December 10th, 2016

ГРАФ ОРЛОВ

Мы, крестьяне Великой Сибири

Лора Кольт

К 90-летию Западно-сибирского крестьянского восстания



ЛОБНОЕ МЕСТО НА РЕЧНОМ БЕРЕГУ
В названии деревни Черная Вагайского района нет никакой мистики – просто речушка, на берегу которой в давние времена поселились люди, носит имя Чер ненькая.
Два века назад на левом, высоком, берегу Черненькой местные жители построили Церковь – золотые купола видны были издали, а праздничный колокольный перезвон слышен на всю округу.
Глухой зимой 1921 года святое место у Храма стало лобным: здесь были убиты десятки крестьян - повстанцев, участников крестьянского мятежа, вошедшего в Историю под названием западно-сибирского восстания.
– Старики говорили, – рассказывает мне местный краевед, главный врач чернаковской больницы Анатолий Никитич Копотилов, – что Повстанцев и просто зажи точных крестьян приводили сюда со всех деревень. Пули на них жалели – рубили головы, сбрасывали с высокого берега вниз, они катились, как капустные кочаны, по склону, а весной, когда сошел лед, по реке плыли страшные свидетельства тех расправ, вселяя ужас в души и сердца жителей деревни.
Я могла бы ему не поверить – слишком уж неправдоподобно, с точки зрения нормального человека, звучат такие истории, но к тому времени знала уже доста- точно о событиях тех давних дней. И не такое знала…
В двадцатые, уже Совецкие годы, Церковь закрыли, в тридцатые – разрушили, а когда семьдесят лет спустя решили восстановить и стали копать котлован под новый фундамент – на месте прежнего к тому времени стояла Часовня, на глубине не более полуметра нашли множество человеческих останков...
Убитых Повстанцев закапывали – слово «хоронили» в данном случае никак не уместно – здесь же, у Храма, на скорую руку. Мерзлая земля поддавалась с тру- дом, так что красноармейцы не дали себе труда выкопать глубокие могилы. Тела скинули в ямы, присыпали сверху землей в полной уверенности – никто не будет их искать, никто не будет задавать лишних вопросов.
– Найденные останки мы сложили в мешок, – рассказывает Анатолий Никитич, – увезли на кладбище и похоронили. Но я знаю, что у Храма, где ни копни, обя зательно наткнешься на человеческие кости. Здесь одна большая могила...
Спрашиваю: а что же никакого памятного знака жертвам той безсудной расправы не установили? Копотилов в ответ пожимает плечами.
Кстати, напротив Церкви, через дорогу, стоит высокая белая пирамидка. Надпись на ней гласит, что здесь похоронены красноармейцы – жертвы все того же мятежа, который официальные идеологи Советской власти десятки лет называли кулацко-эсеровским. Вот так: кому-то – памятник, а кому-то – безвестная могила. Впрочем, стоит ли удивляться: вечная память Красным «героям» и вечное забвение «белобандитам» – явление повсеместное. О событиях кровавого 21-го хотели забыть все – и коммунисты, и сами селяне. Первые – потому что тогда пришлось бы вслух говорить об истинных причинах, приведших к Геноциду сибирских крестьян. Вторые – потому что мятеж расколол сибирскую вольницу надвое: каждое село, каждую семью. Брат убивал брата, свояк – свояка, отец – сына, сосед – соседа… И как можно было жить дальше, если не постараться обо всем забыть? – о правых и виноватых, о тех, кто убивал, и кто был убит. Можно ли жить во зле, в ненависти, думая о мести? Или нужно отречься от памяти – ради спасения своих детей, ради продолжения жизни. Странное, искусст венное, вынужденное безпамятство.
Старики из глухих деревень, по которым прокатилась волна восстания, те, кто помнит о событиях 21-года уже только по рассказам своих отцов и матерей, отводят глаза, когда задаешь им неудобные вопросы: к чему ворошить прошлое? Надо все забыть. Так легче.
Есть, наверное, и другая причина. Помнят о победах, поражения предпочитают забывать.


