March 6th, 2018

ГРАФ ОРЛОВ

БАРОН ВИНЕКЕН АЛЕКСАНДР ГЕОРГИЕВИЧ

Памяти Генерального штаба генерал-майора барона Александра Георгиевича Винекена.



«Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть… Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни» (Откр. 2:10)

Барон Александр Георгиевич Винекен родился 20 марта 1868 в дворянской лютеранской семье. Он имел университетское образование, частью полученное в Германии (Лейпциге), но его потянуло на военную службу. Окончив Санкт-Петербургский университет, он в 1883 году выдержал офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище. Генерал Геруа вспоминает: «Винекен, отбыв положенный год воинской повинности в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку, держал экзамены и был произведён в офицеры (корнет) в тот же полк. Для службы в нём требовались немалые средства; Винекен располагал хорошим состоянием сам; женился впоследствии на О.Н. Логиновой, богатой пензенской помещице. Материальная независимость эта могла исключить ту или другую служебную лямку, но Винекен любил труд и обладал полезным запасом честолюбия. Пошёл в академию, по окончанию которой сделал заметную карьеру». В 1900 году он окончил Николаевскую Академию Генерального штаба по 1-му разряду и получил чин капитана генштаба. В 1901—1902 гг. отбывал цензовое командование эскадроном в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку. Участвовал в русско-японской войне. Из книги воспоминаний Б. Геруа: «Меня взял к себе помощником начальник разведывательного отделения подполковник барон А.Г. Винекен. Дело было живое, интересное, а мой начальник — симпатичный, бодрый, жизнерадостный и работящий человек, с которым у меня сразу установились отличные отношения… В Винекене были приятны его безукоризненное воспитание, манеры выдержка и скромность. Он конечно, совершенно не подходил под тот чванный тип офицера Генерального штаба, который так не любили в строю. Он свободно владел немецким, французским и английским языками; даже, пожалуй, свободнее, чем русским…»

В августе 1913 года в чине полковника он был назначен военным агентом в Австро-Венгрию. Именно Винекен сообщил в Россию об убийстве эрцгерцога Фердинанда, а позднее — о начале мобилизации в Австро-Венгрии.

С началом Великой войны вернулся в действующую армию: командовал лейб-гвардии Гродненским гусарским полком. За отличие был произведён в чин генерал-майора (1915) «и по сдаче полка был зачислен в его списки».

Служил начальником штаба Свободной кавалерийской дивизии, затем Гвардейского кавалерийского корпуса, был награждён золотым Георгиевским оружием в январе 1917 года.

А ровно через месяц произошло то страшное событие, которое полностью перевернуло судьбу этого доблестного и честного офицера-монархиста. Оно же как лакмусовая бумажка отделила «овец от козлищ». Среди высшего генералитета верными Государю Императору Николаю II остались лишь единицы, но имена всех их незримо вписаны в «Вечную книгу памяти» преданности, чести, верности и долга. Среди этих немногих оказался и барон Винекен.

Дело было так. «Братьями зла» (по меткому выражению Царского Друга Г. Е. Распутина) многое было учтено. В 1917 году, писал, например, монархист Н.Д. Тальберг, «не могла создаться Вандея: Вандея во время опаснейшей войны была бы явной изменой России. Отречение Государя Императора и уклонение от восприятия власти Великого князя Михаила Александровича и признание Временного правительства многими великими князьями лишало монархистов даже формального права начинать в то время гражданскую войну ради восстановления монархии».

Всё, как известно, произошло по заранее разработанному сценарию.
Против Отречения открыто высказались командир 3-го кавалерийского корпуса граф Фёдор Артурович Келлер и командир Отдельного Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-адъютант Хан Гуссейн Нахичеванский.
К сожалению, до Государя эти верноподданнические телеграммы так и не дошли.
Одна из них давно и хорошо известна: «Главкосеву. До нас дошли сведения о крупных событиях; прошу вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность Гвардейской Кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха. Генерал-адъютант хан Нахичеванский. № 2370».

«Мне в точности известно, — писал генерал Н. А. Епанчин, — что эту телеграмму отправил Государю не Хан Нахичеванский, а начальник его штаба полковник А.Г. Винекен, за отсутствием Хана; по закону, начальник штаба имел право, в случаях, не терпящих отлагательства, принимать именем своего начальника решения, а затем докладывать о них. Винекен, за отсутствием Хана Нахичеванского, решил немедленно послать приведённую выше депешу, но когда Винекен доложил эту депешу Хану, то последний настолько её не одобрил, что Винекен, после доклада её, ушёл в свою комнату и застрелился».

Были версии, что генерал скончался 29 марта в результате криза, что, наконец, он пал жертвой преследования солдат. Однако факт самоубийства А.Г. Винекена подтверждает его давний друг. Он же приводит и текст предсмертной записки офицера: «<Я поступаю так потому что чувствую себя больше не в силах работать с пользою во время, когда это особенно нужно».
«На отпевание, — вспоминал очевидец, — съехались депутации от полков корпуса, многие офицеры — с красными бантами на груди!»

Несколько иначе описывает смерть барона его другой сослуживец полковник (на момент описываемых события — ротмистр) лейб-гвардии Кирасирского Её Императорского Величества полка Георгий Адамович Гоштовт:
«В частях Гвардейского кавалерийского корпуса на 11 марта была назначена присяга Временному правительству, которого никто не знал и которому никто не верил. Низко нависло хмурое серое небо, временами кропя собиравшихся кирасир холодными мелкими брызгами. На большом лугу, еле вытаскивая ноги из хлюпающей, засасывающей глинистой жижи, мрачно собирались эскадроны и команды.

Тот ритуал присяги, к которому, ежегодно, в течение двухсот двадцати пяти лет, готовилось каждое новое поколение российских воинов, — новое звено, прикрепляемое к непрерывно тянущейся цепи, — ритуал, при котором говорили необыденными торжественными словами — теперь заменён был никого не волнующим отбыванием номера, при котором произносили обыденными — тем же, что и на базаре, — языком обещания, пересыпанные опошленными уже на митингах словами, вроде гражданин, воля народа и другими!..

Многие кирасиры, из предусмотрительных крестьян, присяжных листов не подписали.
В этот день присягали и чины штаба корпуса. Давно уже построились на дворе команды. Начальник штаба всё не выходил. Когда пошли вторично ему доложить, что всё готово, чтобы начать присягу, — генерала барона Винекена нашли уже мёртвым, склонившимся над письменным столом. В его руке ещё дымился приставленный к виску револьвер…".

Б. Геруа вспоминает: «Велико было удивление моё и всех других, знавших жизнерадостность Винекена, когда почти одновременно мы услышали, что он застрелился».
Он, несмотря на своё жизнелюбие, не мог поступить иначе; ему просто не позволили это сделать строгое консервативное христианское воспитание, его Вера и Крестное целование. Он ко всему, особенно в вопросах Веры привык относиться прямо, честно и последовательно.
Генерал Геруа заканчивает: «Помолились, возложили венки, простились с покойником и на руках отнесли гроб к могиле под звуки печальной молитвы „Коль славен“, которую играли кавалерийские трубачи. Могила была вырыта тут же в усадьбе помещичьего дома, в дальнем углу большого сада… Мне оставалось написать о том, как мы похоронили Александра Георгиевича, его вдове Ольге Николаевне. Я, в качестве дальнего родственника, оказался единственным представителем семьи на этих похоронах и с этой мыслью бросил последнюю горсть земли на гроб друга».
Да, христианская церковь не одобряет самоубийство, но, видимо, в тот момент это был единственный выбор и как показали дальнейшие события всеобщего хаоса, он был не самым плохим для офицера русской императорской армии.
Исполнить свой долг до конца всегда не лёгко. Генерал барон Винекен исполнил его по-своему, как ему подсказала его совесть, но он остался верен Царю, которому давал клятву! Вечная память!

------------------------------------------------

Есть самоубийства, которые Господь не вменяет в грех... Каледин поступил так же...чтобы поднять казаков на борьбу... чтобы возбудить омертвелую совесть соратников по оружию...
ГРАФ ОРЛОВ

Слово в день коронования Благочестивейшего Государя Императора Николая Александровича

Слово в день коронования Благочестивейшего Государя Императора Николая Александровича, 14 мая 1902 года
МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ МАКАРИЙ НЕВСКИЙ — ПАРВИЦКИЙ


Всяка душа властем предержащим да повинуется: несть бо власть аще не от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть (Рим.13:1)



Откуда власть на земле? – Оттуда же, откуда и на Небе, где легионы Ангелов творят волю Владыки вселенной. У небожителей есть и Власти, и Престолы, и Начала, и Архангелы, начальствующие над Ангелами.
Но скажут: это – царство духов, для нас невидимое, и потому указание на существующий порядок бытия их для нас может быть и неубедительным. В таком случае обратим взоры наши на видимое небо. И там иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе (1Кор.15:41). Значит, нет равенства. Там есть великое светило, владычествующее над другими, водящее их за собой. Есть и малые планеты, вращающиеся около больших. Не тот же ли строй и порядок подчинения существует и на земле? Что такое царство ископаемое, царство растительное, царство животное? Что это, как не подчинение миллионов отдельных частей одному общему закону и чрез то – сочетание их в одно целое, где одно от другого происходит, одно другим поддерживается, одно от другого зависит? Кто дал власть этому петелу над подобными ему птицами, различающимися от него только меньшей силой, меньшим ростом и меньшим убранством перьев? Кто сочетал во единое стройное царство этот рой пчел, подчиняющихся одной старейшей – матери пчел? Кто сочетал в одно общество этих маленьких насекомых, готовых расстроиться и разлететься тотчас, как только узнают они о потере царь-пчелы? Взгляните на эти стада животных и стаи птиц и увидите, что и там везде существует закон подчинения, закон, объединяющий отдельные особи в семейства, группы и целые царства. И над всем этим поставлен один царь, наделенный силами и способностями, чтобы все подчинять себе, над всем царствовать. Этот царь есть нравственно свободное и разумное существо – человек. Все ему подчинено изначала, как повествует о том одна из древнейших и священнейших книг человечества. По преимуществу пред всеми созданиями он увенчан славою и честию, и все покорено под ноги его: овцы и волы все, еще же и скот полевой, птицы небесные и рыбы морские (Пс.8:7–9). Он ли один, этот царь всей земли – человек, останется вне порядка и вне подчинения, составляющих один из первых законов бытия? С тех пор, как стало помнить себя человечество, оно не знает времени и места, когда и где не было бы власти и подчинения.
Кто же установил эту власть на земле? Тот же, Кто установил ее на небе, Кто создал царство растений, царство животных. Везде власть и подвластные, везде власть и подчинение ей. Всякая власть от Бога: несть бо власт, аще не от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть (Рим.13:1). Итак, противление власти есть противление мировому порядку, противление Первовиновнику всякого порядка: противляяйся власти, Божию повелению противляется (Рим.13:2).
Как же это так: неужели Бог поставляет всех начальников, даже и злых? Ужели от Бога были Нероны, Калигулы, тираны человечества, похитители власти, от которых стонали народы? Не то говорю я, ответствует Апостол, по изъяснению Златоуста. У меня теперь идет речь не о каждом начальнике в особенности, но о самом начальстве: что есть начальства, что одни начальствуют, другие подчинены им, и что нет того неустройства, чтобы происходило что-нибудь кое-как и без порядка, чтобы народы носились туда и сюда подобно волнам, – все сие я называю делом премудрости Божией. Посему Апостол не сказал, что нет начальника, который не был бы поставлен от Бога, но, рассуждая вообще о начальстве, говорил: Несть бо власть, аще не от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть. Поелику равенство доводит до ссоры, то Бог установил многие виды начальства и подчинения, как-то: между мужем и женою, между сыном и отцом, между старцем и юношей, между начальником и подчиненным, между учителем и учеником. И дивиться ли такому благоустройству между людьми, когда то же самое учредил Бог в теле? Ибо Он так устроил, что не все члены имеют равное достоинство, но один выше, другой важнее, и одни управляют, другие находятся под управлением (Златоуст по Феофану. Толков. Посл. к Рим.13:1).
Итак, начальство, как учреждение, установлено Богом. Но не всякий начальник поставляется Им, хотя и не без Его Божественного Промысла. Добрых Он поставляет для блага народа избранного, богопреданного; а злых начальников попускает начальствовать в наказание народа, отступающего от повелений Господних, или же для особенных нравственных целей.

