October 14th, 2018

ГРАФ ОРЛОВ

(Не НАША) ЗЕМЛЯЧКА



Землячка Розалия Самойловна (девичья фамилия - Залкинд, по мужу - Самойлова, партийные клички Землячка и Демон) Российская революционерка, советский партийный и государственный деятель.Стала известной благодаря участию в организации первой русской революции, в частности московского восстания в декабре 1905 года, а впоследствии как один из организаторов карательных акций (красный террор) периода гражданской войны, проводившихся в Крыму после поражения Белой армии в 1920—1921 гг. Советская власть, установленная в Крыму после ухода Врангелевских Белых войск, ознаменовала свое правление одной из самых страшных трагедий современности: за сравнительно небольшой период самым жестоким образом было истреблено огромное количество бывших военнослужа щих Белой Армии, поверивших новой власти и не покинувших Родину.Время, проведенное в тюрьмах, сделало ее жестокой, иногда до патологии. Новая партийная кличка — Демон — как нельзя лучше подходила ей. В 1920 г. ушла из Крыма армия Врангеля, но десятки тысяч солдат и офицеров не захотели покинуть родную землю, тем более что Фрунзе в листовках обещал тем, кто останется, жизнь и свободу. Остались многие. По указанию Ленина в Крым «для наведения порядка» были направлены с практически неограниченными полномочиями два «железных большевика», фанатично преданных советской власти и одинаково ненавидевших ее врагов: Розалия Землячка, которая стала секретарем Крымского обкома большевистской партии, и венгерский коминтерновец Бела Кун, назначенный особоуполномоченным по Крыму. 35-летний Кун, бывший военнопленный офицер австро-венгерской армии, успел к тому времени провозгласить Венгерскую советскую республику, которая захлебнулась в крови, после чего приехал «делать революцию» в Россию. Торжествующие победители пригласили в председатели Реввоенсовета Советской Республики Крым Льва Давидовича Троцкого, но тот ответил: «Я тогда приеду в Крым, когда на его территории не останется ни одного белогвардейца». Руководителями Крыма это было воспринято не как намек, а как приказ и руководство к действию. Бела Кун и Землячка придумали гениальный ход, чтобы уничтожить не только пленных, но и тех, кто находился на свободе. Был издан приказ: всем бывшим военнослужащим царской и Белой Армий необходимо зарегистрировать ся — фамилия, звание, адрес. За уклонение от регистрации — расстрел. Не было только уведомления, что расстреляны будут и все, кто пришел регистрироваться...С помощью этой поистине дьявольской уловки было выявлено дополнительно еще несколько десятков тысяч человек. Их брали по домашним адресам поодиночке ночами и расстреливали без всякого суда — по регистрационным спискам. Началось безсмысленное кровавое уничтожение всех сложивших оружие и оставшихся на родной земле. И сейчас цифры называются разные: семь, тридцать, а то и семьдесят тысяч. Но даже если и семь, столько тысяч перестрелять — это работа. Вот тут и проявилась патологическая жестокость, годами копившаяся до этого в Розалии Залкинд. Демон вырвался на свободу. Именно Землячка заявила: «Жалко на них тратить патроны, топить их в море». Уничтожение принимало кошмарные формы, приговоренных грузили на баржи и топили в море. На всякий случай привязывали камень к ногам, и долго еще потом сквозь чистую морскую воду были видны рядами стоящие мертвецы. Говорят, что, устав от бумажной работы, Розалия любила посидеть за пулеметом. Очевидцы вспоминали: «Окраины города Симферополя были полны зловония от разлагающихся трупов расстрелянных, которых даже не закапывали в землю. Ямы за Воронцовским садом и оранжереи в имении Крымтаева были полны трупами расстрелянных, слегка присыпанных землей, а курсанты кавалерийской школы (будущие красные командиры) ездили за полторы версты от своих казарм выбивать камнями золотые зубы изо рта казненных, причем эта охота давала всегда большую добычу». Страшная резня офицеров под руководством Землячки заставила содрогнуться многих. Также без суда и следствия расстреливали женщин, детей, стариков. Массовые убийства получили такой широкий резонанс, что ВЦИК создал специальную комиссию по расследованию. И тогда все «особо отличившиеся» коменданты городов представили в свое оправдание телеграммы Белы Куна и Розалии Землячки, подстрекавшие к массовым расправам, и отчетность по количеству невинно убиенных. В конце концов эту парочку пришлось убрать из Крыма.
ГРАФ ОРЛОВ

ЖЕНСКИЕ СУДЬБЫ В СССР ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



ЖЕНЩИНЫ В ГУЛАГЕ

"Историческая правда" публикует воспоминания нескольких узниц сталинского ГУЛАГа.
Валентина Яснопольская: «Девчонка, и вздумала бороться с ГПУ!»
Валентина Яснопольская. Родилась в 1904 г. Работала в Ленинграде на должности экономиста в Главном управлении телеграфа. Арестована в 1930 году по делу «антисоветского монархического центра Истинно-православная Церковь». Приговор коллегии ОГПУ: 3 года Лагерей.