БУДЬТЕ ЖЕСТОКИ И БЕЗПОЩАДНЫ
Гражданская война прокатилась по югу Западной Сибири в 19-м – 20-м годах и ушла дальше, на Восток. В Ишимском уезде, как и по всей Тюменской Губернии, наступил зыбкий, как отражение месяца в озёрной воде, мир. А в конце января победоносного для Советской власти 1921 года вспыхнуло восстание крестьян. С ним по масштабам не могли сравниться ни Кронштадтский мятеж, который поддержали двадцать семь тысяч (бывших ранее Красными) солдат и матросов, ни Тамбовское восстание, в котором приняли участие около пятидесяти тысяч человек. В Сибири, по самым скромным подсчетам историков, за оружие взялись не менее ста тысяч крестьян. Лозунгом Повстанцев стали слова «Победа или смерть!» Судьба даровала им второе. По приблизительным данным, в течение несколь ких месяцев 1921 года погибло более 50 тысяч человек – участников антисоветского восстания.
Ни в одном советском учебнике истории вы не найдете ни строчки об этой страшной, кровавой эпопее, которую официальные идеологи Советской власти называ ли кулацко-эсеровским мятежом, старательно избегая разговора и о причинах, которые его вызвали, и о последствиях.
Первая Мировая война и последовавшие за ней Революции принесли свои печальные плоды: летом 1920-го года в России, опустошенной, разоренной, обезмужичен ной, разразился голод. К 1920-му году по сравнению с предвоенным уровнем на 1/3 сократилось производство продукции сельского хозяйства, 30% крестьянс ких хозяйств не имели посевов; еще 1/3 собирала урожай, недостаточный, чтобы прокормиться. Кадры старой хроники сохранили для нас изможденные лица детей, их тонкие, костлявые пальчики с зажатыми в них хлебными пайками. Война и голод – две силы, способные выбить трон из-под любой власти. Уж если трехсотлетняя Монархия не удержалась, что говорить о власти большевиков, которая не отметила еще и третьей годовщины. Положение нужно было спасать, а для этого накормить Россию. Хлеб в стране был – далеко, за Уральскими горами. И его нужно было изъять – любой ценой. Данные о том, сколько, в действи тельности, хлеба было в Сибири, приводит в своем очерке «21-й» тюменский писатель К. Лагунов: в приказе тюменского Губисполкома и Губпродкома от 10 сен тября 1920 года за №43 отмечается, что «в Ишимском и Ялуторовском уездах насчитывается до 2-х млн. пудов хлеба, собранного в прошлые годы и лежащего в необмолоченном виде».
И 20 июля 1920 года Ленин подписал декрет «Об изъятии хлебных излишков в Сибири»: «Совет Народных Комиссаров во имя доведения до победного конца тяжкой борьбы трудящихся с их вековыми эксплуататорами и угнетателями постановляет в порядке боевого (выделено мной – авт.) приказа:
1. Обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех свободных излишков прошлых лет (заметим: речь первоначально шла о свобод ных излишках! – авт.).
2. Виноватых в уклонении … граждан карать конфискацией имущества и заключением в Концентрационные Лагеря как изменников делу рабоче-крестьянской Рево люции.
Кроме хлеба, продразверстка распространялась на картофель и овощи, домашнюю птицу, табак, мясо, шерсть, овчину, кожи, сено. На плечи крестьянина ложи лись лесозаготовка, гужевые и иные повинности. И все это ради того, чтобы спасти пролетарскую Революцию, которая, по словам самого Ленина, «сибирскому крестьянину никакого улучшения не дала».
К 1920-му году по всей азиатской России (Сибирь и Дальний Восток) скопилось 396,3 млн. пудов зерна. Но прежде, чем называть их излишками, стоит вспом- нить, что хранились они не в одном месте, а в миллионах крестьянских хозяйств. К тому же руководителей молодого Советского государства мало интересовал тот факт, что переменчивый сибирский климат сыграл с крестьянами злую шутку: засуха, длившаяся три месяца, не пощадила посевы. К началу продразверстки количество хлебных запасов уже сократилось на треть. Призрак голода бродил по сибирским деревням. Кроме того, с марта 1920 года в Тюменской Губернии действовали многочисленные Карательные и Продовольственные отряды, изымавшие хлеб. Недовольных государственной политикой крестьян арестовывали, отправ ляли в тюрьмы и Концентрационные Лагеря. Но и этого показалось мало. С августа 1920 по январь 1921 года были введены 34 вида развёрстки. Только хлеба и зернофуража нужно было сдать 3,3 и 4,9 миллионов пудов! Две трети задания пало на Ишимский уезд.
Сделать это было невозможно – у крестьян не было такого количества зерна. И все же в конце октября 1920 года Тюменский Губисполком издал директиву: выполнить 60 процентов разверстки к 1 декабря 1920 года. «Будьте жестоки и безпощадны ко всем, кто способствует невыполнению продразвёрсток. Уничтожай- те целиком хозяйства тех лиц, кои будут потворствовать невыполнению развёрстки. Уничтожайте железной рукой…».
Насчет «железной руки» – это не для красного словца: широкое распространение получила практика захвата заложников. Жизни крестьян в сибирском селе, где сильны были общинные устои, где существовала круговая порука в хорошем смысле этого слова, где сосед всегда мог рассчитывать на помощь соседа, меняли на зерно.
