право… Портретъ Ленина со Св. Иконами… Это – кощунство!.. Какое безобразіе въ храмѣ, подумать только… Оскверненъ Домъ Божій… И кто дѣлаетъ? Волкъ въ овечьей шкурѣ… Мы кланяемся, а оно вонъ что»…
«Священникъ» выждалъ, когда голоса умолкли: – «Вы кончили?.. А теперь, разрѣшите, я Вамъ отвѣчу… Если я и ошибся, то не очень… Я вѣдь не повѣсилъ портретъ въ самомъ храмѣ»… – «А развѣ это не храмъ?!» – «Позвольте! Я вѣдь не мѣшалъ, не перебивалъ Васъ? Такъ и Вы дайте мнѣ говорить… Давайте разберемся, почему я повѣсилъ портретъ Владиміра Ильича Ленина рядомъ съ Иконою Святителя Николая? Да потому, что у этихъ двухъ людей, жившихъ въ разное, несхожее время, есть большое сходство. Почему мы чтимъ Святителя Николая? Да потому, что онъ спасъ отъ смерти нѣсколькихъ человѣкъ. И мы правильно дѣлаемъ, что чтимъ его! А Владиміръ Ильичъ спасъ не два или три человѣка, какъ Святитель Николай, а милліоны людей! Не должны ли и мы, съ тѣмъ бо́льшимъ основаніемъ, воздать почитаніе Владиміру Ильичу?! Я васъ понимаю: вы согласны чтить Святого Николая, но не согласны чтить Владиміра Ильича! Такъ или нѣтъ?» – «Но и мы чтимъ Ленина, но по-иному! Не какъ Святого»… – «Иному не должно быть мѣста»…
«Священникъ», помолчавъ, добавилъ: – «Ну, такъ вотъ… Вы не хотите чтить Владиміра Ильича Ленина. А я вамъ, пожалуй, скажу, что вы попросту не понимаете того, что я говорю. Но придетъ время, вы поймете… На этотъ разъ я вамъ уступаю. Что подѣлаешь, не понимаете! По вашему требованію я сниму портретъ. Но оно, это требованіе, – я заявляю, – несправедливо!»
Женщины стояли растерянные. Не знали, что сказать… А «священникъ» подставилъ стулъ и снялъ портретъ. Поцѣловалъ его и вынесъ изъ стѣнъ храма, въ сторожку. Тамъ его онъ и повѣсилъ, а богомолки почувствовали, что изъ этого разговора могъ быть и «выводъ» политическій не въ ихъ пользу…
Да, правъ былъ Уральскій начальникъ милиціи, когда говорилъ, что «священники» оффиціальной «совѣтской церкви» – «работаютъ на атеизмъ», «ведутъ народъ къ намѣченной цѣли – коммунизму!» (Жители города Исиль-Куля)
----------------------------------------------------------
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



Передаютъ, какой ужасной смерти подвергали мучители Святыхъ Страстотерпцевъ, зарывая ихъ живыми въ землю.
Но особенно выдѣлялся, злѣйшій по духовному замыслу, сатанинскому, тотъ случай, когда тюремщики-чекисты рѣшили особенно поглумиться надъ своими жертвами, монахами и монахинями. Мучители предварительно раздѣли догола свои жертвы, оставили ихъ совершенно нагими, связывая попарно, монаха и монахиню, подъ смѣхъ и крики: – «Мы ихъ поженимъ, замужъ отдадимъ!» – спускали въ яму-могилу, гдѣ были такіе же… А потомъ начинали забрасывать и зарывать землею громко молящихся, плачущихъ, рыдающихъ, взывающихъ къ Богу о помощи: – «Господи, помоги! Господи, помоги!»
Но плакали не только Святые Мученики, плакалъ и вѣсь народъ, свидѣтель этой мучительнѣйшей смерти… Но желанная смерть не сразу пришла. Могильные холмики все шевелились, «дышали» еще и на слѣдующій день.
Святíи Мученицы, мона́си и монахини, ку́пно смерть лютую прія́вшія, молите Бога о насъ!
....................................................................................................................................
Крестьяне-мученики: Во время насильственной коллективизаціи крестьянство не хотѣло идти въ Колхозы, потому что считало это великимъ грѣхомъ, Отреченіемъ отъ Бога. Страшнымъ Терроромъ отвѣтила партія Ленина-Сталина на это сопротивленіе. Многіе тысячи лучшихъ крестьянъ-хозяевъ были разстрѣляны за «саботажъ». Но это было Сопротивленіе чисто религіозное, потому что власть постаралась окрасить Колхозы въ яркіе цвѣта безбожія и, даже, богоборства. И крестьянство стало въ непримири́мѣйшую оппозицію Колхозамъ.