...Меня доставили в «Кресты», но выяснилось, что это только мужская тюрьма и женских камер в ней нет. Опять — «черный ворон» и внутренняя тюрьма при ГПУ на Шпалерной улице. Там принимала меня казавшаяся очень сердитой и крикливой надзирательница, прозванная «бабкой». Когда она дежурила, ее крик раздавался во всех коридорах. Последовал обычный при приеме тщательный обыск, во время которого раздевают догола. «Снимай крест», — скомандовала она. Я взмолилась: «Оставьте мне крест». «Снимать, не разговаривать», — сердито закричала она. Кончив записи, бабка повела меня, как будто забыв про крест, и я вошла в ворота тюрьмы, ликуя, что крест остался на мне.
Привели меня в общую камеру, рассчитанную на 15-17 человек, в которой находилось 45 арестантов. В камере была своя староста, и соблюдалась строгая очередность при размещении людей. Новички укладывались на небольшом свободном участке возле унитаза и потом, по мере освобождения мест, продвигались дальше; старожилы достигали кровати. Я добралась до кровати, вернее, доски, положенной на выступы между двумя кроватями, через два с половиной месяца, перед переводом в одиночку. Но не это было страшным. Страшным было горе и страдание невинных людей, матерей, оставивших дома грудных детей, людей, виновных только в том, что они родились у неподходящих родителей. Сидели в камере и уголовницы, но их было меньшинство, а в основном там томилась петроградская интеллиген- ция, люди большой культуры духа, в присутствии которых, несмотря на их обычную сдержанность и непритязательность, уголовники и малокультурные обитатели не смели ни выругаться, ни хамить, чувствуя их духовное превосходство и невольно подчиняясь ему.
После перевода в эту камеру начались допросы всегда ночью. У меня не было страха перед следователями, а только ожесточение, вызванное страданиями невинных людей. Я думала, что однажды и меня уведут на казнь, но я погибну не молча, а скажу все, что думаю о палачах. «Вы были, как звереныш», – говорил мне впоследствии следователь...
Первым следователем был Макаров. Он предъявил мне обвинение по статье 58, пункты 10 и 11, что означало «контрреволюционная организация и агитация». «Где же я агитировала?» – спросила я. «Ну, могли в трамваях», — деловито ответил тот. После каждого моего ответа на последующие аналогичные вопросы, он утыкался носом в свои бумаги и бормотал: «Да, подкованы вы хорошо». Вскоре его сменил второй следователь, Медведев. Этот дал понять, что Макаров — выдви- женец из рабочих, а он — с высшим образованием. Но ума у него было не больше. Шла речь о какой-то крупной Контрреволюционной Организации, в которой я, по словам следователя, играла заметную роль, и от меня требовалось подробно рассказать о ней и назвать всех участников. Из высказываний Медведева мне запомнилось утверждение, что лет через 10-15 у нас не останется верующих людей и все забудут о религии.
В одну из последующих ночей меня привели в громадный кабинет № 16, на двери которого висела табличка «Начальник особого отдела Ленинградского ГПУ». Меня встретил высокий, интеллигентного вида человек, Рудковский, который сразу же начал на меня орать: «Девчонка, и вздумала бороться с ГПУ. Мы вас штурмом возьмем». Впоследствии он рассказал мне, что два предыдущих следователя отказались работать со мной, «а я взялся за вас, так как у меня слишком прочная репутация». (По-видимому, это надо было понимать так, что возможная неудача в «работе» со мной не поколебала бы его репутации.)
9 ноября 1931 года, поздно вечером, нас, окруженных плотным кольцом конвоя, повели на Финляндский вокзал. Шел дождь, под ногами хлюпала грязь. Когда подошли к Неве, кто-то из заключенных вырвался и бросился в реку. Нам скомандовали: «Ложись лицом к земле». Мы упали в грязь и воду. Говорили, что этого несчастного зарубили в реке шашками. На вокзале опять началась паника. Не досчитались одного заключенного. И вдруг оказалось, что речь идет обо мне. Среди шума и крика я услышала свою фамилию, которая не имеет родового окончания, и только с трудом в этой панике мне удалось доказать, что это я, женщина, а не мужчина. Наконец нас посадили в вагоны, так называемые столыпинские. Это вагоны типа купейных, но только двери из купе в коридор забраны решеткой, так же как и окна в коридоре. Через плотную оконную решетку свет еще проходит, но увидеть, что делается за окном снаружи, нельзя. В купе же окна в виде небольших щелей.
В первое купе поместили меня и еще двух пожилых женщин — членов церковной двадцатки. В остальные — повели мужчин. Их было так много, что, вероятно, и сидеть им приходилось по очереди. Это были лица духовного звания. Все в священнических одеждах. Это была Петроградская Церковь. Вероятно, никто из них не вернулся. По крайней мере из тех, кого я знала, не вернулся никто.
Когда поезд тронулся, они запели Великое славословие. Но их быстро заставили замолчать.
Утром один из конвоиров сдвинул решетку и открыл окно в коридор напротив моего купе, и я увидела Сосны (сознательно пишу с большой буквы). После почти года, проведенного в тюрьме, я сильно стосковала- сь по природе. Еще несколько раз я просила открывать окно и наслаждалась видом леса: видимо, меня продуло, и я заболела. «Вот все на сосны глядела», — слышала я разговор конвоиров. Их купе было рядом с моим. Очень многогранна русская душа. Эти конвоиры были еще и расстрельщиками, и когда я их спрашивала, как они могут стрелять в беззащитных людей, они отвечали: «Раз их приговорили, значит, они заслужили». И в то же время эти самые люди столько заботы и даже нежности проявили по отношению ко мне, особенно когда я заболела. «И за что она?» — все выспрашивали у моих соседок.