В начале декабря 1920 года член коллегии Тюменского губпродкома Я.З. Маерс писал своему непосредственному начальнику губернскому продовольственному Комиссару Г.С. Инденбауму: «… Посылаю тебе копию Приказа относительно заложников. Вчера взял 20 кулаков из Боровской волости. Это дает большой мораль ный эффект. … Это вызвало некоторый ропот. Но, положительно, кулаки поспешили к вывозу хлеба».
29 декабря 1920 года в губернской газете «Известия Тюменско-Тобольского Губкома РКП (Б), Губисполкома Советов и Горсовета» был опубликован приказ, подписанный зам. заведующего политбюро Ишимскогоуезда И.В. Недорезова и все тем же Я.З. Маерсом: «… Политбюро приказывает немедленно арестовать всех без исключения кулаков следующих волостей: Локтинской; Теплодубровской; Ларихинской; Казанской; Аромашевской; Ражевской; Усовской; Больше-Сорокинской;
При аресте широко объявить населению, что они берутся заложниками впредь до выполнения продразверстки целиком…».
«В Ражевской волости взято заложниками 14 человек из кулацкого и противодействующего элемента… – сообщал из Голышмановского района уполномоченный В.Г. Стахнов. – Почти каждому гражданину оставлена голодная норма. Все силы и внимание сосредоточены на то лишь, как бы выполнить данные нам боевые (выделе но мной – авт.) задания. Взято, что называется, все».
Выполнение разверстки любой ценой! – такова была установка Советской власти. Не считаясь ни с какими моральными устоями, и законами. Методы, которые при этом использовались, порой вызывали недоумение даже у простых сельских коммунистов – таких же крестьян, как и те, кто подвергался разверстке и связанными с ней репрессиями. 8 декабря 1920 года Бердюжская волостная ячейка РКП (б) Ишимского уезда обсуждала вопрос о возможности применения карате льных мер к тем, кто отказывается выполнять приказ о выдаче продовольствия: «…на заданный вопрос, допустимо ли садить граждан в холодные амбары, (Инден баум Комиссар) заявил, хотя это с точки зрения Коммунизма недопустимо, но зато дает возможность выполнить разверстку. … На вопрос, нужно ли оставлять норму хлебных продуктов 13,5 пудов в год на едока, Инденбаум ответил, что ни о каких нормах говорить не приходится, а необходимо выполнить разверстку…».
Советская власть ставит себя над законами. Попытка судебных органов создать хоть какое-то правовое, поле вокруг ситуации с изъятием продовольствия, поставить Продорганы в разумные рамки и ограничить правовой безпредел встречает открытое сопротивление: «… Президиум Губисполкома считает, что Продор ганы имеют право непосредственно применять реквизиции и конфискации с последующим рассмотрением этих дел судебными органами». (Выписка из протокола №1 заседания Президиума Тюменского Губернского Исполкома Советов от 22 декабря 1920г.)
Иными словами – сначала мы придем и ограбим, а потом уж вы решайте, судиться с нами или нет.
10 декабря Губпродкомиссар Г.С. Инденбаум издает приказ: «…Немедленно перестать церемониться с волостями и ударить так, чтобы звуки отдались по всему району. Время не терпит».
И 31 декабря 1920 года Чрезвычайная Тройка обязывает крестьян Ишимского уезда к исходу суток выполнить вся продразверстку (хотя по декрету СовНарКома это требовалось сделать к 1 марта).
Началось невиданное массовое ограбление крестьян. Сибиряки молчали, когда забирали «едоцкое зерно». А потом непрошенные гости пришли и за семенным…
Приказ №3 Ишимского Упосевкома 27 января 1921 года: «… в недельный срок взять весь семенной материал, находящийся в отдельных хозяйствах лиц, прожи вающих в городе Ишиме. …За несвоевременную или неполную сдачу семенного хлеба в общественные амбары и употребление такового на продовольствие у винов ных будут конфискованы все семена, живой и мертвый инвентарь».
Член Губернской продовольственной Коллегии Я.З. Маерс сообщал: в Ишимском уезде, «был и весь хлеб забран, не осталось даже для обсеменения одной деся тины».
В конце января 1921г. Спиринское Сельское собрание Челноковской волости в своем решении записало, что для подготовленных к посеву 426 десятин нужно 4280 пудов семян, а имеется лишь 1250; на 646 едоков «до нови» надо 6400 пудов, а есть только 700 пудов зерна.
Но Советская власть продолжала закручивать гайки. Директива члена Губпродколлегии Лауриса гласила: «…Необходимо сделать решительный удар… Больше церемо ниться нечего, надо быть чрезвычайно твердыми и жестокими и изъять хлеб… Разверстка должна быть выполнена, не считаясь с последствиями, вплоть до конфи скации всего хлеба деревни, оставляя производителя на голодную норму».
Ишимский уездный Исполком угрожал крестьянам, что «во всех случаях обнаружения скрытого хлеба у одного гражданина конфискуется таковой у всего общест ва, не считаясь ни с какими мерами».
Председатель Березовского Уисполкома 10 февраля сообщал Губисполкому, что работники Кондинской продконторы в январе отдали приказ о немедленном забое крупного рогатого скота в счет мясной разверстки. Крестьяне просили повременить, так как коровы стельные, а мясо все равно до начала навигации не вывезешь из Березова, и оно будет лежать в ледниках. Продработники настояли на своем. Было забито 85% стельных коров.