---------------------------------------------

Не хоти-и-им Ц--а-р-яяя кроткого... Да--а-авай, Стального аль жааа-лезнаго! И он пришел... "любвеобильный" Сталин--Джугашвили! И в Москву и в Украину...
ГРАФ ОРЛОВ

БОРЬБА ПРОТИВ ГНЕВЛИВОСТИ Свят. ТИХОНА ЗАДОНСКОГО



Прежде всего Святитель открыл в себе недостаток излишней горячности и раздражительности, происходящей от его природного свойства вспыльчивости и силы чувства, а отчасти – и от превозношения себя над другими, ибо раздражительность, по словам Лествичника, есть знак великого возношения. К этим недостаткам, как видно, примешивалась еще и не совсем очищенная духом кротости и истинной любви и не чуждая духа превозношения ревность по благочестию других, выражавшаяся в строгой взыскательности с тех, о которых он ревновал. Так, за малую погрешность и вину, особенно же за празднословие и осуждение, он нередко делал келейным строгие выговоры и наказывал их поклонами с коленопреклонением. Такая строгая взыскательность была причиной того, что некоторые из служащих, тяготясь ею, стали от него отходить. При строгой внимательности к себе, Тихон скоро избавился от этого недостатка.
Сознавая свою горячность и обращаясь с молитвой к Богу о помощи, он становился больше и больше взыскательным к себе, а в обращении с другими – благоразумно снисходительнее и сдержаннее. Допущенную же и несдержанную горячность он немедленно поправлял смиренным раскаянием пред лицом оскорбленного и изъявлением ему внимания и любви. При таких стараниях и при помощи Божией, Тихон так преуспел в кротости и негневливости, что «и за правильный выговор последнему келейнику из простых мужичков, если замечал его оскорбившимся, кланялся об руку, испрашивая у него прощения». Один из его келейников, испытав неоднократные опыты его строгости и милости к нему, так описывает и природные свойства Тихона, и смягчавшую их кротость: «Комплексии Святитель был ипохондрической, и часть холерики была в нем. Иногда дает мне строгий и справедливый выговор, но скоро потом придет в раскаяние и сожаление; через полчаса позовет меня к себе и даст мне либо платок, либо колпак, или иное что, и скажет: «Возьми себе», – что и было знаком одобрения и утешения».
До какой степени святитель Тихон преуспел в кротости и незлобии, показывает, кроме приведенных нами случаев о благотворении оскорблявшим его – настоятелю и братии, – еще и следующий.
Раз, в гостях у одного знакомого помещика, свт. Тихон встретился с одним дворянином, человеком вольнодумным и вспыльчивым, который, не ожидая встретить сильных возражений и опровержений со стороны Святителя, так разгорячился, что ударил его по щеке. Святитель пал ему в ноги, говоря: «Простите меня Бога ради, что я ввел вас в такое исступление». Пораженный такой кротостью и таким смирением Тихона, гость пришел в такое раскаяние, что, взаимно упав к ногам Святителя, зарыдал, умоляя его простить. Разумеется, прощение было даровано, и побежденный кротостью сделался с того времени добрым христианином.
Рассказывают также, что во время личной раздачи милостыни Тихону приходилось нередко выслушивать от недовольных подаянием просителей различные непристойные бранные слова, но он не только не оскорблялся на таких просителей, а, напротив, смотрел на них, как на малых и неразумных детей, с улыбкой, а иногда в ответ говорил им: «Ну, брани, брани больше», – и потом все-таки жалел их. «Для того единственно, – замечает его келейник, – дабы, удоволясь подаянием, проситель без ропота пошел от него»... После борьбы с плотью и унынием св. подвижнику Задонскому нужно было еще выйти победителем и из борьбы с самым скрытным, хитрым и опасным врагом – гордостью. «Кто начнет, – говорит Святитель, – при благодати Божией, уклоняться от этого смертного греха – житейской гордости – и, оставив тварь, искать Творца, того сретает другое, злейшее зло, духовная гордость и фарисейское высокоумие. Эта всепагубная язва в особенности гнездится в тех, которые много постятся, много подают милостыни, как это показал на себе оный фарисей (Лк. 18:10–14), которые удаляются в монастырь, облекаются в мантию, часто и много молятся и стараются совершать, по-видимому, нехудые дела. Так бедному человеку везде приходит сия ехидна и ищет умертвить его своим ядом... И нет ничего опаснее, сокровеннее и труднее гордости. Гордость опасна, ибо для гордых заключается Небо, а вместо Неба определен Ад. Гордость сокровенна, ибо так глубоко кроется в нашем сердце, что усмотреть ее мы можем не иначе, как при помощи кроткого сердцем Иисуса Христа, Сына Божия... И нет ничего труднее, как одолеть гордость, ибо с великими трудами и также не без помощи Божией мы преодолеваем ее». Узнать помыслы гордости и не соглашаться с ними, это еще не составляет торжества над ними подвижника. Для полного торжества надобно утвердиться в смирении и смиренном образе мыслей, чувствований и действий, что достигается, при благодати Божией, усиленными трудами и подвигами. Как в этом случае подвизался Святитель Тихон, мы не можем сказать, по неимению на то свидетельств. Знаем только, что эту борьбу окончил в нем юродивый Каменев: ударив Святителя по щеке, он сказал ему на ухо: «Не высокоумь». С этого времени помыслы высокоумия и гордости оставили Тихона, и он был так рад, что назначил своему врачу пенсию по три копейки в день...
Подавляя в себе всякие движения гордости, Святитель восходил на высоту смирения, являя в себе его досточудные свойства. Он начал нестяжательностью, отрешившись от всяких земных стяжаний. Считал себя странником и пришельцем на земле, который, следовательно, не может иметь никакой привязанности к чему-нибудь земному. Скрывал свой сан под видом послушника, свою мудрость под простотой речи или в простоте (буйстве) евангельской проповеди. Был так скромен и сдержан в своей беседе, что удерживался даже от улыбки. Восходя этим путем, он достиг того, что безчестие и гонение за добро переносил с терпением, удовольствием и любовью к своим врагам, делами милосердия и благотворительности склонял их к миру и любви. Истребил в себе раздражительность и первый просил извинения и прощения, как только замечал, например, что келейник, получивший выговор, начинал обижаться на него. Любовно обходился со всеми низшими и равными, имел благодатный дар слез и, взирая на свои немощи, недостатки и грехи, все восписывал благодати Божией и потому алкал и жаждал ее.

----------------------------------------------

Христианин настоящий обязан заниматься внутренним деланием, переделкой самого себя, чтобы не быть свечкоставным храмовым захожанином
ГРАФ ОРЛОВ

АРХИЕП. АВЕРКИЙ ТАУШЕВ ОДНО ИЗ ЛУКАВНЕЙШИХ ЛУКАВСТВ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.



«Да избавит нас Господь от
настоящаго века лукаваго».
(Галат. 1, 4).


Наиболее характерной чертой нашего времени можно, по всей справедливости, считать лукавство, которое пронизывает собою буквально все стороны современной человеческой жизни, не исключая самой возвышенной — религиозной, церковной. Вот это последнее особенно ужасно, ибо где-где, а уж в делах веры и в Церкви лукавства никак не должно было бы быть, а только одна чистая искренность, одна Истина, без всякой даже малейшей примеси лжи! Но уж таков век сейчас, что без лукавства никто почти не может прожить. Все и всеми теперь хитро искажается, ловко передергивается, криво толкуется, и тенденциозно в свою пользу, ради оправдания своих греховных страстей, переиначивается. И делается это так, что честному человеку бывает даже трудно, почти невозможно разобраться, где истина, а где ложь...
И это начиная с самого важного, коренного вопроса о нашем Вечном спасении. Из Учения Слова Божия и разъяснений великих Отцов Церкви ясно видно, что дело спасения человека не есть какое-то чисто-формаль ное, автоматическое действие благодати Божией, спасающей человека помимо или даже вопреки его воле, но что сам человек должен принимать активное участие в деле своего спасения, путем своих собственных усилий, трудов и подвигов, которые, свидетельствуя о доброй направленности его воли, и привлекают эту спасающую благодать Божию. Человек должен сам иметь искреннее желание и стремление спастись, моля о своем спасении Бога, в результате чего и НИСХОДИТ НА НЕГО благодать Божия, которая и совершает дело его спасения.
Но вот на Западе, давно отступившем от истинного Христианства, появилось нечестивое учение, будто благодать Божия и таинства, чрез кои она преподается, действуют на человека автоматически, сами собой, даже без всякаго участия его воли. Крестили язычников насильно, уверяя самих себя, что совершают этим великое дело спасения душ их, хотя эти насильственно крещеные язычники не раз потом окунались в реке, чтобы «смыть с себя крещение».
Но можно ли думать, что великое таинство Крещения или таинство Св. Причащения соединяют со Христом и дают Вечное спасение человеку, который этого не хочет сам? не ищет этого?
Если бы таинство св. Причащения действовало автоматически на каждого причащающегося, независимо от его собственной воли и настроенности, то не влагала бы св. Церковь нам в уста молитву пред св. Причащением: «Да не в суд или во осуждение будет мне причащение Святых Твоих Таин, Господи, но во исцеление души и тела!», в полном согласии с наставлением Слова Божия: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от Хлеба сего и пиет из Чаши сей. Ибо кто ест и пиет недостойно, тот ест и пиет осуждение себе, не разсуждая о Теле Господнем» (1 Коринф. 11, 28-29).
Из этих слов великого Апостола языков особенно ясно видно, что св. Таинства, в которых преподается благодать Божия, не действуют автоматически, сами собой, а в зависимости от воленаправленности самого человека — от того, с каким настроением, должным или недолжным, он их принимает, — что они могут быть для человека не только не спасительными, а наоборот, даже губительными, послужив ему не во спасение, а «в суд или во осуждение».
Бог не спасает человека БЕЗ САМОГО ЧЕЛОВЕКА — это давно известная аксиома духовной жизни.
Все вышесказанное, само собой разумеется, имеет отношение и к прочим Таинствам — в том числе, конечно и к великому Таинству Священства, в котором благодать Божия удостаивает ПРАВИЛЬНО ИЗБРАННОГО ЧЕЛОВЕКА, хотя и не свободного вполне от обычной человеческой греховности, преподавать благодать Божию чрез таинства другим людям, тем содействуя делу их спасения.
Все люди грешны, «нет праведнаго ни одного», ибо «Един Бог токмо без греха», но все же канонические Правила Церкви делают некое различие между людьми грешными: одних допускают к принятию благодати Священства, других не допускают.
И это потому, что не все грехи одинаковы, и внутренняя настроенность у людей тоже неодинакова.
Так, например св. Апостол Иоанн Богослов прямо делает различие между разными грехами.
«Есть грех к смерти», говорит он, «но есть грех не к смерти» (1 Иоан 5, 16-17). На этом основании было принято делить грехи на смертные, лишающие человека благодати Божией, и не смертные, которые легко врачуются покаянием и не препятствуют получению благодати священства. Таким, согрешившим «не к смерти», Церковь торжественно поет при их рукоположении «аксиос!», то есть «достоин!».
Но что сказать о тех, которые были рукоположены в священный сан, несмотря на то, что они грешили «грехом к смерти»? Что сказать о тех, которые приняли священное рукоположение без должной духовной настроенности, без искренней веры и без искреннего намерения послужить Богу и Его Св. Церкви, послужить делу спасения людей? Получат ли они благодать священства через один только чисто-формаль ный акт рукоположения, чисто-автоматически? Получат ли действитель но благодать священства лица явно недостойные, те, которые принимают священное рукоположение в каких-либо низменных и своекорыстных видах или даже — с определенной целью не служить Церкви Христовой, а наоборот — помогать богоборцам разрушать ее (В щепках РПЦЗ немало рукоположенных содомитов -прим.)?
А ведь такие вопросы совершенно естественно возникают особенно в наше лукавое время, когда именно приходится видеть живые примеры такого поистине страшного явления! Одно дело — личные слабости, греховные немощи человека, а совсем другое — принципиальная злая настроенность. Мы ничего не хотим утверждать здесь категорически, но имеем полное право и все основания сомневаться в том, что благодать священства действительно нисходит на человека, принадлежащего к антихристианским и богоборческим обществам и организациям, ставящим себе целью вести борьбу с верой в Бога, с верой во Христа для полного их искоренения и уничтожения (Такие как Красная МП РПЦ или отдельные эфесбешные щепки -прим.). Ведь такое принятие благодати для таких было бы именно «в суд или во осуждение» и как-то представить себе, чтобы такие лица могли бы быть раздаятелями благодати Божией для других людей, какой бы высокий сан они ни носили, какими бы званиями и титулами ни величались, невозможно! Как может враг Божий, враг Христов в душе, хулитель Духа Святаго быть раздаятелем Его благодатных даров другим?
И это тем более, что даже о личных грехах священнослужителя, канонически законно и достойно рукоположенного, мы имеем высоко-авторитетное для нас мнение такого великого вселенского учителя и святителя, как св. Иоанн Златоуст, который прямо говорит, что пастырю не следует «ожидать суждений от других, когда случится совершить грех, заслуживающий извержение, но ранее самому отречься от этой власти. Таким образом, еще возможно будет получить помилование от Бога; удерживать же себя в этом достоинстве вопреки благопристойности — значит лишать себя всякого прощения и еще более воспламенять гнев Божий, прилагая к одному другое тягчайшее преступление» (О священстве, слово 3-ье, стр. 423).
И мы знаем из многих повествований христианской древности, что пастыри, впадшие в смертный, заслуживающий извержение из сана грех, действительно так и поступали. Сознавши, что они угасили в себе благодатный дар Божий — дар священства — они добровольно сами оставляли свое служение, чтобы проводить остальную свою жизнь в подвигах покаяния.
А что можно действительно угасить в себе дар Божественной благодати это видно из наставления св. Апостола Павла своему ставленнику Епископу Ефесскому Тимофею: «Воспоминаю тебе возгревати дар Божий, живущий в тебе возложением руку моею» (2 Тим. 1, 6). Для чего нужно «возгревать» этот дар Божественной благодати? Конечно, для того, чтобы он не погас, ибо, погасши, он уже не может быть возжжен, как и соль, потерявшую свою силу, уже нельзя сделать снова соленой, и она уже ни на что не годится, как разве выбросить ее вон на попрание людям (Матф. 5, 13).