Мне становилось все хуже. Высокая температура. Сильный кашель. Было явное воспаление легких. Конечно, ни о какой постели или одеяле не могло быть и речи. Конвоиры подняли тревогу, доложили начальству. В ближайшем городе, кажется Вологде, вызвали врача, чтобы установи- ть, могу ли я следовать дальше. Врач констатировал воспаление легких и сказал: «Конечно, в таких условиях вам следовать нельзя, но если вас снимут, то вы попадете в пересыльную тюрьму, где все больные, в том числе и тифозные, валяются на полу в соломе, и там вас ожидает верная смерть, а здесь ваш молодой организм, может быть, и выдержит. Я доложу вашему начальству так, как вы захотите». И я попросила, чтобы он сказал, что я могу следовать дальше. Точно такой разговор произошел с врачом и в следующем большом городе.
Одной из тягот этапа было отсутствие воды. На дорогу выдали селедку, на которую после надоевших тюремных щей все накинулись. Я, как ни велик был соблазн, к счастью, отказалась от нее. Люди мучились от жажды, выпили всю воду в туалетах, в поисках воды приходили к нам из других вагонов... А на столе у конвоиров стоял графин с водой, но они не пили ее сами и на все просьбы отвечали: «Ни, то вода для нашей голубки».
На промежуточных станциях запрещали брать сырую воду и обещали кипяченую только в Перми. Наконец через щелку из своего купе я вижу мост через Каму и вокзал большого города. Конвоиры бегут с ведрами, но вскоре возвращаются без воды. «То ще не Перма, то станция Реям», — слышу я. Через свою щелку я увидела, что название станции написано латинскими буквами — «PERM» (тогда Пермь была столицей Зырянской республики). Я поскорее подозвала конвоиров и объяснила им, что это и есть Пермь. «А мы дывымся, чому-то "Я" ножкой не в ту сторону», — и побежали за водой.
(...) Усольский лагерь создали для обезпечения рабочей силой строительства ряда заводов Урала, в первую очередь крупного содового завода (вот это и было «строительством социализма», как говорил мой следователь). Наш этап попал туда в благоприятный момент, вскоре после ревизии, в результате которой сняли страшно жестокого лагерного начальника Стуколова. Он приказывал вешать не угодивших ему заключенных прямо у входа в бараки, и трупы несчастных по много дней болтались у дверей. Другим любимым его развлечением была «жердочка». Несчастного зимой, в тридцатиградусный мороз, раздетого усаживали на жердь, закрепленную между стенками в холодном сарае, на всю ночь. Стража следила, чтобы он не соскочил или не упал. Человек, конечно, погибал. Так, еще все помнили о гибели интеллигент- ной москвички, наказанной за то, что во время спектакля в лагерном театре она, будучи суфлером, так неудачно села, что из суфлерской будки виднелся кусочек ее белой косынки. Много еще рассказывали о жестокости Стуколова. В конце концов, была назначена комиссия для расследования, и его сняли.
По прибытии в лагерь у нас сразу отобрали все вещи для дезинфекции, а нас отправили в баню. Взамен нашей одежды выдали какие-то рубашки и юбки в виде мешков, которые надо было придерживать руками, чтобы они не свалились.
Не забыть скорбного лица узнавшего меня и подошедшего ко мне священника из Бобруйска, где жили тогда мои родители, о. Симеона Бирюковича. Он с тоской показывал на свое обритые лицо и голову. Больше я его не видела. Я сразу попала и больницу, а он, по-видимому, с другими заключенными ушел в Вишерский лагерь: зимой в сильный мороз надо было проделать 60 километром пешком. Там он и погиб.
Женщины, спутницы мои по вагону, рассказали потом, что эти несколько дней до отправки этапа он все спрашивал обо мне, но они избегали его, так как в лагерях общение мужчин с женщинами запрещено.
После бани меня втолкнули в какое-то помещение, где стоял стол и перед ним табуретка. Я села на нее, положила голову на стол и тут же уснула. Когда я проснулась, то обнаружила на голове платок; над ним несколько женщин чесали свои головы, и на меня сыпались насекомые. Моя голова оказалась под лампой, и потому они ее выбрали. Я в ужасе закричала: «Что вы делаете?» Они спокойно ответили: «Ты не безпокойся, они к тебе не пойдут, они знают своих». И действительно, ни одного пришельца я потом у себя не обнаружила. Потом я попала в барак, где по обеим сторонам прохода были двухэтажные нары. Мне указали место в переднем углу на самом верху.
Начинался новый этап моей жизни. Еще раньше я твердо решила пройти весь путь русской каторжанки без всякой скидки на возраст и здоровье. Хотя я и чувствовала себя совсем больной, но после всех пережитых передряг заснула. В 4 часа утра была побудка. Я поднялась, готовая начинать свой каторжный путь, обозревая с высоты нар происходящее в бараке. Среди шума и гама бригадир Катя пыталась распределить по бригадам обитателей барака, чтобы отправить на работу на строительство завода, расположенного в нескольких километрах от лагеря.
