graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Categories:

Мы, крестьяне Великой Сибири

Лора Кольт

К 90-летию Западно-сибирского крестьянского восстания



ЛОБНОЕ МЕСТО НА РЕЧНОМ БЕРЕГУ
В названии деревни Черная Вагайского района нет никакой мистики – просто речушка, на берегу которой в давние времена поселились люди, носит имя Чер ненькая.
Два века назад на левом, высоком, берегу Черненькой местные жители построили Церковь – золотые купола видны были издали, а праздничный колокольный перезвон слышен на всю округу.
Глухой зимой 1921 года святое место у Храма стало лобным: здесь были убиты десятки крестьян - повстанцев, участников крестьянского мятежа, вошедшего в Историю под названием западно-сибирского восстания.
– Старики говорили, – рассказывает мне местный краевед, главный врач чернаковской больницы Анатолий Никитич Копотилов, – что Повстанцев и просто зажи точных крестьян приводили сюда со всех деревень. Пули на них жалели – рубили головы, сбрасывали с высокого берега вниз, они катились, как капустные кочаны, по склону, а весной, когда сошел лед, по реке плыли страшные свидетельства тех расправ, вселяя ужас в души и сердца жителей деревни.
Я могла бы ему не поверить – слишком уж неправдоподобно, с точки зрения нормального человека, звучат такие истории, но к тому времени знала уже доста- точно о событиях тех давних дней. И не такое знала…
В двадцатые, уже Совецкие годы, Церковь закрыли, в тридцатые – разрушили, а когда семьдесят лет спустя решили восстановить и стали копать котлован под новый фундамент – на месте прежнего к тому времени стояла Часовня, на глубине не более полуметра нашли множество человеческих останков...
Убитых Повстанцев закапывали – слово «хоронили» в данном случае никак не уместно – здесь же, у Храма, на скорую руку. Мерзлая земля поддавалась с тру- дом, так что красноармейцы не дали себе труда выкопать глубокие могилы. Тела скинули в ямы, присыпали сверху землей в полной уверенности – никто не будет их искать, никто не будет задавать лишних вопросов.
– Найденные останки мы сложили в мешок, – рассказывает Анатолий Никитич, – увезли на кладбище и похоронили. Но я знаю, что у Храма, где ни копни, обя зательно наткнешься на человеческие кости. Здесь одна большая могила...
Спрашиваю: а что же никакого памятного знака жертвам той безсудной расправы не установили? Копотилов в ответ пожимает плечами.
Кстати, напротив Церкви, через дорогу, стоит высокая белая пирамидка. Надпись на ней гласит, что здесь похоронены красноармейцы – жертвы все того же мятежа, который официальные идеологи Советской власти десятки лет называли кулацко-эсеровским. Вот так: кому-то – памятник, а кому-то – безвестная могила. Впрочем, стоит ли удивляться: вечная память Красным «героям» и вечное забвение «белобандитам» – явление повсеместное. О событиях кровавого 21-го хотели забыть все – и коммунисты, и сами селяне. Первые – потому что тогда пришлось бы вслух говорить об истинных причинах, приведших к Геноциду сибирских крестьян. Вторые – потому что мятеж расколол сибирскую вольницу надвое: каждое село, каждую семью. Брат убивал брата, свояк – свояка, отец – сына, сосед – соседа… И как можно было жить дальше, если не постараться обо всем забыть? – о правых и виноватых, о тех, кто убивал, и кто был убит. Можно ли жить во зле, в ненависти, думая о мести? Или нужно отречься от памяти – ради спасения своих детей, ради продолжения жизни. Странное, искусст венное, вынужденное безпамятство.
Старики из глухих деревень, по которым прокатилась волна восстания, те, кто помнит о событиях 21-года уже только по рассказам своих отцов и матерей, отводят глаза, когда задаешь им неудобные вопросы: к чему ворошить прошлое? Надо все забыть. Так легче.
Есть, наверное, и другая причина. Помнят о победах, поражения предпочитают забывать.