------------------------------------------

Еписькопы Ахринеи возглавители псевдо - зарубежных щепок, держатели под контролем душ, несчастных, думающих, что они православные за одну только принадлежность к этим пышным названиям РПЦз (В) (А). РОСПЦ... (Д), (А), (В) РИПЦ РПАЦ (лЛлп) ВРОТ РОЛЦЗПИ ддд... Епископы сплошь, как на подбор жыды (Парбус, Пергамент, Лапковский, Лурье, Целищев), агенты ФСБ (Пономарь, Мартин) иль содомиты (Софроний, Лазарь, Варнава...)
ГРАФ ОРЛОВ

СВЯТИТЕЛЬ ИОАНН, архиепископ Шанхайский и Сан-Франциский РОССИЯ - ПУТЬ ИСКАНИЯ ПРАВДЫ



День памяти святых, в Российской земле просиявших, указывает нам на то духовное небо, под которым создавалась и жила земля Русская.
До святого князя Владимира на Русской земле жили языческие, разрозненные, друг с другом враждовавшие племена.
Святой князь Владимир принес им новую веру, новое сознание, смысл жизни, новое внутреннее душевное состояние, дал им новый, всех объединяющий, дух жизни, и так образовался единый народ.
Само существование Русского Народа связано с зарождением в нем духовной жизни, с усвоением основ христианского мировоззрения: безсмысленно искать смысл и цель жизни в земной жизни, которая кончается смертью. Надо стремиться усвоить Божественную, благодатную, вечную жизнь, а тогда устроится и эта временная, земная: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и вся сия приложатся вам» (Мф. 6:33).
Вера, Православная Церковь, объединила разрозненные племена в один народ и самым существенным свойством русских людей и была вера в Царство Божие, искание его, искание правды.
Ради Царства Божия, ради причастности ему, ради молитвы русские подвижники уходили от мирской суеты, в леса, на необитаемые острова. Они искали только Царствия Божия, ничего не хотели создавать и строить, уходили от людей, но люди шли за ними, ради Царствия Божьего, бывшего на тех островах и лесах вокруг праведников, и так вырастали лавры и обители.
Искание правды — основная нить жизни Русского Народа, и не случайно, что первый писаный свод законов, который должен был упорядочить жизнь, назван был «Русской Правдой».
Но о небе, о Царстве Божием, думали не только те, кто уходил от мира и людей, все верующие русские люди понимали смысл жизни. Все, кто подлинно строил Россию как государство, живя в миру и исполняя свои обязанности, также почитали самым главным быть верным Божественному Царству и Божественной правде.
В России были князья, полководцы, хозяева, люди всех родов и занятий, но их основное понимание и стремление и смысл жизни были также стяжание Царствия Божия, причастность ему.
Св. Александр Невский всю жизнь провел в военных и государственных подвигах, проехал на коне через всю Сибирь к татарскому хану, чтобы устроить мир в России, прославился военными победами, но когда заболел и пришла смерть, он принял ее как освобождение от трудов земной жизни и отдался тому, что было дороже всего его душе, и принял постриг, чтобы войти в вожделенное Царство Божие уже не воином земным, но Христовым.
Смоленский князь Феодор также принял перед смертью монашество. Такие духовные вожди Русского Народа в своем стремлении к Царству Божию — лучшие выразители основной черты духовной жизни народа, основной силы, которая направляла историческую жизнь его.
Усвоение христианской веры переродило и русских Князей. Власть всегда есть выражение сознания и воли. Власть всегда руководствуется той или иной философией, тем или иным пониманием цели и смысла жизни и своей деятельности.
До Владимира Святого русские князья были вождями воинствующих племен и вели войны ради военной добычи и славы. Ставши христианами, они стали начальниками отдельных частей единого народа. С принятием христианства явилось сознание и ощущение единства. Правда была в братстве князей, и междоусобная война стала неправдой.
Св. князь Владимир дал Русскому Народу новый смысл жизни и новую жизненную силу. Бедствия, неуспехи, поражения бессильны перед главной силой жизни, бессильны перед жизнью духовной. Царствие Божие, духовная отрада в причастности ему остаются незатронутыми. Проходит страшная буря и снова живет человек. Так мученики улыбались от радостного ощущения благодати Божией во время самых жестоких мучений.
Отсюда жизненная сила России. Бедствия не поражают ее сердца. Татары спалили всю Россию. Пал Киев, и в тот же год поднимается Новгород, и великий полководец и вождь русского народа благоверный князь Александр Невский поднимает русских людей на борьбу не с татарами, которые истязали тело России, а со шведами-католиками, которые, пользуясь бедой России, хотели захватить душу русских людей и убить духовную силу русского народа и России. Для Александра Невского надо было прежде всего сохранить ту духовную силу.
История возвышения Москвы — яркое подтверждение той же мысли. В своем зарождении Москва — небольшое местное объединение. Но во главе ее стоят благоверные князья, усвоившие указанное православное понимание правды, и потому, когда Святитель митрополит Петр сказал князю, что Москва будет возвеличена и сам Святитель будет [там] жить и там же и погребен будет, если князь построит в Москве Дом Пресвятой Богородицы, то князь исполняет этот завет. Иначе сказать, святитель Петр сказал, что если ты будешь до конца верен Православию и, прежде всего, будешь искать Царствия Божия и правду Его, то вся сия, все мирское, житейское, государственное приложатся тебе.
Таков замысел Москвы, и она была верна завету св. Петра, и ночная военная сторожевая перекличка на кремлевских стенах творилась словами: «Пресвятая Богородице, спаси нас».
То не значит, что и жизнь и люди были святы! О нет! Люди всегда грешны, но важно, но спасительно, когда есть сознание добра и зла, когда есть стремление к правде, ибо тогда может быть восстание.
Грешная Москва, столица грешной России, в своей исторической жизни падала до дна, но поднималась потому, что не умирало сознание правды.
В Смутное время Россия так упала, что все враги ее были уверены, что она поражена смертельно. В России не было Царя, власти и войска. В Москве власть была у иностранцев. Люди «измалодушествовались», ослабели и спасения ждали от иностранцев, перед которыми заискивали. Гибель была неизбежна, и Россия неминуемо погибла бы, если бы совсем было утрачено СОЗНАНИЕ ПРАВДЫ. Но Россию, Русский Народ спас святитель Ермоген. Враги России его держали в подвале, в Кремле, издевались над ним, мучили, добивались, чтобы он покорился им, изменив русскому пониманию правды. Святитель Ермоген был замучен до смерти, но духовно не сдался и звал Россию на ее исторический путь христианского государства с христианской властью, звал помнить истину и быть верным ей.
Святитель Патр. Ермоген в вере и исповедании духовно и нравственно возродил Русский Народ, и он снова стал на путь искания Царства Божия и правды Его, правды подчинения земной государственной жизни духовному началу, и Россия восстала. В истории нельзя найти такую глубину падения государства и такое скорое, чудесное через год восстание его, когда духовно и нравственно восстали люди. Такова история России, таков ее путь.
После Петра I общественная жизнь уклонилась от русского пути. Хотя уклонилась и не до конца, но она утратила ясность сознания правды, ясность веры в евангельскую истину: «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его».
Тяжкие страдания Русского Народа есть следствие измены России самой себе, своему пути, своему призванию. Но те тяжкие страдания, тоска жизни под властью лютых безбожников говорят, что русский народ не до конца утратил сознание правды, что ему духовно и нравственно тяжела неправда безбожного государства и безбожной власти.
Россия восстанет так же, как она восставала и раньше. Восстанет, когда разгорится вера. Когда люди духовно восстанут, когда снова им будет дорога ясная, твердая ВЕРА В ПРАВДУ СЛОВ Спасителя: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и вся сия приложатся вам». Россия восстанет, когда полюбит веру и исповедание Православия, когда увидит и полюбит православных праведников и исповедников.
Сегодня, в день Всех святых, в земле Российской просиявших, Церковь указывает их и православные с духовным восторгом видят, какое их множество в Царстве Божием! Так нетленные останки Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, почивающие в Гефсиманской обители, свидетельствуют нам ее праведность в очах Божиих.
Россия восстанет, когда поднимет взор свой и увидит, что все святые, в земле Российской просиявшие, живы в Божием Царстве, что в них дух Вечной жизни и что нам надо быть с ними и духовно коснуться и приобщиться их Вечной жизни. В этом спасение России и всего мира.
В России нет духа жизни, нет радости жизни. Его там все боятся, как боятся бесов. Россия раньше также была страшна другим державам, но тем, что она притягивала к себе народы.
Верность заповеди «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его» создавало русское смирение, смиряло и власть, и в дни наибольшей земной славы Русская власть устами Императора Александра I исповедала себя как власть христианскую и на памятнике своей славы написала: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему» (Пс. 113:9).
Русское небо, русские святые зовут нас быть с ними, как они с нами. Зовут приобщиться духу вечной жизни, и того духа жаждет весь мир.
Восстановленная Россия нужна ВСЕМУ МИРУ, от которого отошел дух жизни, и он весь колеблется в страхе, как перед землетрясением.
Россия ждет христолюбивого воинства, христолюбивых Царей и вождей, которые поведут русский народ не для славы земной, а ради верности русскому пути правды. «Не нам, не нам, а имени Твоему». В покаянии, в вере, в очищении, да обновится Русская земля и да восстанет Святая Русь.

-------------------------------------------

Поразительная глубина и одновременно простота...