«А, новенькая, — вскрикнула Катя, увидев меня, — вставай на работу» — и пошла к моим нарам. «А что у тебя на шее?» — спросила она. «Крест», — ответила я. «Покажи». Я показала. Катя ничего не сказала, а я начала спускаться с нар, чтобы идти на работу. Катя достала откуда-то приличные валенки и протянула их мне, но их тут же перехватили — я не успела к ним даже прикоснуться. Катя покачала головой, но, не говоря ни слова, принесла мне другие, старые и большие. Я спустилась с нар и тут же сильно закашлялась. «Да ты больна, — сказала Катя. — Нет, на работу тебя не возьму. Иди к врачу». Врач, тоже из зэков, был где-то недалеко, он подтвердил воспаление легких, и меня отправили в больницу.
Две пожилые обитательницы барака говорили мне потом: «Какая ты глупая, взяла и показала сразу крест. Надо было спрятать». Я, вероятно, была тогда глупая, но если бы я его спрятала, у меня все равно сорвали бы его ночью или вытащили, а так окружающие как бы признали мое право носить крест. Впоследствии, когда из жалости меня, как «грамотную», хотели устроить на более легкую, «культурно-просветитель ную», работу, всегда находился кто-то, кто говорил: «А как же, она ведь с крестом?» Но никто никогда не потребовал его снять. Только пожилая, интеллигентная с виду московская поэтесса выступила во время новогоднего концерта с поэмой «Экономист с крестом». Но особого впечатления поэма не произвела. Позже с этой поэтессой приключила- сь какая-то беда, я ей помогла, и мы с ней подружились, но о поэме не вспоминали.
Больница из двух палат — мужской и женской — помещалась и отдельном бараке. Медперсонал состоял из лекпома и двух нянечек. Лекпом, как выяснилось впоследствии, не имел никакого медицинского образования; просто жить при больнице было легче, чем каждый день отправляться на физические работы. Кое-что он умел: например, ставить банки и даже делать внутривенные вливания, а главное, старался помочь больным, и когда приводили обмороженных, он сам устраивал им горячие ванны и оказывал другую посильную помощь. Мне он предложил сделать внутривенное вливание сальварсана84, говоря, что это мне сразу очень поможет. Я тогда понятия не имела, что это такое, и согласилась.
Лежащая рядом девушка спросила меня: «Ты здесь курс принимаешь?» Я ответила, что нет, что у меня воспаление легких. «Дa, но здесь ты курс принимаешь?» — не унималась она. Я ей все рассказала, что у меня срок три года, что я из Ленинграда, но она все продолжала твердить про какой-то курс. Наконец не выдержала и воскликнула: «Вот глупая какая!» — и назвала определенную болезнь, курс лечения от которой они все здесь принимали. Я тогда еще не знала, что основной состав заключенных женского барака — проститутки. Не так давно прошла чистка городов, и их всех оттуда выслали. Среди них было много больных профессиональной болезнью. Другим испытанием стала няня — простая монашенка. Она подошла ко мне, начала пристально в меня вглядываться и вдруг всплеснула руками: «Да ведь ты царского роду!» Я опять начала доказывать, что я из Ленинграда, что я зэк, что у меня срок три года. Она ничего не хотела слышать и твердила: «Не говори, всякий, кто на тебя посмотрит, сразу скажет, что ты царского роду». На Урале, где располагался Лагерь, еще была жива память о гибели Царской Семьи, и народ не мог примириться с гибелью невинных детей. Существовало много легенд об их спасении.
Тонкая стенка отделяла женскую палату от мужской, из которой по временам неслись дикие вопли. Лекпом объяснил, что это кричит зэк с очень тяжелым неврологическим заболеванием, вызывающим сильные боли. Его, больного воспалением легких, при температуре 40 градусов заставили играть в очередном спектакле, и в результате он получил новое осложнение. В это время раздался другой, совсем слабый, голос: «Я слышу интеллигентную речь. Расскажите моим родным в Москве, как я здесь умирал». К сожалению, я не запомнила его фамилии. Но и у меня самой не было никаких надежд попасть в Москву. Я считала, что моя жизнь кончена.

* * *
Ирина Пиотровская — Янковская: «Следователь взял бутылку и ударил меня по голове: «Вот тебе правда!»

Ирина Пиотровская — Янковская. Родилась в 1924 году в городе Саратове. В 1941 году арестована по доносу одноклассника за прочитанное "контрреволюционное" стихотворение Есенина («Возвращение на родину»).