Вотъ, напримѣръ, что произошло въ селѣ Макашевкѣ, Воронежской области, на рѣкѣ Хопе́ръ.
Отобрали человѣкъ около тридцати самыхъ лучшихъ хозяевъ – самыхъ стойкихъ Хрiстіанъ. Обвинили ихъ «саботажниками». А они были всѣ людьми крѣпко вѣрующими, какъ и всѣ жители тѣхъ мѣстъ по сей день, и пошли они открыто на страданія за вѣру въ Бога, за Вѣру Православную. И всѣхъ ихъ разстрѣляли. Никто изъ нихъ не дрогнулъ передъ смертью, не малодушествовалъ, не колебался. Исповѣднически они на судѣ отвѣчали на всѣ вопросы. Ободряли другъ друга и всѣхъ односельчанъ. И приняли они смерть какъ награду, какъ Святые Исповѣдники-Мученики Вѣры Хрiстовой.
Послѣ разстрѣла побросали тѣла ихъ на большую грузовую платформу и повезли, чтобы сбросить въ яръ. А родственники шли за во́зомъ и плакали. Но одинъ изъ разстрѣлянныхъ оказался только раненымъ, а не убитымъ. Онъ подавалъ признаки жизни. Но это замѣтила и охрана. Разогнали людей штыками. Свалили съ воза всѣхъ и прикладами убили того, кто еще подавалъ признаки жизни…
Святíи Му́ченицы, и́же въ Макаше́вкѣ, молите Бога о насъ!
ГРАФ ОРЛОВ

ЦЕРКОВЬ КАТАКОМБНАЯ НА ЗЕМЛЕ РОССИЙСКОЙ



За отказъ отъ воинской присяги – смерть:

Катакомбный священникъ отецъ Никита скрывался до самой смерти. Но въ то же время онъ продолжалъ исполнять свой священническій долгъ. Онъ былъ въ постоянномъ движеніи, переходя изъ села въ городъ, изъ города въ село, изъ дома въ домъ, совершая службы въ «домашнихъ церква́хъ», исповѣдуя и пріобщая Святыхъ Тайнъ и совершая все потребное для Катакомбной Церкви. Очень много ему пришлось пережить, неся многотрудный подвигъ этой Церкви, опасностей и невзгодъ. Но онъ выявилъ себя, какъ истинный, примѣрный, самоотверженный пастырь. Своего единственнаго сына, Ѳеодора, онъ воспиталъ не столько словомъ и наставленіемъ, сколько своимъ, безъ словъ, примѣромъ, быть стойкимъ, самоотверженнымъ хрiстіаниномъ. И юноша Ѳеодоръ такимъ, по призыву, и пошелъ въ армію. Онъ напередъ зналъ – его ждетъ нечестивая присяга не Господу Богу, а на вѣрность богоборческой Совѣтской власти, пришедшей въ духѣ и отъ имени антихрiста.
И Ѳеодоръ заранѣе предрѣшилъ ее не принимать. И просить Господа укрѣпить его немощные силы на подвигъ мученичества. Въ слезахъ онъ прощался съ родителями, зная, что онъ ихъ больше не увидитъ. Взялъ благословеніе у своего родителя, отца Никиты, у своей матери. Онъ просилъ ихъ молиться усиленно о немъ, чтобы не ослабѣли силы его…
Когда всѣ другіе солдаты послушно присягали совѣтской власти, онъ одинъ отказался. Смѣло онъ заявилъ предъ всѣми, что не можетъ принести присягу богоборной власти, поскольку онъ – хрiстіанинъ. Шумъ большой былъ. Всѣхъ солдатъ заставили подъ страхомъ выступить противъ Хрiстова Исповѣдника, хотя въ душѣ рѣдкій не признавалъ, что онъ – правъ. И сынъ Катакомбнаго священника отца Никиты, Мученикъ Хрiстовъ Ѳеодоръ, былъ разстрѣлянъ передъ всѣми солдатами части въ 1937 году. Былъ онъ жителемъ крѣпкаго въ Вѣрѣ Хрiстіанской Оренбуржья!
Святы́й Му́чениче, воинѣ Ѳео́дорѣ, моли Бога о насъ!
..........................................................................................................................................
И снова Мученикъ, сынъ Катакомбнаго священника: При такихъ же внѣшнихъ обстоятельствахъ, какъ и воинъ Хрiстовъ Ѳеодоръ Никитовичъ, былъ разстрѣлянъ и небоязненно исповѣдавшій свою вѣру въ Господа Іисуса Хрiста, въ Его Святую «благую вѣсть», возвѣщенную людямъ для ихъ спасенія, воинъ во Хрiстѣ – Петръ Герасимовичъ Замѣсинъ.