Можно ли было избежать большой беды и не допустить кровопролития? Несомненно! Политика, направленная на ограбление крестьян, вызывала возмущение даже у тех, кто по долгу службы, а, может, даже и по велению сердца стоял на страже интересов Советской власти. С мест доносились голоса, в который звучало недоумение, непонимание и одновременно – надежда на то, что еще можно остановить уже запущенный механизм самоуничтожения. Милиционеры, коммунисты, советские работники сообщали о произволе продработников, о самоуправстве и безчинстве красноармейцев, но голоса их не были услышаны.
Замначальника милиции 5-го района Ишимского уезда Мелихов писал в конце декабря 1920 года: «Творится что-то невероятное… В зимнее время стригут овец, забирают последние валенки, рукавицы, обстригают шубы, конфискуют скот крестьянина, разувают детей-школьников… Зачем же мы, коммунисты, говорили, что мы защитники трудящихся? … Жены красноармейцев плачут от непосильной разверстки, детям не в чем ходить в школу: их одежду отдали в разверстку. Что скажут дорогие товарищи красноармейцы, которые бьются за наше светлое будущее, когда они услышат от своих родных, что у них забрали, конфисковали лошадей, коров, и все прочее, оставили его семейство без хлеба и пытают холодом?»
Ему вторил Начальник милиции 3-го района Жуков: «…Уполномоченные продорганов приказали вывезти весь хлеб, как семенной 21-го года, так и продовольст- венный. Граждан страшно волнуют такие приказы ввиду голода. Настроение района очень резкое. Хлеб вывозится до зерна. … Последствия будут очень серье зные, предвещая возможные восстания… Серьезное восстание неизбежно… 27 декабря 1920г.».
Дело дошло до того, что уполномоченный Губчека Кузнецов – человек, судя по всему, честный и совестливый, собрал материалы, неопровержимо подтверждающие жестокость работников продорганов по отношению к крестьянам. Председатель контрольно-инспекционной комиссии А.Крестьянников и член Комиссии Лаурис жалуются на ретивого чекиста: «По его заключению, наши поступки хуже колчаковщины. У него имеется материал, что Комиссия дерет крестьян плетьми... Уполномоченный Ишимского Политбюро тов. Жуков М.И. обозвал отряд колчаковской бандой».
Как прореагировало на эту жалобу тюменское начальство? Предгубчека П.И. Студитов заявил, что его уполномоченный тов. Кузнецов превысил свои полномочия, подорвал авторитет продотрядовцев и тем самым ослабил ссыпку хлеба: «За это Кузнецов понесет наказание». Более того, председатель Губисполкома Новосе лов назвал деятельность чекиста преступной и пригрозил «призвать его к порядку».
В рапорте Г.С. Инденбауму губпродтройка, занимавшаяся вывозом зерна в Больше-Сорокинском районе, деревне Пинигино, сообщала: «Крестьяне страшно озлобле ны и чувствуют себя вполне сильными для оказания сопротивления…». В политической сводке Караульноярского волисполкома Советов, отправленной в Тюменский уездный военкомат, говорилось:
«… Недовольство крестьян Советской властью увеличивается. И даже слышится осторожный ропот: «При старом режиме в каторге арестанты так не мучались, как теперь Советская власть нас мучает…». Сегодня, с высоты того, что мы знаем о нашей истории, так и хочется воскликнуть: это еще только цветочки! Ягодки еще все впереди…
И такие тревожные сводки поступают отовсюду:
– Шадринский уезд: «…Население в уезде враждебное в связи с хлебной продразверсткой».
– Ялуторовск: «…Политическое настроение по всему уезду враждебное…».
– Юргинская волость: «Подолжение безпрестанных, необоснованных репрессий вызовет страшное недовольство или даже восстание…».
Однако Советская власть не реагирует на предупреждения о возможных выступлениях (еще бы, ей больше некого бояться, Белой Армии больше нет - прим.), которые могут обернуться большой кровью. Напротив, давление на крестьян усиливается. Безнаказанность порождает все больший произвол. 1 января 1921 года уполномоченный ишимского уездного продкомитета А. Братков издает приказ: «Срок последний даю до 6 часов вечера 3 января… У граждан, не исполнивших сего приказа, будет забран хлеб до единого зерна и все имущество, как движимое, так и не движимое, будет конфисковано. Если в каком-либо обществе будет вос- стание делать кто-либо, вся деревня будет спалена». Спустя два дня появляется новый приказ за подписью того же Браткова: «… Если общество не исполнит сего приказа…, я с вооруженной силой в 200 человек пехоты, 40 человек конницы и 4 пулемета – заберу весь хлеб до единого зерна, не оставлю ни на проко рм живым душам, ни на прокорм скотине, ни на посев. … У тех граждан, которые будут агитировать против сдачи и вывоза хлеба, мною с вооруженной силой будет забрано все имущество, дом будет спален, а гражданин, который будет замечен в вышеуказанных преступлениях, будет расстрелян».
Вот так вот – не больше, не меньше. И никакого тебе суда и приговора. Судьба человека решалась прококаиненными истеричными садистами и убийцами. И это в Сибири, где никогда не было Крепостного права, где жили сильные, свободолюбивые, мужественные люди, потому что слабые здесь выжить просто не могли. Триста лет они осваивали эту суровую, но оказавшуюся такой благодарной землю. Для чего? Для того, что пришла кучка проходимцев с оружием в руках и отняла у них все, что они создали и построили? Как же надо было не уважать себя, чтобы стерпеть такое!