Следствие продолжалось очень долго, семь месяцев. Нас колотили, били, мне пробили голову, у меня до сих пор здесь шрам, зубы выбили. Я не выдержала и говорю: «Господи, но есть же какая-то правда?!» А у следователя была такая большая бутылка, как из-под шампанского, с боржомом, завёрнутая в газету «Правда». Это было последнее, что я услышала. Потеряла сознание. После этого меня несколько дней не вызывали на допросы. Я сидела в тюрьме, где было очень много всяких, так называемых, «троцкистов», которые сидели с 37 года (все тюрьмы Москвы в войну эвакуировали в Саратов), и они меня очень подготовили. Посоветовали, как себя вести: не знаю, не слышала, не видела, ничего не подпишу, с этим следователем «работать» не могу. Я так и поступила. Вхожу такая важная, вся в синяках, молчу. «Что ты молчишь?» «Я с вами работать не буду и мне нужен прокурор». Следователь пригласил прокурора. Приходит: «Вы меня вызывали?» «Да! Вы посмотрите на меня, во что меня превратил мой следователь?! Вы же видите, что он меня бьёт!» «Бьет?» «Да. Голову разбил, швы накладывали». Прокурор говорит: «Дайте!» и протягивает руку следователю. Тот даёт акт, подписанный конвоирами, в котором говорится, что я упала с лестницы. Тут я поняла, что всё бесполезно. Следователь подходит ко мне и говорит: «Ну, не нравится тебе советская власть?» Я говорю: «Да идите вы к чёртовой матери вместе с вашей властью!» Ох, он так обрадовался! Тут же всё записал, я подписала, что я это сказала. Это вошло красной строкой в моё обвинение.

Судил нас военный трибунал, страшное дело! Разделили нас по группам. Четыре или пять мальчишек и я: вот это и была наша «террористическая группа». На суде предъявили обвинение: покушение на одного из руководителей государства (то есть - на Сталина). Толе Григорьеву дали высшую меру, его расстреляли. Мальчишкам всем дали по 10 лет, мне дали пять.
Мы строили какую-то сталинградскую железную дорогу, носили камни. Нас совершенно не кормили. Давали какую-то баланду и все мы были «доходягами». От бессилия люди падали, умирали. Потом нас за зону уже не выводили. А мне, после очередного падения, дали лёгкий труд.
В зоне штабелями были сложены мёртвые голые тела немцев. Трупы немецких солдат надо было погрузить на телегу (арбу), запряжённую двумя волами, отвезти их к вырытой траншее и туда их сбросить. Была установлена норма - три ездки в день.
И вот, когда я выгружала эти лёгкие, совершенно высохшие трупы (я старалась очень аккуратно снять с арбы и столкнуть их дощечкой в траншею), у меня упала в траншею будёновка. Я не смогла её достать из траншеи, мне было страшно туда лезть, и мне записали «промот»: утерю казённого обмундирования.
В лагере нас делили на бригады по статейным признакам. Я угодила в бригаду интеллигентов. Все были очень ослаблены, не было сил выполнять работы даже средней тяжести. Но ничего не делать - нельзя, и нас заставляли выполнять бесцельные, здравым смыслом не объяснимые работы.
На поясе у нас висели привязанные котелки для пищи. Нас заставляли в течение целого дня собирать по зоне в эти котелки камешки и ссыпать их в кучу. На следующий день эти камушки разбрасывались по зоне, и нас опять заставляли их собирать и ссыпать в кучу, а за тем переносить их в другую кучу, которая находилась в нескольких метрах от первой...
По территории зоны протекал ручеёк. Его перегородили дощечкой и заставляли черпать воду котелками с одной стороны, переносить и выливать на другой стороне. Причём ставили метки: здесь брать воду, а вот здесь, пройдя через дощечку, выливать её.
Состояние моего здоровья ухудшалось с каждым днём, У меня опять начались несносные головные боли, и шрам на голове, который я получила на допросе, начал гноиться. Меня отправили в лагерную больницу, где врач-терапевт была заключенная Елена Владимировна Бонч-Бруевич. Она меня лечила и очень хорошо ко мне относилась, и даже написала письмо маме, что она хорошо воспитала и, что, попав в такой ужас, я осталась воспитанной девочкой, какой был и раньше. Она меня подкармливала, и я стала поправляться. Кроме этого, она учила меня разбираться в лекарствах, хотела сделать из меня что-нибудь вроде медсестры, лекпома! Я ещё числилась больной, но ей помогала, и уже дежурила в качестве вечерней санитарки.
Однажды летом, проходя мимо морга, который закрывался на ночь, услышала стук из морга. Мы пошли с санитаром в морг, одна я побоялась. Открываем дверь, а там совершенно голый, но почему-то в очках и с уже привязанной биркой на ноге стоит ленинградец - Кошкадамов... Он бросается к нам и кричит: «Опять меня с довольствия сняли опять мне пайку не оставили!» Он не первый раз оживал в морге и ему уже совершенно безразлично, что он среди покойников. У него одна единственная мысль - сняли с довольствия, а это ужаснее смерти.
Как попадали ещё живые в морг? В большинстве мы все были «пеллагриками» Пеллагра - болезнь истощения. Истощение организма было такой степени, что пульс был совершенно не слышен и в такой ситуации достаточно команды санитара: а-а-а! ... тащите, тащите..
ГРАФ ОРЛОВ

СТО ЛЕТ, КАК УДЕРЖИВАЮЩЕЙ ПОСТАВЛЕНА БОГОМАТЕРЬ



ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ ИКОНЫ ДЕРЖАВНАЯ
13 февраля 1917 г. Евдокии Адриановой, крестьянке подмосковной деревни Перервы (ныне в черте Москвы) были два сновидения. Сначала она услышала голос: «Есть в селе Коломенском большая черная икона. Ее нужно взять, сделать красною, пусть молятся». Благочестивая женщина стала молиться о получении более ясных указаний и в ответ на свою молитву через две недели увидела во сне белую церковь; в ней величественно восседала Женщина, в Которой она сердцем узнала Царицу Небесную.