-------------------------------------------

Нам нужна правда прежде всего и только она - без прикрас, шор, мифов, самооправданий, фикций... и главное без возвеличивания клятвопреступников... мы уже видим на примере и страны в целом и Церкви пагубные последствия стояния во лжи и оправдании измены... Должно прекратиться христоборчество, чтобы воссияла истина, ибо Христос есть истина! А у нас в МП - антихристово сергианство, а в РПЦЗ безбожная тихоновщина и антоньевщина, учащая не тому, чему учил Господь... А в ИПЦ - практически и то и другое... ГДЕ ХРИСТОС? ГДЕ делатели Его Учения?
ГРАФ ОРЛОВ

Архиеп. АВЕРКИЙ ТАУШЕВ:



«Бегайте новин и всяческих реформ в делах веры и благочестия!» —Так наставлял более 100 лет тому назад великий российский Святитель, богослов и наставник духовной жизни Епископ Феофан и предостерегал уже тогда от появившихся при нем пропагандистов церковного «обновления», взывая:

«Блюдитеся от этих лживых пророков, которые приходят в одеждах овчих, внутрь же суть волцы хищницы, — проразумевайте ложь, кроющуюся в привлекательных словах льстецов, ищущих растлить вас под видом доброжелательства» («О Православии» стр. 17).
Вот эти «лживые пророки» использовали безбожный революционный переворот в нашей несчастной России, чтобы широко развить свою разлагающую «деятельность». Теперь они «работают» и в среде нашей Русской Эмиграции во всех странах мiра, облекаясь в «одежды овчия», а духом их заразились многие и в иных Поместных Православных Церквах, где теперь готовятся будто бы к восьмому «Вселенскому собору», долженствующему «обновить» всю Православную Церковь.
Всех противников этого мнимого «обновления» они награждают кличками «черносотенцев», «ретроградов» и «мракобесов» — точно так, как это делали революционеры, подготовившие в России торжество безбожия, в отношении всех подлинных русских патриотов, любивших до самозабвения свое Отечество — Историческую Россию, Святую Русь.
Трудно поверить, чтобы вся эта «работа», ведущаяся для разложения Церкви Христовой, велась чисто идейно и вполне безкорыстно. И мы знаем, что «кем-то» на нее ассигнуются деньги и, порою, немалые, конечно, в соответствии с «искусством» и «успехами» «работников».
Именно эти люди и добились Расколов в нашей Русской Православной Церкви Заграницей и теперь ведут «работу» на полное ее уничтожение, дабы ничто им больше в мiре не мешало, как мешала прежде Историческая Православная Россия, бывшая в течение ряда веков мощным и сильным оплотом истинно-христианской веры для всего мiра.
Они располагают большими материальными средствами и имеют в современном богоотступническом мiре мощную поддержку всякаго рода. Мы — наоборот: бедны, порою до полной нищеты, и ни от кого здесь на земле никакой поддержки не имеем, да и не ждем.
Но от этого отнюдь не следует падать духом, ибо с нами Сам Христос, если только и мы с Ним, а не с Его врагами! Не будем бояться и целого полчища современных «Иуд-предателей», памятуя, что и у Христа-Спасителя был Иуда; но он безславно погиб, наложив на себя руки, а Христос со славою воскрес из мертвых.
А если иной раз и начнет грызть нас скорбь от естественно-горького чувства нашей оставленности, нашего одиночества в этом во зле лежащем мiре, вспомним для бодрости замечательный ответ, который дал «обновленцам» великий святитель нашей Российской Церкви Архиепископ Феофан Полтавский, когда они пришли к нему на Московском Соборе 1917-1918 г. г. с льстивыми предложениями перейти на их сторону.
«Мы чтим Вас, Владыко», обратились они к нему: «знаем Вашу церковную мудрость... Но волны времен текут стремительно, меняя все, меняя нас, приходится уступать им. Уступите и Вы, Владыко, нагрянувшим волнам... Иначе с кем Вы останетесь? Один останетесь!» —
— «Я с кем останусь?» — кротко ответил им Владыка: — «Я останусь со св. Владимиром Просветителем Руси. С прпп. Антонием и Феодосием, чудотворцами Печерскими. Со святителями Московскими и чудотворцами. С преподобными Сергием и Серафимом и со всеми святыми мучениками, преподобными и чудотворцами, в Земле Русской просиявшими. А вот вы-то, братие, с кем останетесь, если и при вашем многолюдстве отдадитесь на волю волн времени? Они уже снесли вас в дряблость керенщины, и скоро снесут под иго жестокаго Ленина, в когти краснаго зверя».

Церковные модернисты молча отошли от Владыки, не имея дальше, что сказать.

-------------------------------------------------

Этот Архиерей сделал своим словом больше всех вместе взятых Ахринеев еписькопофф РПЦЗ и МП РПЦ (разумеется лучших из них) за последние 50 лет...
ГРАФ ОРЛОВ

За что воевало Советское воинство. Их осеняло Красное Знамя Ленина



-------------------------------------

Жыдокоммунистическая пропаганда плотно и неразрыв- но соединила народную любовь к Родине и верность родной земле со своей беззаконной властью и своими антихристианскими лозунгами. Теперь, умирая за Дело Ленина/Сталина, гой автоматически подыхает за новое пролетарское отечество и будто бы за свою землю и народ. На то она и Голова, чтобы дурить и править своим ТЕЛОМ (народом). И эту голову "узаконила" и "признала" сама тихоновская Церкофф, да еще (Господи, помилуй!) от Лица, будто бы, Божия. Вот он корень (узел) ЛЖИ, на котором держится вся сия призрачная богопроклятая конструкция ИХ МИРА (власти и гипноза). Тягчайшее Иго этой анти-власти, тяготеет не только над душами и телами подданных Красного Кремля, но прежде всего над скованным духом н а р о д н ы м... Освободи дух от плена обмана и верни Завет с Богом и разом обрушится их немощная сила, сети и власть, ибо на помощь придет Сам Господь Бог - прояснится сознание зомбированных людей и вдохнутся живительные нравственные силы в души. Как не устояла Россия, предав Помазанника Божия, чья власть была тесно связана с Вышним, так и здесь... Знающие каббалисты и талмудисты легко поймут о чем здесь идет речь - они разумеют духовные законы прямо от противоположной стороны.
ГРАФ ОРЛОВ

КАК И КАКАЯ РОССИЯ УХОДИЛА В РАССЕЯНИЕ



''Черный остов корабля с потушенными огнями стал отделяться от пристани. Освещенный заревом черный борт отливал бронзою...Вдруг воздух огласился диким воплем. Старуха выла безостановочно и страшно:
- До-очь! А-а-а! Моя дочь!
А с берега вторил отчаянный крик:
- Ма-а-мма!
Фигура на берегу металась, хватаясь за голову.
Все понимали, что остановить пароход было невозможно. Это отчаяние вселяло ужас: дочь оставалась на насилие большевиков! Сверху, с рубки вдруг прозвучал спокойный голос капитана:
- Там, на берегу шлюпка с корабля!
Все подхватили: ''там шлюпка!''
С берега послышалось морское:
- Есть!
Старуха не понимала, пока ей не разъяснили, что матрос привезет ей дочь.
Другие две женщины метались в горе: остался отец и муж. Их долго успокаивали, что они сядут на другой корабль. Бушевало пламя. Вою женщины вторили выстрелы. Плавно двигался корабль, а с высоты безоблачного неба спокойно сверкали звезды. Тих был воздух и зеркально-бронзовая была поверхность бухты.
Незаметно ускоряя ход, корабль отдалялся от берега и легче вздыхала душа.
И тихим аккордом в этот жуткий мягко поднялись звуки хора и, мощно нарастая, вознеслась к небу молитва ''Отче наш!'' Торжественно и стройно пел многолюдный хор...
...Горсть всеми покинутых людей вручала судьбу Богу...
Было светло как днем''.
Так расставались две России - Белая и Красная, вышедшие из чрева февральско-мартовского клятвопреступного бунта 1917 года.

Один из участников того далекого Белого Исхода из Красной страны, размышляя о причинах постигшего нас общего возмездия, писал:
''То был день гнева Божия, когда пришла расплата за Отречение от ''старого благословенного мира''.
Сзади осталась распятая Россия с ее былым величием и мощью. Героические Белые Армии целиком состояли из офицеров Императорской армии с ее традициями и лозунгами. Но таково было время, что лозунги были помрачены и их можно было хранить лишь в тайниках души...
На верхах Белой Армии (в Правительствах) слагалась новая идеология: старый режим был осужден - ''к старому возврата нет''. Но и большевики, углубившие Революцию до ее естественного предела, этими либералами были отвергнуты. Сказочно-прекрасная дореволюционная жизнь, с ее духовною культурою, свободою и правом была легендарно искажена и одна из лучших Династий мира безнадежно оклеветана... Эти "западники" старались выработать новые лозунги, говорили о мифических завоеваниях Революции и провозгласили новую идеологию. В эмиграцию уходила разномастная стотысячная масса с разноликими девизами. Русская эмиграция, как некогда греки, разносит по всему земному шару религию и культуру Императорской России, но, во многом охваченная бредом Революции, все продолжает клеветать на старое. Выделялась даже интеллигентская группа, которая мечтала о новой демократической, республиканской России. Когда маститые генералы - герои Великой войны, раньше бывшие офицерами гвардейских полков, близких Государю, - отрекались ради союзников от исторического лозунга и провозглашали себя непредрешенцами, то это означало конец России.
Dies irae для старой России пробил. Пробьет ли он для Революции? Или, быть может, на основах большевизма новому миру все-таки суждено осуществить тот рай, о котором мечтали сторонники революции?
Едва ли.
Революционное безумие охватывало, заражая своими пороками слои людей, олицетворяющие тот самый старый мир, против которого была направлена Революция.
Русский барин, со всеми традициями и пороками старого режима, бывший председатель Государственной думы, охваченный честолюбием, предал своего Царя и возглавил Революцию, которая его позже самого отвергла. Всеми презираемый и отверженный, он спит тревожным вечным сном в изгнании и слово осуждения честолюбцу, вовлекшему в заговор одного из послов союзных держав, уже сказано историей. Не миновала чаша разложения и славную Императорскую Армию, оставшуюся непобежденною на полях сражений...

Также на чужбине есть забытая могила. К чести русских к ней ''заросла народная тропа''. В ней покоится прах ближайшего сотрудника Царя.
Тот, кто по праву мог войти в историю под именем русского богатыря, кто был возведен из самых низов рождения на первый после Государя пост в Империи, почил безславно. Воинскую славу, честь и доблесть подвига, - все поглотила Революция, оставив потомству повесть об изменах, невыполненном долге и нарушенной присяге...
Выдвинутый Революцией генерал (Корнилов), арестовавший Семью Царя и наградивший военным орденом взбунтовавшегося солдата за убийство офицера, сражен шальным большевицким снарядом в борьбе за искупление своих грехов. Слава героя двух войн померкла и предана истории с клеймом измены.
Зарублен большевицкими шашками главнокомандующий фронтом, сорвавший свои генерал-адъютантские вензеля (Рузский), клявшийся под стенами Пскова в верности Революции. Не стоило трудиться: большевики отвергли ''перелета'' и история получит имя его опозоренным...
Так сходят безславно в могилу воины, отрекающиеся от прошлого, не предрешающие будущего и не выполнившие своего долга. Другая группа русских воинов в стане вражеском: то спецы - рабы большевиков. Им чужды иллюзии непредрешенства, но разбиты их честолюбивые мечты. Они останутся лишь спецами. Мираж Наполеона давно рассеян на службе у большевиков. На горе родины и на страх врагам ими выкована кроваво-красная армия, которая в ближайшем будущем сотрет с лица земли старый культурный мир, вселяя в Европе ужас и смерть...
''Мне отмщение и Аз воздам''.
Эти жестоко отрываемые (но не забудем: по воле Божией!) от своей родной земли люди несли с собой на чужбину - вопреки конкретным своим поступкам в марте 1917 г., но в силу происхождения и прежнего образа жизни - добрые воспоминания о прошлом России. И именно в эмиграции они обрели более или менее сносные условия для сохранения и возгревания в себе этих своих теплых чувств к былому своей славной и благословенной Родины.
Началось опамятование тех, кто еще недавно бездумно приветствовал ''Великую безкровную''. Одной из форм этого опамятования стала кристаллизация политических течений в зарубежье. По свидетельству П. Б. Струве, к 1925 г. открыто отдавали свои симпатии монархистам уже до 85 процентов всех эмигрантов, позже и еще больше. Характерны и метаморфозы, произошедшие в эмиграции и с самим П. Б. Струве - ''отцом русского большевизма'', автором манифеста РСДРП. В 1934 году в одной из эмигрантских аудиторий В. В. Шульгин читал лекцию, в которой он рассказывал о своей роли в революции. Во время последовавшей вслед за лекцией дискуссии присутствовавший на ней Петр Бернгардович заявил, что у него по существу есть лишь один повод для критики последнего Императора, а именно, что тот был слишком мягок с революционерами, которых ему следовало бы ''безжалостно уничтожать''. Шульгин с улыбкой спросил, не считает ли Струве, что и его тоже следовало бы уничтожить. - ''Да! - воскликнул Струве и, встав со своего места, зашагал по зале, тряся седой бородой. - Да, и меня первого! Именно так! Как только какой-нибудь революционер поднимал голову свою - бац! - прикладом по черепу''. Он так разволновался, что председательствующий, опасаясь за его здоровье, закрыл

---------------------------------------------------

Теперь и мы знаем, что славные Белые корниловцы певшие во время войны свой позорный республиканский полковой марш: "Царь нам не кумир"...в изгнании все стали монархистами...