Информационная сводка Тюменской Губернской ЧК
за январь 1921 года.
«Настроение населения Губернии за истекший период изменилось в худшую сторону…. Крестьяне по-прежнему остаются темны, им по-прежнему чужды и непонятны идеи коммунистов, а Партия, в этом отношении делая все, что от нее зависит, не может бросить в деревни агитаторов за неимением таковых…. Повод к разли чным явлениям дает и неумелый подход к государственной разверстке. … Крестьяне не так возмущались первой разверстке, как проведением второй, семенной и вывозом семенного хлеба на ссыппункты… Особое волнение заметно в Ишимском и Ялуторовском уездах. … К коммунистической Партии крестьяне относятся вражде бно…»
31 января представительство ВЧК по Сибири направило всем подчиненным ему сибирским ЧК телеграмму, в которой говорилось: «Имеются признаки, что в Сибири мы подходим к полосе массовых крестьянских восстаний».
ГРАФ ОРЛОВ

А ТЕПЕРЬ ЦЕЛУЙ МОЙ САПОГ

Оригинал взят у petroleroii в А ТЕПЕРЬ ЦЕЛУЙ МОЙ САПОГ

— А теперь целуй мой сапог.

Сияющий кончик сапога осторожно ткнул в лицо: целуй.

Не увернуться от сапожного сияния. Не повернуть лица. Не повернуть, потому как руки заломили за спину и все выше тянут. Понемногу. И боль понемногу скользит к тому пределу, после которого крик не сдержать. А кричать ей вовсе не хочется. Она так и решила: не кричать.

В былые времена, когда в парусном флоте матросов линьками пороли, каждому в зубы тряпку совали, чтоб не орал. Но прошли те славные времена. Теперь в рот резиновый мячик суют, когда расстреливают в крытой тюрьме. А если расстрел на природе, так мячик в рот не суют — ори сколько хочешь. Ори в свое удовольствие. А уж если бьют или руки ломают, то крик не пресекают, но требуют. Крик выбивают. Мода такая. Вообще пытка без воплей — неудавшаяся пытка. Неполноценная. Как пиво без пены.

Им же хотелось, чтоб удалась пытка. Им хотелось, чтобы она кричала. Потому ее руки они легонько тянут все выше.

А в расстрельном лесу весна свирепствует. Бесстыжая такая весна. Шалая. Распутная. И каждая прелая хвоинка весной пропахла. Жаль, что к запаху хвои лежалой запах ваксы сапожной подмешан. Запах сапога чищеного. И сапог тот незлобно, но настойчиво в зубы тычется: ну, целуй же меня. И голос другой, — ласковый почти, подсказывает:

— Цалуй же, дурочка. Чаво тебе. Пацалуй разочек, мы тебя и стрельнем. И делу конец. И тебе не мучиться, и нам на футбол не опоздать. Ну, а то, сама знаешь, — сапогами забьем. Цалуй…

Хорошо раньше было. Раньше говорили: «Целуй злодею ручку». Теперь — сапог. В былые времена перед казнью исполняемому и стакан вина полагался. Теперь не полагается. Теперь только исполнители перед исполнением пьют.

И после. Весь лес расстрельный водярой пропитался.

Руки подтянули еще чуть. Так, что хрустнуло. Попалась бы рядом веточка какая, то вцепилась бы она в ту веточку зубами да крик и сдержала бы. Но не попадается в зубы веточка. Только мокрый песок и хвоя прелая. А руки уже так вздернули, что дышать можно только в себя. Выдохнуть не получается — глаза стекленеют.

Чуть руки отпустили, и выдохнула она со всхлипом. Думала, что, еще руки чуть отпустят. Их и вправду еще чуть отпустили, но тут-то ее и ахнуло сапогом ниже ребер. Так ахнуло, что боль в руках отсекло. И вообще все боли разом заглушило.
Одна большая новая боль потихоньку сначала просочилась в нее, а потом хлынула вдруг, наполняя. И переполняя. Хватает она воздух ртом, а он не хватается.

Руки ее бросили. Они плетьми упали. Ей как-то и дела нет до своих рук. В голову не приходит руками шевельнуть. Ей бы только воздуха. Продохнуть бы. И вроде уже схватила. Только изо рта он внутрь не проходит. Тут ее еще раз сапогом ахнули. Не тем сверкающим. Сверкающий — для поцелуев. Другим ахнули. Яловым. Яловый тяжелее. Может, и не так сильно ахнули. Только от второго удара зазвенели сладко колокольчики, и поплыла она спокойно и тихо в манящую черноту. Уплывая, слышала другие удары — редкие и тяжкие. Но было уже совсем не больно, и потому она улыбалась доброй светлой улыбкой.

Потом лежала она уткнувшись лицом в мокрый песок, в прелую хвою. Было холодно и нестерпимо мокро. Шинель сорвали, облили водой. По пролескам снег еще местами лежит. Потому холодно на земле. Если водой обольют. Медленно-медленно она выплыла из той черноты, из которой вроде бы не должно быть возврата. Не хотелось ей возвращаться оттуда, где запахов нет, в запах подснежников, в запах весны, в запах чищеного сапога.

Но вынесло ее. Плывет она голосам навстречу. И голоса к ней плывут:

— Блядь, на футбол опоздаем.

— Кончай ее, командир. Не будет она сапог целовать.

— Заставлю.

— «Спартачку» сегодня хвоста надрать бы…

Она в блаженство вернулась. И не хотелось ей шевелиться. Не хотелось выдавать себя, не хотелось показать, что вот она уже снова тут у их ног лежит. Они-то спешили. А она не спешила. Ей некуда больше спешить. Даже на футбол. Ей бы лежать тихо-тихо и долго-долго. Мокрая ледяная одежда ей в сладость. И колючие хвоинки периной пуховой. И захотелось ей высказать неземное блаженство словами человечьими. Но получилось лишь сладостное: Ахх!

А они услышали долгий стон.

— Я же говорил, не до конца мы ее.