Исповедавшись и причастившись, женщина направилась в село Коломенское. 2 марта она увидела Вознесенскую церковь — точь-в-точь такую же, какая явилась ей в ночном сновидении. Вместе с настоятелем храма отцом Николаем они долго искали икону, которую Евдокия видела во сне: осмотрели чуланы, колокольню и все темные закоулки храма, но нигде не было такой иконы. Тогда настоятель предложил посмотреть иконы, находившиеся в подвале Церкви.
Здесь то они и нашли большую икону, почерневшую от времени. Долго пришлось отмывать ее, и наконец появилась величественная Богородица, восседающая на троне с Богомладенцем. Царица Небесная была написана со знаками царской власти: в красной порфире, с короной на голове, со скипетром и державой в руках. Поэтому икона и получила название «Державная».
Державная икона Божией Матери была обретена 2/15 марта 1917 г. — в день, когда Император Николай II Отрекся от Престола. После Царя уже не было в России человека, достойного взять Российский скипетр. Таким образом, скипетр из рук последнего Государя приняла Сама Богоматерь...
Вскоре всю Россию облетело известие, что под Москвой произошло чудесное явление новой иконы. В Коломенское толпами стекались богомольцы.
Одним из них был профессор И.М. Андреев (РПЦЗ), который так написал о первой своей встрече с иконой: «В трепете и страхе, с мольбой о прощении, упал я ниц и после троекратного земного поклона приложился к иконе. Долго, молча, сосредоточенно, внимательно, с сердцем, захлебывающимся от горьких слез покаяния и сладких слез умиления и благодарности, смотрел я на дивную икону, овеянную духовным благоуханием святости и тонким физическим запахом розового масла».
Спустя какое-то время «Державная» икона явила чудо обновления, свидетелем, которого был И.М. Андреев. «Через несколько недель, — вспоминал он, — мне вторично удалось побывать в селе Коломенском, и я был глубоко потрясен изменением иконы: она сама собой обновилась, стала светлой, ясной и... «красной», так как особенно стала бросаться в глаза Царская порфира, как бы пропитанная кровью. Зная исключитель ную силу веры и молитвы Государя Николая II и его особенное благоговейное почитание Божией Матери... мы можем не сомневаться в том, что это Он умолил Царицу Небесную взять на Себя верховную Царскую власть временно над народом, в качестве Удерживающей..., отвергшим Царя-помазанника».
Чтобы дать возможность всем желающим поклониться Образу, его стали возить по окрестным храмам, фабрикам и заводам, оставляя в Вознесенской церкви только в воскресные и праздничные дни. Икона побывала в Марфо-Мариинской обители в Замоскворечье, где ее торжественно встречала основательница обители — великая княгиня Елизавета Феодоровна.
В числе почитателей иконы был протоиерей Владимир Воробьев — настоятель храма святителя Николая Чудотворца в Плотниках. Каждое воскресенье он, вместе с хором и прихожанами, приходил в Коломенское служить Акафист, составленный Патриархом Тихоном из разных Богородичных Акафистов. Многие духовные дети отца Владимира продолжали молиться Державной иконе Божией Матери и после того, как священник был арестован большевиками. Но в 1925 г. отец Владимир Воробьев неожиданно оказался за воротами тюрьмы, что можно назвать только чудом, так как освобождение его произошло 2/15 марта — в день празднования Державной иконы Божией Матери.
После прославления «Державной» иконы Евдокия Адрианова стала собирать деньги на ризу к новоявленному образу. Она решила поехать в Серафимо-Дивеевский монастырь помолиться и попросить благословения на возложение ризы. Но тут она снова удостоилась Видения Божией Матери. Пречистая Богородица сказала ей, что не надо возлагать ризу на Ее образ, потому что скоро по всей России будут снимать драгоценные оклады с икон.
В период гонений икона исчезла. Еще недавно считалось, что Чудотвор ный Образ сохранился лишь в списках, но теперь уже установлено, что святыня все эти годы и по сей день пребывала в запасниках Историческо го музея. 17 июля 1990 г., она была изъята из запасника, а через 10 дней, в канун памяти равноапостольного князя Владимира, икону перевезли в родное Коломенское, где она пребывает в Казанском храме Красной Патриархии. —Архим. Константин (Зайцев): "… Не Господь лишил русский народ его благодатной избранности, а русский народ, оказавшись жертвой соблазна, сам, своевольно, изменил своему Промыслительному назначению. —[В разгар Великих Реформ, в середине прошлого века, знаменитый в то время проповедник епископ Иоанн (Соколов, 1818-1869), Смоленский предрекал: «Помни, Россия, что в тот день, когда ты посягнешь на свою веру, ты посягнешь на свою жизнь...»]
—Если Фатимская Божия Матерь открыла Западному христианскому мiру, что русский народ пал в своем промыслительном назначении хранить мiр, и призывала этот, остающийся еще свободным, мiр к покаянию, открывая, однако, ему, что только «обращение» России способно спасти мiр от гибели, то в России было явление Державной Божией Матери, Которая засвидетельствовала, что под Ее покровом продолжает оставаться русский народ и что, следовательно, как бы на весу остаются судьбы мiра — в зависимости от чего? Опамятуется ли русский народ? Способен ли он снова стать оплотом мiровой жизни в своей верности Христу Истинному?"