---------------------------------------------------

Многим нашим зарубежным соотечественникам еще памятны те споры о Царе и Самодержавной власти конца 1970-х...
''На нас, на всех, - писал один из переживших Катастрофу и кое-что понявших русских людей, - лежит ответ за кровь Государя и за гибель нашей земли. Одни, в безумии своем, восстали на власть, создавшую Россию; другие, по нерадению и малодушию, не сумели этот мятеж подавить; третьи, по невежеству своему, равнодушно взирали на крушение вековых устоев нашей Державы. И все, и каждый из нас виновны в том, что не сумели сохранить и уберечь Царя своего. И Бог карает за это русский народ. С падением Престола, со смертью Царя, всего лишилась Россия. Величие и славу, святыни и богатства... Все... Все... и даже свое имя она потеряла... Все потеряла, и сама отлетела, как сон... И там, на далеком Севере, где в безымянной, неотпетой могиле покоится прах ее последнего Государя, там же легла и сокрылась Россия. И будет лежать там дотоле, доколе не склонит перед этой могилой колени весь Русский Народ и не оросит ее живой водой своего покаяния. И встанет тогда из Царской могилы Россия и грозно будет ее пробуждение...''
ГРАФ ОРЛОВ

ПРИ ПРОЩАНИИ ГОСУДАРЬ БЛАГОСЛОВИЛ НА СЛУЖЕНИЕ РОССИИ ПЕРЕД ОТПРАВКОЙ В ТОБОЛЬСК



Кошелев упал перед ним на колени, но тот поднял его, обнял и поцеловал. Потом Государь подошел к Артабалевскому и протянул ему руку. «Я до сих пор помню теплоту его руки, — писал через 20 лет, в эмиграции, полковник, — ее пожатие, когда я припал к ней губами, целуя. Бледное лицо Государя и его незабвенный взор навсегда останутся у меня в памяти. Я не в силах передать словами его взор, но поведаю, что этот взор Государя проникал в самую тайную глубину души с лаской, бодростью и вместе с тем озарял душу Царской милостью. Государь привлек меня к себе, обнял и поцеловал. В необъяснимом порыве я припал лицом к его плечу. Государь позволил мне побыть так несколько мгновений, а потом осторожно отнял мою голову от своего плеча и сказал нам: “Идите, иначе может быть для вас большая неприятность. Спасибо вам за службу, за преданность…, за все … Служите России так же, как служили Мне. Верная служба офицера Родине ценнее в дни ее падения, чем в дни ее величия. Храни вас Бог».
ГРАФ ОРЛОВ

----------------------------

РУССКИЙ НАРОД СМЕСИЛСЯ с Жыдовской идеологией, духом, культурой, целями жизни, материализмом, язычеством, богоборчеством...

ГРАФ ОРЛОВ

ВЛАДИМИР СОЛОУХИН. ПОСЛЕДНЯЯ СТУПЕНЬ



... Алексеев один раз при многих слушателях, так что, может быть, и для раскрытого чьего-нибудь уха, задал прямой вопрос:

— Подумай, кем бы ты был сейчас, если бы не Советская власть?

Это любимый конек каждого советского ортодокса. Кем бы ты был, кем бы мы были? Какой была бы Россия? А один еще прямее ляпнул:

— Ходил бы ты сейчас в лаптях да землю ковырял бы сохой...
— Это почему же я ходил бы в лаптях? Есенин, как видим на фотографи ях, нашивал и цилиндр с бабочкой. А Шаляпин шубу, не знаю уж на каком меху, в которой его Кустодиев изобразил. Да и у нас в селе никто уж не носил лаптей. Сапоги, в праздник хромовые, поддевки из тонкого сукна, а женщины в сапожках с высокой шнуровкой, в которых кадриль отплясывали. И сох уже не было... Были плуги, конные молотилки, триеры, веялки… Да если бы даже допустить, что Россия до 1917-го года ходила в лаптях (чего не было), то что же, она за эти десятилетия никуда не ушла бы? Вон, одна губерния не вошла в состав СССР — Финляндия, — так что же, она сейчас в лаптях ходит? Сравните-ка с Финляндией соседнюю советскую же Карелию, да даже и Ленинградскую область… А еще я так спрашивал у своего друга: будто дано нам знать, какой была бы Россия теперь, при шестидесятилетнем спокойном развитии и при условии, что не вырезано до 70 миллионов лучших русских людей? Возможно ли вообразить, какой была бы Россия и кем были бы мы в этой невообразимой России?

— Так что же, ты думаешь, я поэт и писатель потому, что Советская власть?
— Почему же еще?
— Во всем нашем селе, во всем нашем Ставровском районе — Советская власть. Отчего же не вырастают там больше писатели и поэты? Шестьдесят лет советской власти, а ни одного писателя больше не выросло…

-------------------------------------------

Ни в чем и никогда вонючая Совдепия не достигла высоты Российской Империи, ибо была она безродна, ничтожна и обезображена предательством, сколько бы и чего не городили совкорашкостанцы - безсловесные рабы Великого Пу...
ГРАФ ОРЛОВ

РАССКАЗЫ ШТАБС-КАПИТАНА БАБКИНА ДЕНЬЩИК (Часть 2)