И ударило ее, обожгло, ослепило-оглушило. Потом поняла: это они еще одно ведро выплеснули. И вновь сапог сияющий у лица: целуй. Долго она его рассматривала. У самых глаз сапог. Потому рассматривать удобно. Ни одной трещинки на сапоге. Отполирован так, что вовсе даже и не черный, но серебряный. Так близко сапог от лица, что можно различить не только запах ваксы, но и запах кожи. Новый сапог. Поскрипывает. По рантам хвоинки налипли и мокрого песка комочки. Великолепие сапога этим не нарушается, но подчеркивается. Голенища — стоячие. Вроде как металлические. Между головкой сапога и голенищем — складочки. Но видны едва. Почти незаметные складочки.

Начальственный сапог. Можно на носителя такого сапога не смотреть. Лишь увидишь такой сапог, тут же опусти глаза долу — перед тобою ба-а-альшой начальник. А еще можно в таком сапоге свое отражение уловить. Увидела она себя в сапоге. Поначалу даже не сообразила, кто это так синяками изукрашен, кто это ртом разбитым кривит. Потом узнала. Мысли в голове ее идут одна за одной, медленно-медленно. Точно караван верблюдов в пустыне. Интересно, каков он на вкус, этот сапог?

И вдруг запах сапога стал ее злить. Вскипая, внутренняя глубинная ярость подступила к горлу и вырвалась еле слышным рыком. Лицо ее на песке. Никто не смотрит в ее лицо. А если бы посмотрел, то отшатнулся бы, увидев, как легко и просто с современного человека, с худенькой девочки сошли легкие наслоения тысячелетий цивилизации, и осталась неандертальская девочка-людоед со страшными синими глазами. Только что была правильная комсомолочка. Стала девочка-зверь. Озревела она ликующим победным рыком и, разогнувшись могучей пружиной, бросилась на сверкающий сапог, охватывая обеими руками.

Она бросилась, как бросается удав-змееед на трехметровую королевскую кобру: накрывая жертву сразу и полностью. Она бросилась с тем клокочущим в горле ревом, с каким юная львица бросается на своего первого буйвола. Она знала, как ломать человеческие ноги: левый захват и толчок плечом ниже колена. Человек редко распределяет равномерно свой вес на обе ноги. Чаще переминается с ноги на ногу, перемещая нагрузку с одной на другую. И важно броситься именно на ту ногу, на которую в данный момент большая нагрузка.

У нее получилось.

А еще важно, толкнув под колено плечом туда, где нервов узел, всем своим весом удержать вражью ступню на земле. Если удастся — минимум один перелом гарантирован. Веса в ней немного. Но техника…

Ступню его она на земле удержала, и потому у самого ее уха в полированном голенище затрещали, ломаясь, кости. Он валился назад с протяжным воем. Она знала, что внезапная потеря равновесия — одна из двух основных причин панического страха. Он был сокрушен. И не боль ломаемых костей, но страх был причиной его воя.

Ей бы в этот момент броситься еще раз. На лежачего. На горло. Горло она бы перегрызла. Но она не подумала о горле.

Ей ненавистен был сапог, и именно в него она вцепилась зубами. Туда, где чуть заметные складочки.

Ей больше не надо беречь свои зубы. Жизнь ее уже отбивала последние мгновения. Потому мысль — не о своих зубах, но о сапоге, который она должна не только прокусить, но растерзать, разметать вместе с кусками мяса по весеннему лесу. Рот ее кровью горячей переполнило. Только не знала она: его это кровь или собственная.

Ее били. Но удары — эхом в теле. Без боли. Так бывает, когда на телеграфном столбе сидишь, по которому лупят кувалдой: столб дрожит, а тебе не больно.

Потом снова была звенящая тьма. Потом она вернулась из тьмы. Но уже не свирепой неандертальской красавицей, но комсомолкой Настей Стрелецкой. Настей Жар-птицей. Ее тащили к яме. Она знала — на исполнение. Она смеялась над ними. Она знала, что победила. Правило старое: хочешь легкой смерти — целуй сапог. Не хочешь целовать — смерти легкой не получишь. Они не сумели заставить ее кричать. Они не сумели заставить ее целовать сапог, и все же она отвоевала себе право легкой смерти. Она победила их. Она знала это. И они знали.

Ее тащили за руки, а ноги — по песку. По кочкам. По ямкам. По кореньям.

Разинула пасть могильная яма. Посыпались в яму комья мокрого белого песка из-под яловых сапог исполнителей. И увидела она разом всех тех, кого, расстреляли сегодня. Теплых еще. Парит яма, отдавая весне тепло человеческих тел.
Много тел в яме. До краев. Все мертвые глаза разом на нее смотрят. На живую.

Пока живую.

Угнули ей голову над ямой: рассматривай содержимое. И корешки сосновые рассматривай, и лопаты на отвале песка, и головы, головы, головы с раскрытыми ртами, с высунутыми языками, с полуприкрытыми теперь уже навеки глазами. И не думала она, не гадала, что уйти из этой жизни выпадет под звуки бессмертного вальса «Амурские волны». Но выпало так. Где-то далеко-далеко за березовой рощей, за лесным озером тихо струилась мелодия. И никто не слышал ее. А она слышала.

Она знала, что это именно та мелодия. Что это для нее. Что вальс гремит и зовет ее не уходить. Но она-то знала, что пришло время уходить. Уходить в кучу переплетенных мягких тел. Уходить из одуряющих запахов весны в запах спекшейся крови, в запах мясной лавки, в запах мокрого песка и сосновых корней.

А ведь все для нее так славно начиналось. Впрочем, и завершается неплохо: не забита сапогами, но расстреляна.