Ответа на этот вопрос пока не последовало. Начался отсчет «отодвинутого времени» (отсроченного конца времен), того самого эпилога, который, может в любой час закончиться...
ГРАФ ОРЛОВ

ЦАРЬ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ РОМАНОВ




В этот день в 1629 г. родился Алексей Михайлович Романов – второй Царь (с 1645 года) из династии Романовых, прозванный Тишайшим (умер 8 февраля 1676 г.).
Историк Н.И. Костомаров дал ему такую характеристику: «Царь имел наружность довольно привлекательную: белый, румяный, с красивой окладистой бородой, хотя с низким лбом, крепкого телосложения и с кротким выражением глаз. От природы он отличался самыми достохвальными личными свойствами, был добродушен в такой степени, что заслужил прозвище «тишайшего», хотя по временам бывал вспыльчивым... Он был чрезвычайно благочестив, любил читать священные книги, ссылаться на них и руководиться ими... Чистота нравов его была безупречна: самый заклятый враг не спел бы заподозрить его в распущенности, он был примерный семьянин... Алексей Михайлович принадлежал к тем благодушным натурам, которые более всего хотят, чтоб у них на душе и вокруг было светло; он не способен был к затаенной злобе, продолжительной ненависти...»
Алексей Михайлович был образованным человеком, знал иностранные языки. Он сам читал челобитные и другие документы, писал или редактировал важные указы и первым из русских царей стал собственноручно подписывать их. Литературное наследие Алексея Михайловича многообразно: обширная переписка, произведения в прозе и стихах, мемуары. Современные исследователи считают, что наиболее ярко литературные дарования царя проявились в письмах. Сохранилось более 100 посланий царя его родным и близким, самое раннее написано в 1646 г., а самое позднее – за год до кончины. Алексей Михайлович в совершенстве владел эпистолярным каноном, излагал свои мысли простым и ясным языком. Наиболее интересными считаются послания А.И. Матюшкину, Н.И. Одоевскому, членам Царской Семьи, а также послания патриарху Никону, одно из которых, «Статейный список», фактически является мемуарным произведением Царя. Некоторые ученые считают Алексея Михайловича автором учебника по соколиной охоте «Урядник сокольничьего пути», а также новой редакции «Сказания об Успении Богородицы». Кроме того, Алексей Михайлович известен и как гимнограф, автор распева стиха «Не тебе Пресвятая Богородице Дево».
Известный историк С. Ф. Платонов писал об Алексее Михайловиче: «Он был прекрасно знаком с литературой того времени и до тонкости усвоил себе книжный язык. В серьезных письмах и сочинениях царь любил пускать в ход книжные обороты, употреблять цветистые афоризмы... каждый афоризм продуман, из каждой фразы глядит живая мысль».

ЦАРСКИЕ РЕФОРМЫ
Две главные мысли руководили Алексеем Михайловичем в делах внутренних: 1) он желал искоренить многообразные злоупотребления, вкравшиеся со времен самозванцев, 2) старался ввести во всем порядок, согласие, все основать на законе, утвердить добрую нравственность, влияние веры. Он не вводил, подобно великому сыну своему, почти ничего нового, не изменял форм управления, не заботился о народном образовании науками и искусствами, вообще усердно держался прародительских обычаев и уставов, но каждой отрасли тогдашней гражданской деятельности указывал место, давал направление, назначал круг действия. Постоянно следуя системе стройного единства и порядка, он не довольствовался, подобно предшественникам, отдельными узаконениями, но все явления государственной жизни охватывая во всем объеме, издавал целые уставы, где главные случаи были предусмотрены и определены законом.
Прежде всего Царь Алексей старался устроить правосудие как главный источник общественного порядка. Немедленно после московского мятежа государь повелел земскому собору, составленному из лиц духовных и светских, рассмотреть прежние законы, дополнить их, исправить и ввести в общее употребление. Воля Алексея Михайловича была исполнена князьями Одоевским и Волконским с двумя дьяками. В два месяца с половиной они совершили великий труд: с редкою отчетливостью рассмотрели главные случаи суда гражданского и уголовного, привели их в ясную систему, определили все виды преступлений и каждому из них назначили соразмерное, по тогдашним понятиям, наказание. Выборные из всех сословий, призванные государем для великого царского и земского дела,слушали составленный Одоевским и Волконским свод законов, нашли его соответствующим цели и одобрили. Этот свод напечатан и введен в государстве под именем Соборного уложения Алексея Михайловича. Основанием его служила великая мысль, которую поняли в Западной Европе не ранее XVIII века: государь объявил, что суд для всех лиц и званий должен быть единым. Впоследствии, когда опыт указал необходимость некоторых перемен в законодательстве, Уложение было дополнено так называемыми новоуказными статьями; важнейшею из перемен было смягчение смертной казни для уголовных преступников. Алексей Михайлович однако не довольствовался одним изданием законов: он хотел, чтобы их свято исполняли, и принял на себя трудную обязанность непосредственного блюстителя правосудия, каждый обиженный имел к нему свободный доступ и мог бить челом на неправый суд. Сохранилось предание, что в Коломенском селе, где более всего любил жить царь Алексей, перед дворцом, против царской спальни, стоял жестяной ящик. Как только вставал государь от сна и подходил к окну, являлись челобитчики и, поклонившись до земли, опускали в ящик жалобы, которые потом приносили государю.