- Ваня, вон та девчоночка с тебя глаз не сводит, - это военный чиновник Смирнов, сытый кот по всем статьям, усы колечками кверху, сам мурлыкает и глазки у него будто блинами промакнуты.
- Хочешь, познакомлю?
- Оставь, Борис. С утра ключица ныла, никак кость не срастется...
- Ну, тогда если ты не против, я с нею этот тур пройдусь.
- Нет, ради Бога! Все мое, сказало злато...
Почему я не танцевал, это еще и потому что далеко отсюда, на Каме-реке, в маленьком домике с палисадником живет самая прекрасная женщина на свете, моя жена. Как же я буду танцевать с другой? Как буду обнимать чужую талию, смотреть в ожидающие или веселые глаза. И знать, что ждут-то меня не тут, а там. Что радостный летящий смех захватит душу мою там, а не здесь.
Возвращаюсь пешком, вдоль железной дороги. Внизу, слева, черно-поблескивающая лента реки. По Дону ползут барки, с фонарями на носу и корме, плоты с кострами плотовщиков, ползут тяжелые баржи, которые тащут за собой маленькие буксиры. В баржах, как я знаю, уголь, хлеб. Они тянутся к парамоновским верфям, к городским зерноскладам, к угольной насыпке. Мы должны расплачиваться за военное снаряжение. Мы расплачиваемся.
У девчоночки были васильковые глаза. Она, даже танцуя со Смирновым, то и дело поглядывала в мою сторону. Прямо ему через плечо. И тихо улыбалась.
Прости-прощай, васильковоглазая! У меня в самом деле ноет кость.
Ночь была тихая, глухая. Звуки города умерли в этих домах, в неподвижных ветвях, в темных окнах и накрепко закрытых дверях. Изо рта шел пар. Мои шаги гулко печатались в цокольных арочных подворотнях. От этого становилось как-то одиноко.
Когда подошел к дому, то подумал: "Зачем буду Матвеича тревожить. Он, может, ждет меня в обычное время, к полуночи. А сейчас сидит за своей книгой. Зайду-ка с черного входа, поднимусь к себе потихоньку..."
Так я и сделал. Дверь безшумно отворилась, значит, кухарка еще дома. Обычно она, уходя после девяти вечера, после чаепития, запирает ее. Пол здесь устлан кошмой. Кошма старая, грязная, местами протертая, но она скрадывает мои шаги.
Дверь на кухню приотворена. Я слышу голос Матвеича. Сначала хочу пройти, как и предполагал, незамеченно. Что-то заставляет меня прислушаться.
Да, это Матвеич. Но не читает, как обычно, свое Евангелие. Он рассказывает своим глуховатым, несколько бубнящим голосом:
- Вот, значицца, большаки приступили к нашему Государю-батюшке, все с ружжами, с пистолетами, тцисто душегубы-разбойники. Говорят: ланно, Царь-Государь, попразденовал свои празденики, дай и нам радоссь жизни спытать, будем тебя сичцяс расстреливать и женку твою и малых детушек...
Я заглядываю через щель. Семилинейная керосинка зажжена. Кухарка Наталья сидит за кухонным столом, подперев красной рукой подбородок. На голове у нее вечный повойник, завязанный на лбу узлом. Рядом горничная Макаровой, Вера, в своем накрахмаленном переднике. Напротив - родственница кухарки, то ли крестная, то ли племянница, полная, щекастая, толстогубая бабенка. А за нею примостился ее муж, одноногий и рыжеусый Степан. Ногу он потерял на Великой войне. В доме Макаровой заведует привозом угля и дров, мелким ремонтом и покраской.
- Государь Инператор, знамо дело, им отказываат: как же вы посмеете на меня руку поднять? Што худова сделал я вам, большакам? И знать-то я вас не знал, а вы - только на леграфицских картинках меня видали. Седни же как тати лесные вышли вы на меня. Ланно, я - Царь, и по вашим по мнениям, ваш враг. Но детушек-то моих за што? Што сделали они дурного такого? Девоцки мои в госпиталях сестрами милосердными да сиделками труждалися. Наследник со мной на войну гулял, приутцялся под врага голову не клонить...
Перед Матвеичем пустая чашка на блюдце. Чай он, по-видимому, уже попил. Как и все остальные. Теперь все смотрят ему в рот. А он вдохновленно продолжает:
- Большаки-жидовное племя свое гнут. Нет, Царь-Государь, ты-то нас не знал, да мы за тобой тужились. Не то важно, знамо дело! Ты враг нам и всему роду нашему до седьмого колена. И потому будешь сицчяс расстрелян по законам военного времени и нашей леворюции. Ну вот. Наставили они, значитца, винтовки да ливорверы на Государя, прямо в грудь его белую целятца. В сердце Государево! Главный их большак командует: пли! Бандиты энти из ружжев бьют. Ба-бах! Ба-бах!.. Только цюдо, вот цюдо-то! Пули-те омедные от Государевой груди отскоцили, как горох от сосновой половицци!
У слушателей рты раскрыты. Каждое слово ловят.
- Главный большак со страху, поди, в штаны посцял, знамо дело. Игде ж такое видано, штоб пули от целовецкого тела отскакивали? Но приказ из Москвы-той от главных нацяльников ессь как ессь: казнить Государя и тоцька! Большак опять командует: по Царю-батюшке - пли! Опять бандиты целятця, опять из ружжев стрельнули. Дым, крик! Гля, а все ружжа у них в руках разорвались, и многи стали поранеты, а два и вовсе убито.
Степан дергает себя за рыжий ус и крякает от удовольствия. Жена его охает и разглаживает платье по полным коленям. Степан снова крякает:
- Смотри-ка! Не дается русский Царь смертушке!
Матвеич будто не слышит этой ремарки. Голову закинул. Волосы, как всегда маслом смазаны, блестят. Круглая борода торчком. Сердито глазками посверкивает:
- И третий раз приступают. Ужо другие, знамо дело, охранники и цекисты-те, энти и вовсе звери! С бонбами огромандейшими. Хохоцет нецисть, знамо дело, а вот энтим угостим, Государь-батюшко, как оно? А Царь-то наш семью свою обнял и слуг своих верных, и дохтора есцо, и куцера, и матроса-дядьку. И стали они все молитца! Молятца так: Господи, Исусе Христе, истина в Тебе и мы по истине той, оборони нас, Господи, от напасти сей, от шапаны той трухлявой, а што дашь, то примем во имя Твое... И вот бонбы кинуты, значитца. И дым, и смрад, и огнь жаркий, и железы по воздусям летают, и крики-вопли, и скрежет зубовнай, яко написано в Библии. И когда дым рассеялся, люди глянули, а все большаки да цекисты-те мертвы так и побиты. И во лбу у кажного цисло проставлено: шесь-шесь-шесь. Знамо дело, сатана те цисла им проставил. А Государь-батюшка уже горé далеко со своим семейством идет, светом осиянный...
Кухарка руками всплеснула.
- Живы-здоровы? Боже, слава тебе, Господи!
- Три шестерки? - выдохнула Вера.
- Три шестерки, то знак дьявола, - авторитетно подтвердил Степан. - Не взял, выходит, он нашего заступника?
Мой Матвеич помолчал, дал пережить момент. Подождал, пока все других четверо угомонятся. И еще сделал долгую паузу. Вздохнул тяжело.
- Народишко-то побежали за ними, за Государем-то и его ближними. Тысяци и другие тысяци! Галдят, знамо дело, просят вернутца. Наш Государь ко беглацям-то ликом оборотился. "Што ж, - говорит, - народ русский, православный, не встали вы за меня, когда безбожное племя жидовское казнило меня и мою Государыню и деток моих? Нет, не встали! Ждали, углядывали, как пульки грудь мою белую пробьют, да бонбы нас на куски разорвут? Ждали да углядывали! Мы Богу молились, вы семяцки лузгали-лузгали. Мы крестом осенялись, вы под Красные тряпки поклоны били-били. Мы Бога просили, вы песни охальные крицяли-крицяли..." Баял правду и восставал он перед народом, великий Государь, светлый и правый, и супружница его, и детки их, и дохтор, и прислуга, и дядька-матрос, и куцер, и собацонка их тут же. Народ, знамо дело, весь в ноги повалился. Заголосили: прости, де, Государь-батюшка, не ведали, што делали, нецистай, поди, попутал!..
Что-то нашло на меня. Нет, не Матвеич это рассказывает. Не может он этого знать, мужик из северных далеких лесов. Не было ничего этого в газетах напечатано. Холод прошел у меня по телу, ознобом пробило.
Закрыл на миг глаза.
- Но Царь им ответил: "прости" есть слово, и ницево оприць того. А слово ессь тлен! В сердцах у вас што, православные? Пусто и страх животенный. Вот будете за то, што соделали, сто лет и тридцать три года под игом жидовина набольшего жить, будут глады и моры, будут вас пулями потцевать да бонбами рвать, трудом непосильным изводить до смерти, будут баб ваших кнутом пороть да батогами бить, ребятенков ваших терзать, над самими изгалятца, охальными словами позорить, стариков ваших в забвение кинут, Церкви поразрушат, сонмишша выстроят, да язык свой потеряете, да забудете предков своих, и те, што останутца, што цюжие за морем будут... Вот по-за сто лет и тридцать три года снова придете. Не словом, сердцем изможденным возопияете! Тогда Господь вернетца к вам". И сказав то, Государь дальше пошел, обнимая людей своих верных...
Наступила тишина. Такая, что казалось, слышу я биение сердец и кухарки, и племянницы ее, и горничной Веры, и рыжеусого Степана.
Сильно бьются их сердца.
И у меня в голове никакого хмеля, враз улетучился он. Чистая и ясная голова, только горько отчего-то. И хочется еще послушать. Что же дальше? Неужели целых сто тридцать три года нам ждать?
Совсем другим, ласковым и усталым тоном, сказал вдруг Матвеич:
- Што ж, за цяёк-от благодарю, знать - знатью, а цесть - цестью!
Поднялся, к двери повернулся. Фигурой своей свет заслонил. С улыбкой досказал:
- Пойдем, ваш-бродие, вецер-от позденый...
И стало ясно мне, что знал он, все это время знал, что я тут, за дверью, со света во тьму ничего не видно, но знал он, что я здесь. Толкнул я дверь. Все присутствующие оторопели. Потом засмеялись. По-доброму. По-хорошему. Словно шутку какую веселую Матвеич им на прощанье сказал.
Мы прошли через столовую и стали подниматься наверх, где была моя квартира и каморка Матвеича.
- Ты что, услышал, когда я вошел? - спросил я его.
- Нет, ваше-бродие, не слышал я.
- Как же тогда?..
- Не могу сказать, не знаю, Ваня!
Второй раз за все время он меня так назвал. Промолчал я. Поднялись по лестнице, я пошел к себе, а он в свою каморку.
Лежал я без сна уже далеко за полночь. Все думал. Вспоминал. Как увидел я Матвеича впервые. Сидел он на завалинке, странник усталый, калика перехожая, сидел и ждал со всем своим многотерпением. Седина в волосах, серебро в бороде, руки жилистые промеж колен брошены.
Увидел меня, как я с дрожек сошел. Сразу поднялся: "Ваше благоро дие, рядовой второго ряда, Емельян Ковшов!" По выправке сразу признал я в нем старого солдата. Так оно и оказалось. Помню, спросил, отчего он не в обмундировании. Он пожал плечами: "Выдали, знамо дело, военную рубаху-ту, а на ней кровь целовецькая. Зацем я цюжую кровь на себя возьму? Не по-нашаму, не по-людски это..."
Думал я потом о Варваре, о Варечке, моей единственной на всю жизнь. Вернусь ли я с войны? Увидимся ли снова? Прикоснусь ли губами к ее коже? Вдохну ли запах ее, всегда с привкусом хвои, пьянящий запах любимой женщины?
Вспоминал я бои, в которых мог погибнуть. Странно, почему не погиб до сих пор? На той же речке, на Змеевке. Когда сметали наши цепи красные пулеметчики. Как ни обернусь, вижу бороду моего Матвеича. Спокойно целится, спокойно стреляет. Как на охоте. Основательный такой, серьезный. Снова идет вперед. И нет страха или сомнения в нем. Он, видать, так и на красного зверя ходил по своим олонецким острожкам, по лесным завалам и чащобинам.
Под Надеждиным, где погибла нежная душа нашего Офицерского батальона, Дашенька Милославская. У гроба ее всю ночь сидел и читал свое старинное Евангелие мой Матвеич. Сидел и читал, и читал, и читал. Строго так, будто самую нужную работу делал.
А в бою за село Завьялово? Там наш ротмистр Дондурчук сложил свою забубенную головушку. И еще десятки офицеров, каждый лучше меня. Они сложили, а моя на плечах так и растет. И это он, мой Матвеич сказал мне тогда: "Не казните себя, ваше благородие, Господня воля неведома, однако кажному Он уготовил только его преднацертанно".
На холмах, у станицы Камышевской. На седых степных курганах, которые были выворочены гаубичными снарядами, я, оглушенный, контуженный, переломанный, с повисшей левой рукой, с окровавлен ным боком, брел к своим. Помню, как санитар потом грубо выговари- вал: "Надо перебинтовать, ваше-бродие, ты не трепыхайся-ко!" А я снова сознание терял. Очнулся я уже в железном громыхающем вагоне. Лежал в полузабытьи. В полузабытьи же спрашивал себя: это уже тот свет и меня везут в железном гробу куда-то? Куда?
И тут свет теплый, негасимый, лампадка масляная к моему лицу.
Я сразу узнал его. Это был мой деньщик.
- Матвеич!
- Ваня! - он заплакал, я видел слезы на его бородатом лице. Они стекали вниз, по щекам, теряясь в бороде. - Ваня, я тут, с тобой! Все ладком таперь пойдет...
То был первый раз, когда он назвал меня по имени.