Расстреляна.

Главное в жизни — умереть правильно. Красиво умереть. Всем хочется красиво жить. Но каждому все остальные мешают жить, как хочется. А умереть красиво никто не мешает. И этим надо пользоваться. Но мало кто пользуется. А она возможностью умереть красиво воспользовалась. И удалось.

А время остановилось. Застыло. Потом пошло вновь медленно-медленно. Над правым ее ухом лязгнул пистолетный затвор. Этот лязг она узнала: «Лахти Л-35».

И грянул выстрел.

Отрывок из книги Виктора СУВОРОВА «КОНТРОЛЬ»

ГРАФ ОРЛОВ

Антитринитарии синодального перевода.

Оригинал взят у ortheos в Антитринитарии синодального перевода.
Многим известен тот факт, что о Творце в Ветхом Завете часто говорится во множественном числе Элохим , в то время как глагол стоит в единственном (например - бара Элохим  - "сотворил Боги".)
Святые отцы учат, что это Ветхозаветное откровение о Троице, иудеи говорят, что это просто очень почетный титул (правда , никак не объясняя, почему вдруг в других местах тот же самый писатель это очень почтение терял).

Есть  очень интересное место в первой книге Царств.

Речь о событиях, последовавших после приговора Бога сыновьям Илия (не оптинского, а архиерея) .

После поражения от филистимлян  израильтяне забирают силой Ковчег Завета , приносят в свой лагерь и поднимают крик. Который слышат филистимляне.

"И убоя́шася иноплемéн­ницы и рѣ́ша: сíи Бóзи прiидóша къ ни́мъ въ пóлкъ: гóре нáмъ, изми́ ны, гóсподи, днéсь: я́ко не бы́сть тáко вчерá и трéтiяго днé:
гóре нáмъ, ктó ны и́зметъ от­ руки́ Богóвъ крѣ́пкихъ си́хъ? сíи сýть Бóзи, поби́в­шiи Еги́пта вся́кими я́звами и въ пусты́ни:"


В масоретском тексте конструкция аналогичная повествованию о книге Бытия - בָּא אֱלֹהִים ба Элёгим - "Пришел Боги".

А вот следующая фраза совершенно выносит в мусорную кучу все лживые толкования иудеев (например, Раши) о том, что "Элогим" - это специальное еврейское слово, которое обозначает  "Бог в превосходной степени".

Вот как она выглядит в масоретском же тексте.
מִי יַצִּילֵנוּ, מִיַּד הָאֱלֹהִים הָאַדִּירִים הָאֵלֶּה; אֵלֶּה הֵם הָאֱלֹהִים, הַמַּכִּים
Ми йаццилену МИ АД ГА-ЭЛЁГИМ ГА-АДДИРИМ  ГА-ЭЛЕХ ЭЛЕХ ХЕМ ГА-ЭЛЁГИМ ГАММАККИМ
Кто избавит нас ОТ РУКИ БОГИ МОГУЧИХ ТЕХ,  ТЕ КОТОРЫЕ БОГИ ПОРАЗИВШИЕ

Тут ВЕЗДЕ множественное число , кроме одного слова - рука у Бог-и одна.
Глагол в единственном числе (ба - пришел), рука одна - все остальное множественное число.
Бог-и, могучий-е, Те, Которые, Поразивший-е. Тут уже не отвертеться мнимыми тайнами еврейского языка.
Потому что тут уже самый доверчивый слушатель не поверит.

Удивительнее всего, что это исповедание веры в Троицу исходит ... от врагов израильтян - язычников.
То есть вера в Троицу настолько была распространена в Ветхом Завете, что даже враги-язычники знали , что Бог Израиля - Один, но это -  Они.

Знает это и греческий  текст
"καὶ ἐφοβήθησαν οἱ ἀλλόφυλοι καὶ εἶπον οὗτοι οἱ θεοὶ ἥκασιν προ­̀ς αὐτοὺς εἰς τὴν παρεμβολήν οὐαὶ ἡμῖν ἐξελοῦ ἡμᾶς κύριε σήμερον ὅτι οὐ γέγονεν τοιαύτη ἐχθὲς καὶ τρίτην

οὐαὶ ἡμῖν τίς ἐξελεῖται ἡμᾶς ἐκ χειρὸς τῶν θεῶν τῶν στερεῶν τούτων οὗτοι οἱ θεοὶ οἱ πατάξαν­τες τὴν Αἴγυπτον ἐν πάσῃ πλη­γῇ καὶ ἐν τῇ ἐρήμῳ

За тем отличием, что тут стоит во множественном числе ἥκασιν  "пришли"  но " рука" - одна. (χειρὸς).
Не уподобляясь академистам ни в коем случае не будем говорить, что тут "ошибка" Семидесяти.
Какие смыслы в этом (то ли указание на неправильное понимание тайны Троицы язычниками, то ли указание на совместное действие Лиц)  - оставим святым толкователям.
Нам важно то, что даже язычники времен патриарха Самуила знали, что Бог Израиля - это не "монада".

А вот переводчики Синодального перевода - не знают.