– «Такъ ты говоришь, что твой Богъ – Хрiстосъ пришелъ для «спасенія людей»?! Но какое для тебя лично «спасеніе», если мы тебя, какъ преступника, за нарушеніе «закона», завтра же разстрѣляемъ?!» – говорилъ Петру начальникъ.
– «Вашъ «законъ» – не законъ. Одинъ есть въ мірѣ Законъ, которому всѣ люди должны подчиняться. Это – Законъ Божій. Но Богъ попускаетъ человѣку, и нарушать Его Законъ и отвергать Законъ Еνангельской любви и принимать ложный законъ, законъ діавольской ненависти. Что Вы и дѣлаете… Я вѣрю, въ Жизнь Вѣчную во Хрiстѣ и приму смерть за Хрiста съ великой радостью!»...
Воинъ Хрiстовъ Петръ былъ разстрѣлянъ въ году 1937 или 1938-омъ (1944 или 1945-омъ.)
Святы́й Му́чениче Пе́трѣ, моли Бога о насъ!
.........................................................................................................................................
Два родныхъ брата отказались принять присягу: – Мы не отказались бы служить въ той Арміи, что идетъ со Хрiстомъ, идетъ съ Богомъ. Но служить въ арміи, какая противъ Бога, противъ Хрiста, мы не можемъ и не будемъ, – мы хрiстіане!
Сперва ихъ держали подъ арестомъ въ городѣ Шарлыкѣ, Оренбургской области. А потомъ перевезли въ Александровку, той же области. Здѣсь жили ихъ родители и богоборные власти надѣялись повліять черезъ нихъ на ихъ сыновей, такъ какъ, въ противномъ случаѣ, ждетъ ихъ смерть. Но богоборцы ошиблись. Родители, будучи убѣжденными хрiстіанами, не только не отговаривали своихъ сыновей отъ отказа служить въ Красной арміи, но какъ разъ, наоборотъ, поддержали ихъ въ ихъ рѣшеніи: умереть, но не служить. Зная, что сыновьямъ грозитъ смерть, родители, со слеза- ми на глазахъ, имъ говорили: – «Дѣти, дорогіе дѣточки, Вы – надежда наша. Кромѣ Васъ, у насъ дѣтей нѣтъ. Вы знаете, что Васъ ждетъ… Но помните, что Вы приняли Святое Крещеніе. А оно есть присяга на вѣрность Самому Господу Богу… Мы – Ваши родители, а Вы – наши любимые дѣти. Мы благословляемъ Васъ быть вѣрными хрiстіанами и въ жизни и смерти за Хрiста, Господа Славы. Божіе благословеніе на Васъ и наши горячіе молитвы съ Вами и о Васъ… Идите, дорогіе, идите въ Вѣчность».
Начальство этого никакъ не ожидало. Вмѣсто отговора – благословеніе… И сыновья, и родители отъ умиленія плакали. Да и самимъ присутствовавшимъ изъ начальства было не по себѣ… Но Совѣтская Система такова, что люди дѣлаютъ лишь то, что противно ихъ совѣсти и что имъ прикажутъ. И судьба этихъ доблестныхъ Хрiстовыхъ воиновъ была такова.
Ихъ, въ лѣтней одеждѣ, при сильномъ Сибирскомъ морозѣ, погнали пѣшихъ конвоиры на лошадяхъ изъ Александровки въ городъ Оренбургъ. Это примѣрно – 100 км. Но понятно, что Оренбурга они не достигли. Чтобы не замерзнуть, имъ приходилось бѣжать, но ни сердце, ни ноги не смогли этого выдержать и оба упали и замерзли въ пути.
Но и родители ихъ, проявившіе такую исповѣдническую стойкость, скончались въ тотъ же день и, какъ говорятъ, въ тотъ же самый часъ, страдая за сыновей, и зная, что въ такую стужу ихъ гонятъ по дорогѣ на Оренбургъ. А можетъ, быть родителей и умертвили… Но, такъ или иначе, въ одинъ день и часъ мученически скончалось все это Хрiстіанское семейство – два сына, отецъ и мать, – показывая примѣръ стойкости Хрiстіанской. Всѣ они принадлежали къ Тайной Церкви – Катакомбной. И это произошло въ 1937 году.
Святíи Му́ченицы, два сына, отецъ и мать, и́хже имена Ты, Господи, вѣ́си, молите Бога о насъ!
-----------------------------------------------------------
По праведным представлениям катакомбных христиан, чтобы не попасть под тихоновскую Анафему Церковную работать на эту антихристову власть нельзя нигде и ни при каких условиях. Никакого "союза с извергами рода человеческого". Ни наград от нее получать, ни в армии Красной служить, которая кстати имеет на себе кровь миллионов своих братьев ради гнусных идей заморского чужеродного Интернационала... РККА запятнала себя кровью при подавлении множества сибирских и прочих восстаний против коммунистов - богоборцев.