Вместе с тем Алексей Михайлович обратил внимание на другой не менее важный предмет. После всеобщей переписи земель и дворов при Михаиле Федоровиче прошло более 20 лет. Многие поместья перешли от законных владельцев к незаконным, люди сильные отняли земли у слабых, в самих городах вельможи закрепили за собой целые посады и слободы, сверх того, отчины монастырские и боярские пользовались многими льготами, вследствие дарованных им тарханных грамот. Вообще не было соразмерности в повинностях, так что вся тягость налога падала на земли государственные. Царь Алексей Михайлович постепенно уничтожил эти неудобства: составлены вновь писцовые книги, которые служили единственным средством к определению законного права на отчины и поместья; земли, неправильно присвоенные частными людьми и монастырями, возвращены законным владельцам; посады и слободы, приписанные к людям знатным, для уклонения от повинностей, обращены в государственные; тарханные грамоты, дававшие исключительные льготы немногим людям, к подрыву общего благосостояния, большей частью были уничтожены.
Та же мысль о соразмерном уравнении прав и обязанностей побудила Алексея Михайловича даровать важные преимущества торговому сословию. Русское купечество постоянно было опорой престола: во время тягостных войн оно не щадило своих богатств на пользу государственную, и правительство царя Алексея всегда находило в усердии городов средства к исполнению своих намерений. Но обязанное значительными повинностями, торговое сословие было затрудняемо в своих оборотах двумя важными неудобствами: исключительными правами иноземцев и внутренними таможнями. Иноземные купцы, преимущественно английские, получив при Иване Грозном многие выгоды перед русскими, в царствование Михаила Федоровича присвоили право беспошлинной торговли внутри государства. Они завели конторы в Москве, Новгороде, Пскове, Архангельске, Вологде, Ярославле, имели деятельных агентов в других городах и, располагая огромными капиталами, при свойственной им смелости и предприимчивости, захватили в свои руки весь сбыт нашей промышленности. Сверх того, действуя, по выражению современников царя Алексея, скопом и заговором, они покупали русские товары самой ничтожной ценой, свои же продавали безмерно дорого. Русские купцы находились в полной от них зависимости и не могли с ними соперничать именно потому, что англичане торговали беспошлинно. Они же, отправляя товар из города в город, везде, на реках, на дорогах, на мостах, при выезде, при въезде, на каждом шагу, встречали таможни и заставы, где должны были платить пошлины за провоз, за склады, за сани, за вес, за продажу и прочее. Таможни, собиравшие пошлины частью для казны, частью для монастырей, частью для помещиков, были отдаваемы на откуп. Легко вообразить, как страдала промышленность и как бедственно было положение торговца. Алексей Михайлович, вняв жалобам русского купечества, устранил оба неудобства: англичанам повелел объявить, что за многие неправды они должны удалиться из внутренних городов России и торговать только у Архангельска, с платежом пошлин, наравне с другими купцами иностранными, права и обязанности которых впоследствии, в 1667 году, определены торговым уставом Алексея Михайловича. Внутренние таможни по деревням, на мостах и перевозах были уничтожены; оставлены только в городах, где собиралось, исключительно в пользу казны, при продаже товара по 10 копеек с рубля.
Заботясь о порядке внутри государства, Царь Алексей Михайлович столь же ревностно заботился о внешней безопасности его: города пограничные были укреплены; на южных пределах основаны крепости; армии дано лучшее устройство; люди, обязанные ратной службой и содержавшие себя на собственный счет, уравнены поместьями и отчинами; многим назначено постоянное жалованье; призваны из-за границы опытные офицеры для обучения наших ратей воинскому искусству по европейскому образцу; умножены полки драгунские и рейтарские; усилена артиллерия; увеличено число стрельцов; издан воинский устав, в котором подробно объяснены все обязанности людей ратных, все роды движений и приемов. (Напечатан в 1647 году, под заглавием: Учение и хитрость ратного строения пехотных людей, со многими чертежами. По некоторым признакам, эта книга переведена с немецкого.) Вообще в образе войны в царствование Алексея Михайловича мы начали ещё больше подражать европейцам, но состав войска оставался прежний: исключая стрельцов, не было постоянной рати, воины, по окончании похода, сложив оружие, обращались к сельским занятиям.
Добрая нравственность народа также была предметом постоянной заботы Алексея Михайловича. Собственным примером подавая высокий образец жизни семейной и гражданской, царь Алексей требовал строго и от поданных исполнения гражданских обязанностей. Не довольствуясь многими постановлениями о благочинии, он старался пресечь один из главнейших источников разврата – пьянство. Ненавидя его, подобно Годунову, Алексей Михайлович принял меры еще более строгие: решительно запретил существовавшее дотоле вольное курение вина и пива, повелев в одних городах и главных селах открыть кружечные дворы от казны, с тем чтобы горячительные напитки продавались только в известные сроки в умеренном количестве.