"И устрашились Филистимляне, ибо сказали: Бог тот пришел к ним в стан. И сказали: горе нам! ибо не бывало подобного ни вчера, ни третьего дня; горе нам! кто избавит нас от руки этого сильного Бога? Это – тот Бог, Который поразил Египтян всякими казнями в пустыне;"

Тут мы видим яснее, чем в солнечный день, что вовсе не следование "оригинальному еврейскому тексту" водительствовало переводчиками. Во всех языках - греческом, славянском, еврейском - здесь множественные числа. И переводчики идут против всех - даже столь возлюбленного ими масоретского текста. Они идут даже против ясно выраженного учения о Троице. Которое они вроде бы должны приветствовать, поскольку все формально были православными.








ГРАФ ОРЛОВ

Заговор союзников и безвольный Император

Оригинал взят у d_zykin в В этом всё, и Февраль, и якобы безвольный царь и неминуемая победа
Вот краткое, четкое и предельно исчерпывающее подтверждение всего того, что я годами пишу в своем Живом журнале.

Из мемуаров Г.К.Графа

"Начало 1917 года. Зимнее затишье. На фронте страшной, но ненужной войны стальною стеной стояли русские войска. Внутри России на заводах и фабриках неугомонно работали станки. По железным дорогам, один вслед другому, неслись поезда, подвозя фронту боевые припасы...

Весна была не за горами: отдохнувшие и пополненные армии ждали ее, чтобы идти в наступление. Никто в армии не знал, никто и не предполагал, что Россия уже находилась у порога жесточайшей смуты и полного развала. Меркла звезда царской России — всходила комета революции...

Союзникам русское наступление уже не требовалось. Они и без нее теперь рассчитывали справиться с обезкровленной Германией. Они боялись, что победа усилит Россию, даст ей в руки чашу весов международной политики. «Русская опасность» тревожила неумолчной угрозой, и ее было решено ликвидировать еще в зачаточном состоянии.

Было два исхода. Первый — дипломатическим путем подчинить Россию своему влиянию, сделать ее беспрекословной исполнительницей своих предписаний. Второй, в случае неудачи первого, — войти в сношения с русскими либеральными и революционными партиями, субсидировать их и приспособить для своих целей; когда же почва окажется достаточно подготовленной, посредством государственного переворота свергнуть царскую власть и у кормила правления водворить преднамеченных ставленников, покорное подчинение которых обеспечит дальнейшее использование России.

В 1917 году, летом, член Государственной Думы Е. П. Ковалевский, бывший после Революции Комиссаром народного образования, рассказывал, как подготов лялся февральский переворот, непосредственным участником которого был и он.

В январе 1917 года в Петроград прибыла союзная миссия, в лице представителей Англии, Франции и Италии.

После совещания с английским послом сэром Джорджем Бьюкэненом, французским послом Палеологом, Гучковым, бывшим в то время председателем Военно-про мышленного комитета, князем Львовым, председателем Думы Родзянко, Сазоновым, Милюковым, генералом Поливановым и некоторыми другими лицами эта миссия имела наглость представить нашему государю требования следующего рода:

I. Введение в Штаб Верховного Главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

II. Обновление командного состава всех армий по указаниям держав Согласия.

III. Введение Конституции с ответственным Министерством.

Государь Император на эти «требования» положил такие резолюции.

По первому пункту: «Излишне введение союзных представителей, ибо Своих представителей в союзные армии, с правом решающего голоса, вводить не предпо лагаю».

По второму пункту: «Тоже излишне. Мои Армии сражаются с большим успехом, чем армии Моих союзников».

По третьему пункту: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению Монарха и не требует указаний союзников».

В английском посольстве сейчас же после того, как сделался известным ответ Государя, состоялось экстренное совещание при участии вышеупомянутых лиц.

На этом роковом и преступном совещании, имевшем для России бесповоротно гибельное значение, было решено «бросить законный путь и выступить на путь революции», причем время для переворота было назначено на первый же отъезд государя в Ставку. На полученные от союзных представителей деньги начала вестись усиленная агитация в пользу переворота.

Так как русские участники заговора были уведомлены о том, что Министр внутренних дел Протопопов что-то подозревает, то в силу этого, боясь ареста, они пристроились при членах союзнической миссии и жили у них на квартирах. Так, сам Ковалевский пристроился при генерале Кастельно. Для обсуждения же вопросов текущего времени и более подробной разработки плана будущего выступления собирались на квартире английского посла Бьюкэнена.

Как активно шла работа по подготовке переворота, говорит хотя бы деятельность лазарета для раненых при английском посольстве, которым заведовала мисс Бьюкэнен. Там открыто шла агитация среди солдат, и им прививался яд злобы и ненависти против существующего строя. Кроме того, когда за английскими подарками в посольство являлись приезжавшие с фронта солдаты, им, жадно схватывавшим последние новости о положении и настроении в тылу, передавались как неоспоримые факты разные клеветнические вымыслы про царскую семью, министров и так далее. Где было серому уму солдат разобраться в тонкостях злостной интриги! Вернувшись в окопы, они служили бессознательными проводниками союзных замыслов. Дорого обошлись России эти английские подарки. "

ГРАФ ОРЛОВ

Бурлаки в Европе

Оригинал взят у harmfulgrumpy в Бурлаки в Европе
Если кто пропустил - голладские женщины-бурлачки

Оригинал взят у docdima в Бурлаки в Европе


Signorini Telemaco L'alzaia 1864 г.
Collapse )


Добавим еще симпатичненькое фото памятника немецким бурлакам.

Collapse )