...Мы сидели с ним в лагерях на Галлиполи. Консервы, сушеный картофель, серый хлеб, липкий как глина. Ряды палаток. Безконечные ряды. Дожди и ветры зимой. Потом пыль и ветры весной. Генерал Кутепов требует дисциплины. Французы смотрят на нас, как на людей второго, нет, третьего сорта. За второй сорт были их сенегальцы, черные образины.
Мы сидим и сидим. И сидим! Зима 1920-1921-ого. Весна 1921-го.
Мы пытаемся делать вид, что мы - еще Армия. Наряды. Учения. Муштра. Часами маршируем по плацу. Я командую ротой в Офицерской школе. Трения с союзниками. Говорил же я, что они - наглецы. И торгаши. Все время они пытаются разоружить наши полки и батальоны. Запускают к нам агентов-советчиков. Агенты уговаривают солдат возвращаться. Они расклеивают свои листки на столбах и заборах. Мы их срываем. Они расклеивают снова и ставят часовых. Вы можете уезжать!
Куда?
В Россию.
В Россию? Что вы называете Россией?
Мой Матвеич целыми днями в Церкви. Он читает, поет, помогает на службах, а после служб чистит канделябры, драит полы. Ему не платят, он делает это потому, что так надо. Похоже, ему что Турция, что австрий ская Вена, что китайский Мукден, что какая-нибудь Аддис-Абеба. Он найдет церковку, затеплит в ней лампадки и будет читать часы, а потом тихонько подпевать своим слегка надтреснутым голосом. Глядя на него, и я успокаиваюсь.
Офицеры стреляются. Нет жизни в этом Галлиполи. Нет жизни нигде. Другие вешаются. Третьи перерезают себе вены. Пять, девять, четырнадцать человек. Среди солдат тоска еще сильнее. Союзники задерживают пособие. Офицеру платят две лиры в день. За ними только мне долг в пятьдесят лир. Это за два месяца. Да, попробуй, вытряси эти пятьдесят лир из них!
- Вы слыхали, подполковник, на Канарских островах требуются люди. Работа проще простого. Ухаживать за птичками. Платят золотыми!
- Бред!
- Подполковник, но мы же заживо сгнием здесь...
- Господь не оставит. Спросите Матвеича.
Матвеич давно уже не деньщик мне. Но живет в палатке рядом со мной. По ночам в его палатке горит то ли свеча, то ли лампадка самодельная. Это он читает свою Книгу. Каждое утро он приносит воду в тазике, с кувшином, со своим неизменным:
- Ваше высокоблагородие, а вот водица - умытца! Што на завтрак, цяйкю погреть али кофейкю заварить?
Солдаты и офицеры ловят каждую новость. В Бразилию на изумруд ные рудники. Там нужны европейцы. Местные индейцы глотают эти изумруды. И умирают в корчах. Им нужны люди, которые не станут глотать изумруды. Нужны люди с техническим образованием на Цейлон. На фабрику по переработке хлопка, надсмотрщиками над туземцами...
- Вранье, капитан. Не морочьте мне голову.
- Но господин подполковник...
- Бред собачий!
- Я сам вчера слышал в штабе... офицеры обмолвились, что уже списки составляются...
- А мне мой Матвеич сказал, что это Господне попущение на всякую глупость!
В подполковники я был произведен уже в Галлиполи. Что толку? Нет хлеба, нет табака, за листок бумаги готовы платить по десять лир. У меня две лиры в день, черт бы их побрал, и эти лиры, и французов, и пыль на плацу. А Матвеичу, как солдату, должны выдавать по одной лире.
Его словно ничего не тревожит. Целыми днями он в церкви. Вечером, а то ночью уже приходит:
- Ваше высокобродие... Я тут вам апельсинку принес. Не погребуете?
Я не выдержал, расцеловал его.
- Господь воздаст тебе, Матвеич, сторицей!
- Ницево, ваше высокородие, мне и свово хватаат.
Главнокомандующего генерала Врангеля не пускают к нам, к войскам. Какое-то безумие! А если мы сейчас построимся походными колоннами да пойдем через всю Европу к нашему главнокомандующему? Раз гора не идет к Магомету, значит, Магомет идет к горе. А, каково? Все сто тысяч русских солдат и офицеров. Десять полных дивизий.
-Есть работа на бакинских приисках. Мне вчера доверительно сообщили два британца!
-Британцы - островитяне, штабс-капитан. У них психология островитян. И они всех считают такими же островитянами...
Отчаявшиеся офицеры уходили в Турцию. Французы были рады их уходу. Не надо платить по две лиры в день. Приехали два болгарина, нанимали на строительство дорог. Из моей роты завербовались пятнадцать человек. Ушли, уехали в Болгарию. Через три дня шестеро вернулись. Болгары довезли их до границы, там сказали: давайте ваши золотые нательные крестики, серебряные портсигары, часы, перстни, все, что есть у вас ценного. Иначе не пропустят пограничники. У восьмерых оставалось что-то ценное. Семеро повернули вспять.
- Ссукины дети, эти братья-славяне! Сколько мы наших на Шипке положили? А теперь: дати ми златнити пырстни!
- М-да-с... А где ж еще один, вас же было пятнадцать?..
Оказывается, остался в Стамбуле. Встретил однополчанина, еще по Великой войне, однополчанин торговал изюмом.
Пришел черед и Матвеича.
Он сидел возле моего домика и ждал меня. Точно так же, как в тот летний день 1918 года. Я вернулся с патрульного обхода. Пропыленный, голодный, но с какой-то жаждой выжить. Не знаю, что за день выдался. И патруль был тягостный. Остановили две драки солдат. Поцапались с французским офицером. Едва я удержался, чтобы не съездить ему по физиономии. Снова ходили по периметру и по диагоналям. Протопали не меньше двадцати верст, все вокруг да внутри лагеря.
- Цяйкю согрел, ваше высокоблагородие!
У него в руках был конверт.
- Спасибо, Матвеич. Что ж, пойдем в дом. А это что?
- Это письмо, Иван Аристарховиць.
Очень редко называл он меня по имени-отчеству. Я насторожился.
- Знаете, поди, Климова из 11-ой роты. Ему лонись передал ктой-то для меня.
Письмо было от женщины. Большими корявыми буквами она сообщала Матвеичу, что растет у него внук, Емельян Андреевич, уже трех лет от роду. Назван по деду, по Емельяну Матвеевичу. Взамуж больше не пошла, потому как верность по Андрею Емельяновичу сохраняет. Что жизнь у них потихоньку налаживается. Что в артели помереть не дают. Она там за повариху. И малышу перепадает.
- Это кто ж будет Андрей Емельянович? - спросил я.
Матвеич помолчал, потом упавшим голосом ответил:
- Сын мой. Один-единственный был у меня сынок...
Под бровками блеснуло вдруг что-то.
Потом мы сидели вдвоем за самоваром. Это был последний в моей жизни самовар, что раскочегарил для меня мой Матвеич.
Поведал в тот вечер он мне до конца свою историю. Как сына встречал с фронта, как вез его со станции на рессорной бричке, раненого, но живого, как варили пиво, кололи бычка, коптили белорыбицу. Как играли свадьбу. Суженую сговаривали еще до войны, ждала его. Как радостно, всем миром, рубили избу для молодых, как думали, что слава Богу, все позади. Как пришли комбедчики, злобная шваль, как приехали чекисты, как сына забрали, был он подпоручиком, фронтовиком. Забрали и убили там, в Вологде, в подвале.
А он пошел к Белым.
Что внук у него был зачат, он не знал. Но теперь внуку надо отдать то, что ему принадлежит по праву и по семейному порядку. И поэтому он, Матвеич, едет назад. Советский агент уже и документы ему выправил, и билет на пароход приобрел. Они на это дело пронырливые, советчики-те...
После, весь вечер мы читали с ним его старинное, закапанное воском Евангелие.
- Рече же им Исусъ: еще мало время светъ въ васъ есть: ходите, дондеже светъ имате, да тьма васъ не иметъ; и ходяй во тьме не весть, камо идетъ. Дондеже светъ имате, веруйте во светъ, да сынове света будете...
Древней, неотторжимой истиной веяло от его голоса. Крепкий, слегка загнутый ноготь неотступно следовал за строкой.
И было светло и печально мне на душе.
- Ты им не давайся, Матвеич, - сказал я, наконец, когда он закрыл кожаную крышку.
- Не дамся, Ваня, - третий раз в жизни он назвал меня так. - Ницево у них не полуцитца!
Его круглое спокойное лицо было освещено фитильком, торчащим из консервной банки. Борода по грудь. Волосы на прямой пробор, как всегда, смазаны маслом. Деревянного больше не было, было кокосовое. Но Матвеичу и такое сходило. Тяжелая рука его лежала на Книге.

Белград 1926, Нью-Йорк 1964

конец

----------------------------------------

Поразительный по силе, русский рассказ про Белое Христолюбивое Воинство, кем же они были? Любовь к Государю
ГРАФ ОРЛОВ

РАССКАЗЫ ШТАБС-КАПИТАНА БАБКИНА ДЕНЬЩИК (Часть 1)



Прихожу с офицерской пирушки. Конечно, не совсем тверд на ногах. Дважды падал в лужу. Господа офицеры поднимали меня.
- Господин штабс-капитан, еще немного, вот ваш дом!
По гранитному крылечку поднимаюсь.
Дверь открывается еще до того, как я стучу в нее. Лампа в прихожей зажжена, хотя в глубине, в гостиной света нет.
Ваш-бродие, давай-ка подмогну!
Это мой деньщик Матвеич. Он, несмотря на поздний час, одет. Ни разу еще за почти полтора года войны не видел его в кальсонах и нательном белье. Когда и как он спит, не знаю. Похоже, что он большую часть жизни бодрствует.
Он подхватывает меня за талию и проводит в гостиную. Потом помогает подняться по лестнице наверх, где моя комната. Половицы под ногами скрипят, ступеньки и вовсе стонут. Когда меня сносит назад и вниз, и я уже начинаю было падать, он легонько подпирает меня сзади. Я восстанавливаю равновесие. Мы проходим по коридорчику к моей спальне. Там уже расправлена и согрета бутылками постель. Бутылки с горячей водой он тут же убирает. Раздевает меня, как маленького.
Сичцяс, ваш-бродь, мы сапоги-те стянем, знамо дело, да головушкой буйной в подушецкю пухову-ту...
Проваливаюсь в теплую нежную тьму. Будто и нет меня. И никогда не было. И не нужно больше мне ни командовать, ни докладывать, ни думать ни о чем.
Потом солнце шершаво поводит своим лучом мне по векам. Надоедливая муха подлетает, садится мне на щеку, пытается пробежаться по губам. Я сгоняю ее во сне. Когда сгоняю, понимаю, что уже проснулся.
Голова гудит от выпитого накануне.
Так гудел, небось, Царь-Колокол в Москве.
А Москва нынче большевицкая, и не гудит ни для кого Царь-Колокол.
-Принес водицы - умытца! Што, на завтрак, цяйкю погреть али кофейкю заварить?
Откуда Матвеич знает, что я проснулся, Господь ведает. Только входит он с тазиком и кувшином, через локоть полотенце. Он за мной, как за малым дитем. А к его вечному путанью "ч" и "ц" я уже привык.
Понимаюсь. В голове - кавардак. Но нужно приводить себя в порядок.
Пока я бреюсь да умываюсь, Матвеич уже на кухне. Стряпухе хозяйкиной дает распоряжения. Та что-то жалобно отвечает. Никак насчет лапши с курятиной. Вчера, перед тем как уйти в ресторан, заказал ему: "Давно не едал настоящей домашней лапши с курочкой, а, Матвеич?"
Ему что-то за сорок. Сорок два или сорок три. В Русско-японскую он служил в пограничной службе. Отбивался от хунхузов. Имеет Георгиевс кую медаль за это. Медаль возит за собой в сундучке.
У нас он, как большинство, добровольно. Сам добрался из своей Олонецкой губернии. Два месяца добирался, его и бандиты-анархисты грабили, и Красные патрули сундучок перетряхивали. В сундучке том сменная пара белья да икона Николы-Угодника. Да старое Евангелие. Говорит, был еще серебряный подсвечник. Только тот подсвечник анархисты сразу углядели. И ножичек немецкий, сыном подаренный.
После утреннего туалета я спрашиваю:
- Матвеич, а вторая пара сапог?
- Лонись принес от сапожника. Подметки причпандорил, подбойки свежие. Все как ессь, сделал крепко, хотя и веры неруськой.
- А рубашки...
- Седни с утрецька отнес працькам. Будут к вецеру. Да у вас, ваш-бродие, еще две свежие, знамо дело, в гандеробе висят.
Это правда. После госпиталя, как только вышел я на самостой, накупил себе рубашек. Оказывается, так соскучился по хорошей тонкой батистовой ткани. И по горячему кофе с французской булкой. И по утренней газете.
Уже, почитай, три месяца я в тылу. Месяц в лазарете, теперь прохлаждаюсь. На довольствие поставлен я по интендантству 2-ой Дивизии. Тут уж наш батальонный командир, полковник Волховской подмог. Написал реляцию в штаб Армии: "Вследствие тяжелого ранения, а также заболевания возвратным тифом штабс - кап. Бабкина И.А., прошу..."
Делать собственно мне нечего. Поставки британцев остановлены. Это во время наступления они хорошо нас поддерживали. Еще шла поддержка в первые месяцы нашего отступления. И стал я чуть не главным дивизионным приемщиком последних их грузов. Консервы из Аргентины и Канады, галифе да френчи, да обувь из Лондона, лошадиная упряжь и седла из Турции, винтовки из Австралии, вакса для сапог из Испании, патроны к австралийским винтовкам, немецкий глицерин для пулеметов, сухофрукты из Индии, Палестины и Египта...
Нет больше помощи от британцев. Вдруг иссякли сухофрукты и вакса, кончились консервы и австралийские винтовки.
- Бог не без помошци, - рассудительно говорит Матвеич. - Отсюда взял, туда отдал. Как же, знамо дело! Нам же, православным хрестиа нам, молиться нужно по Его милости и благости...
Он богомольный, мой Матвеич. Каждое воскресение - в церковь. Как он говорит, проскрести душу от грязи земных грехов и проказ.
Сегодня понедельник. Нужно идти в склад, вчера кто-то подсказал, что есть там пуговицы для шинелей. Если удастся выхлопотать воз пуговиц, отошлю в наш Офицерский батальон. Война странная штука. Иногда все есть, чтобы победить, и танки, и аэропланы, и патроны, и новая амуниция, и даже вакса для сапог. А вот пуговиц нет. Офицеры подхватывают полы кушаками. И становятся похожи не то на калмыков, не то на бухарцев с базара. Вместе с воинским видом пропадает и воинский дух. А без духа какая победа?
И отступаем мы. Вроде до самой Москвы дошли. Орел наш был, Курск колоколами нас встречал. Белгород и Старый Оскол, Козлов, Воронеж, Харьков и Царицын устилали рушниками мостовые под копытами наших конников.
Но нет пуговиц, черт бы их побрал!
Я завтракаю подогретой булкой с маслом и двумя яйцами, сваренны ми в "мешочек". Пью кофе. Кофе - колумбийский. Тоже от британцев, наших заклятых друзей. Отчего-то не люблю британцев. Еще более не люблю шотландцев. Как дураки, наденут свои клетчатые юбки с ремнями и ходят, в рыжие бороды пыхтят. Союзнички! Вы бы в своих юбках поднялись против тачанок Махно, против кавалерии Сорокина или Буденного. Там бы мы посмотрели, чего стоят ваши голые коленки.
- Матвеич, на обед купи-ка мадеры. Да не бери в магазине Кассиля, дрянь она у него. Возьми лучше у Дорофеева. Самый раз мадера!
- Знамо дело, в самый раз, Иван Аристарховиць, - не по-уставному отвечает он.
Нравится ему это словечко - знамо дело.
Я одеваюсь. Затягиваю ремни. Надеваю фуражку, смотрясь в зеркало в прихожей. Эту квартиру мне посоветовали еще в лазарете. Полковник Хацинский, которого за счет британской короны отправляли на лечение в Гибралтар, подсказал: "Будете искать, где поприличнее жить, пойдите в частный дом купчихи Макаровой на Дмитриевской... Берет недорого, клопов и тараканов нет, за уголь платить не надо, а готовят по заказу, только скажите, что..."
В военном интенданстве та же суета и маета. Бегают куда-то офицерики, голенища у них жарко горят, френчики перетянуты в осиные талии. Ходят военные чиновники, все животастые, все с портфелями, все в очках, лысинах, все охают, кряхтят, смотрят с ожиданием. Что они ждут? Столпились дамы из какого-то комитета или общества. В шляпах, в жакетках, в бурнасах. Одна, постарше, меня в монокль рассматривает. Будто я какое насекомое.
- Мадам, меня не представляли вам в доме князя Львова?
Она поджимает губы.
- Нет, молодой человек, - отвечает она с неохотой.
- Извините, мадам. Я не молодой человек, я - штабс-капитан Добровольческой Армии. Честь имею!
Отчетливо делаю кругом налево. И ухожу. Не люблю, когда меня рассматривают в монокли.
В стороне стоит армейский поручик. Он только что с фронта, это на нем написано. Лицо его обветрено, руки в цыпках, сапоги на нем рыжие, шинелишка ветром подбита, с какого такого интендантского склада и какого срока, один Господь ведает. Поручик тоже смотрит на бегающих офицериков, на чиновников, на дам с ридикюлями и моноклями, на всю эту ведомственную суету с презрением и вызовом.
Пуговицы оказывается труднее добыть, чем вагон снарядов для шестидюймовых пушек. Лысеющий капитан интендантской службы отправляет меня в отдел комплектования. В отделе комплектования толстый прапорщик, лицо чрезвычайно задержавшееся в офицерском производстве, посылает меня в тыловую Комиссию.
Это чуть не на другом конце города. "Ванька" ползет на своей кляче чуть не час. Трубы фабрик вдалеке, некоторые коптят, другие стоят мертвые, безжизненные. Кляча цокает копытами по мощенному булыжнику. Мимо ползут назад конторы, лабазы, склады, магазины, банки, церковные ограды, снова банки, снова фабричные конторы, склады, торговые фирмы, витрины, акционерные общества... Куда-то бредут мастеровые. У чайной - колгота, собралось человек двадцать. Не то повозка с телегой столкнулись, не то спор какой. Мальчишки-газетчи- ки выкрикивают последние новости и норовят сунуть мне газетку. Я скидываю их с пролетки:
- Кыш отсюда!
Тыловая комиссия заседает в купеческом особняке за Новым базаром. Витиеватые фронтоны, чугунного литься балкончики. Крыльцо со львами. У входа - охрана. Отмечаюсь у охраны. Мне выписывают пропуск и ведут на третий этаж.
Там заседает лысый, усатый, очкастый представитель Управления по тылу. Он в чине штаб-ротмистра. Он пишет свою бумагу и говорит, что нужна еще одна подпись. Это подпись полковника, который сейчас на заседании комиссии. Но вот после обеда... Или завтра...
Все. Обеденное время. Оставим дела до завтра.
Я сажусь в пролетку. Дмитриевская, дом Макаровой.
Да, так вот Евангелие в сундучке Матвеича. Оно старинное, в кожаном переплете. Страницы закапаны воском, отчего цветом стали в тот же неочищенный воск. Мой деньщик читает его каждое утро и каждый вечер. Зажигает лампу и читает.
Несколько раз поднявшись с постели после полуночи, я замечал свет в его каморке. Приокрывал дверь, видел: мой Матвеич склонил голову над книгой. Волосы на прямой пробор расчесаны, деревянным маслом смазаны. Сам одет, даже ремень не распустил. Сидит и водит пальцем по старым строкам:
- Он же рече им: ни, да не когда восторгающе плевелы, восторгнете купно с ними и пшеницу. Оставите расти обое купно до жатвы, и во время жатвы реку жателем: соберите первее плевелы и свяжите их в снопы, яко сожещи я, а пшеницу соберите в житницу мою... (Матф. 13: 29-30).
С этим сундучком Матвеич прошел от Кубани до Армавира, от Армавира до Орла, а потом назад - от Орла до Ростова... И что бы ни случилось, безконечные пешие марши и наступления с боями, или ночевка у костра в чистом поле, или беглые налеты на Красные заставы, оборона рубежей, а то безоглядный драпак от тьмы тьмущей Красных дивизий, Матвеич всегда найдет время и место, где присесть, открыть сундучок, вынуть книгу свою, перекреститься и начать читать.
- Эту Евангелию мне мой дед поруцил, а ему - его дедуня, а тому... Не от отця ко сыну, в обшем, а токо от деда ко внуку передаецца книга сия. Почему, ваш-бродие, таковое завелось, сказать не могу. Что заведено, то, знамо дело, ни менять, ни обрубать нельзя, нет такого обыццяя.
Спрашивал я его, как решился в Добровольную Армию пойти. Года уже не призывные. Мог бы и по тылам отсидеться, в деревне своей, на печи теплой, с пивом-бражкой хмельной по праздникам. Мало ли таких на всю Расею-то? Из трехсот тысяч офицеров у нас всего тысяч десять старого производства наберется. Да и тех нет...
Посмотрел Матвеич на меня. Вроде как с обидой в глазах.
Так полуцилось, - говорит. - Никак надоумил Господь наш. Што Он дает, должно принимать без супротиву или перецения.
И ушел тогда в закут. То ли починкой одежды занялся, то ли еще чем.
У меня до Матвеича было за всю службу два деньщика. Первый был еще на Великой войне, по фамилии Братчиков. Был он из белгородских мещан, какой-то всегда озлобленный, ершистый, смурной. Пытался я с ним по душам говорить. Куда там? Глаза колючие вперил:
- У вас, ваше благородие, свое, а у нас - свое. Вы нас не поймете, мы вам не перечим...
Потом был март 1917-го. И оказался мой Братчиков в полковом совете депутатов. Полк был отведен под Псков для переформирования и пополнения. И тут Отречение Государя, Революция, митинги солдат, крики "Долой!", были и самосуды, убили двух офицеров из третьего батальона.
Братчиков ввалился в квартиру.
- Все! Больше я вам не слуга. Будя!
- Когда это ты мне был слугой, Братчиков? Служил ты Отечеству...
- Будя! Будя! Теперя пущай богатеи раскошеливаются! Ишь ты, придумали, трудовой народ под пули гнать!
Конечно, это была большевицкая пропаганда. Под пулями Братчиков не был ни минуты. Я - был неделями и месяцами. Дважды ранен, единожды контужен, это только в Великую войну. А сколько нашего брата, русского офицерства, побито да поранено, сколько лежит теперь по болотам Восточной Пруссии да Полесья, в холмах Галиции, на полях Бессарабии! Не перечесть!
Спустя два дня я выехал в Петроград. С тех пор Братчикова не встречал. Сейчас, небось, комиссарит где-нибудь. Может, возле Троцкого отирается...
Второй деньщик был какой-то малахольный парень. Страшно боялся он орудийных разрывов. У него от них случалось даже недержание. В полуверсте ахнет наша же пушка, а мой Петров стоит, и по штанам у него мокрое пятно растекается. Ну, что ты тут с ним поделаешь? И безтолковый, еще поискать. Ни самовара поставить, ни сапоги почистить, ни ночлег устроить. Глазами круглыми хлопает, губенки трясутся, руки дрожат. Отослал я его в обоз. Оттуда передали его другому батальону. Потом слышал, что дезертировал он.
Вот тогда Матвеич и появился возле меня.
Дома, как я и ожидал, обед был готов. Домашняя тонкая лапша с курятиной. Хлеб только что испеченный, еще горячий, вкусный. Коровье масло в фарфоровой масленке. Тает нежно-золотистым кубиком. Еще бутылка мадеры. Все, как заказывал.
Я переодеваюсь. После полевых лазаретов и госпиталей все больше и больше нравится мне снять мундир, надеть халат, сесть в глубокое кресло, взять длинный чубук в зубы, налить себе анисовки и подождать, пока Матвеич позовет к столу.
На обед ко мне заходит капитан Малышев. Он высок, костист, с огромной нижней челюстью, с почти лысым черепом, на котором выделяются надбровные дуги. Глаза его глубоко посажены и почти не видны, отчего ощущение, что он смотрит на тебя черными прогалами. Ему бы служить в контр-разведке, одним бы видом страху на лазутчиков нагонял, но он - по инженерному делу. У него большие руки. Он снимает фуражку, сбрасывает шинель.
- Что, Ваня, у нас сегодня на обед?
За два месяца ничегонеделания мы сдружились с Малышевым. При внешности лесного разбойничка, он хрупкое и трогательное создание. Как у многих из нас, его семья осталась на ИХ территории. Это его мучает. Все разговоры о том, как он тоскует по жене, по двум сыновьям, одному четыре, второму семь. Все свое офицерское жалованье он копит месяцами, потом с верным человеком переправляет назад, в Рязань. Оттуда верный же человек привозит ему письма на толстой товарной бумаге. В эти дни Малышев счастлив, будто выиграл в лотерею.
Матвеич несколько недолюбливает Малышева.
- За наш сцот столуетца энтот господин короший, - ворчит он иногда. - Куда это годитця?
- Матвеич, тебе что, жалко миски борща или полдюжины картофелин?
- А то полдюжины картофелин денег не стоют? - упорствует Матвеич. - Ишь ты, знамо дело, перед своей кралей богатцом выписываатца. Нет, цтоба вызволить ея оттуда...
Но сегодня он ничего не говорит. Принимает шинель и фуражку Малышева, уносит их в гардеробную.
Мы вкусно обедаем. Мадера и в самом деле очень приятна. Она тяжело-золотистая, насыщенная далекими заморскими ароматами, солнцем южных стран, ветрами Средиземноморья, песнями испанских крестьянок, что собирают зрелые кисти в корзины. Ах, если б когда-нибудь оказаться мне там, на склонах Андалусии или виноградниках Кордовы!..
Мы говорим ни о чем. О скандале в ресторане на Большой Садовой. Там офицеры Конногвардейского полка изрубили рояль в щепки. Об арестах в железнодорожных мастерских. О ценах на хлеб. О проигрыше ротмистра Баранова - Малышев полагает, что ромистр стал жертвой игорных жуликов. О самих жуликах, как штатских, так и в офицерских чинах, которых в Ростове развелось, что собак бродячих.
- И даже больше, - поправляет меня Малышев.
Я рассказываю ему, как пытался добыть два ящика пуговиц для своего батальона. И что потребовалась подпись целого полковника.
- Целый полковник нужен для отправки двух ящиков пуговиц, представляешь, Андрей, до чего мы здесь в тылу дошли?
- А общество "Смит-и-Пушкарев" вчера распорядилось все свои средства перевести в парижскую контору, - вдруг говорит он.
- Сукины дети!
Потом мы вспоминаем, что у бывшей статс-советницы Долгополовой сегодня вечер, приглашены офицеры, будут дамы и барышни, будет шампанское, поросятина, рыба заливная, много вина. Когда мы уже одетые выходим на улицу, на легкий декабрьский морозец, Малышев вдруг останавливается:
- Может прав твой Матвеич, а, Ваня? Что я здесь делаю? Мне бы шинельку к черту сбросить, армячок крестьянский на плечи, опорки на ноги, бороду три дня не побрил, мешок за спину да пошел к своей Аннушке. Ведь ждет она меня!
Мне нечего ответить.
Мы подзываем извозчика...
На этот раз я возвращаюсь раньше обычного. В голове слегка гудит от шампани, еще звучит музыка, вечер получился на славу. Было много приличных барышень. Будто смотрины устроили. Состоялись танцы, офицеры постарше и военные чиновники потом играли, а молодежь веселилась. До карт я не большой охотник. Поэтому большую часть времени провел у стола с шампанским, икрой, салатами, мясной запеканкой и прочими вкусностями.

(продолжение ниже)