БУДЬТЕ ЖЕСТОКИ И БЕЗПОЩАДНЫ
Гражданская война прокатилась по югу Западной Сибири в 19-м – 20-м годах и ушла дальше, на Восток. В Ишимском уезде, как и по всей Тюменской Губернии, наступил зыбкий, как отражение месяца в озёрной воде, мир. А в конце января победоносного для Советской власти 1921 года вспыхнуло восстание крестьян. С ним по масштабам не могли сравниться ни Кронштадтский мятеж, который поддержали двадцать семь тысяч (бывших ранее Красными) солдат и матросов, ни Тамбовское восстание, в котором приняли участие около пятидесяти тысяч человек. В Сибири, по самым скромным подсчетам историков, за оружие взялись не менее ста тысяч крестьян. Лозунгом Повстанцев стали слова «Победа или смерть!» Судьба даровала им второе. По приблизительным данным, в течение несколь ких месяцев 1921 года погибло более 50 тысяч человек – участников антисоветского восстания.
Ни в одном советском учебнике истории вы не найдете ни строчки об этой страшной, кровавой эпопее, которую официальные идеологи Советской власти называ ли кулацко-эсеровским мятежом, старательно избегая разговора и о причинах, которые его вызвали, и о последствиях.
Первая Мировая война и последовавшие за ней Революции принесли свои печальные плоды: летом 1920-го года в России, опустошенной, разоренной, обезмужичен ной, разразился голод. К 1920-му году по сравнению с предвоенным уровнем на 1/3 сократилось производство продукции сельского хозяйства, 30% крестьянс ких хозяйств не имели посевов; еще 1/3 собирала урожай, недостаточный, чтобы прокормиться. Кадры старой хроники сохранили для нас изможденные лица детей, их тонкие, костлявые пальчики с зажатыми в них хлебными пайками. Война и голод – две силы, способные выбить трон из-под любой власти. Уж если трехсотлетняя Монархия не удержалась, что говорить о власти большевиков, которая не отметила еще и третьей годовщины. Положение нужно было спасать, а для этого накормить Россию. Хлеб в стране был – далеко, за Уральскими горами. И его нужно было изъять – любой ценой. Данные о том, сколько, в действи тельности, хлеба было в Сибири, приводит в своем очерке «21-й» тюменский писатель К. Лагунов: в приказе тюменского Губисполкома и Губпродкома от 10 сен тября 1920 года за №43 отмечается, что «в Ишимском и Ялуторовском уездах насчитывается до 2-х млн. пудов хлеба, собранного в прошлые годы и лежащего в необмолоченном виде».
И 20 июля 1920 года Ленин подписал декрет «Об изъятии хлебных излишков в Сибири»: «Совет Народных Комиссаров во имя доведения до победного конца тяжкой борьбы трудящихся с их вековыми эксплуататорами и угнетателями постановляет в порядке боевого (выделено мной – авт.) приказа:
1. Обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех свободных излишков прошлых лет (заметим: речь первоначально шла о свобод ных излишках! – авт.).
2. Виноватых в уклонении … граждан карать конфискацией имущества и заключением в Концентрационные Лагеря как изменников делу рабоче-крестьянской Рево люции.
Кроме хлеба, продразверстка распространялась на картофель и овощи, домашнюю птицу, табак, мясо, шерсть, овчину, кожи, сено. На плечи крестьянина ложи лись лесозаготовка, гужевые и иные повинности. И все это ради того, чтобы спасти пролетарскую Революцию, которая, по словам самого Ленина, «сибирскому крестьянину никакого улучшения не дала».
К 1920-му году по всей азиатской России (Сибирь и Дальний Восток) скопилось 396,3 млн. пудов зерна. Но прежде, чем называть их излишками, стоит вспом- нить, что хранились они не в одном месте, а в миллионах крестьянских хозяйств. К тому же руководителей молодого Советского государства мало интересовал тот факт, что переменчивый сибирский климат сыграл с крестьянами злую шутку: засуха, длившаяся три месяца, не пощадила посевы. К началу продразверстки количество хлебных запасов уже сократилось на треть. Призрак голода бродил по сибирским деревням. Кроме того, с марта 1920 года в Тюменской Губернии действовали многочисленные Карательные и Продовольственные отряды, изымавшие хлеб. Недовольных государственной политикой крестьян арестовывали, отправ ляли в тюрьмы и Концентрационные Лагеря. Но и этого показалось мало. С августа 1920 по январь 1921 года были введены 34 вида развёрстки. Только хлеба и зернофуража нужно было сдать 3,3 и 4,9 миллионов пудов! Две трети задания пало на Ишимский уезд.
Сделать это было невозможно – у крестьян не было такого количества зерна. И все же в конце октября 1920 года Тюменский Губисполком издал директиву: выполнить 60 процентов разверстки к 1 декабря 1920 года. «Будьте жестоки и безпощадны ко всем, кто способствует невыполнению продразвёрсток. Уничтожай- те целиком хозяйства тех лиц, кои будут потворствовать невыполнению развёрстки. Уничтожайте железной рукой…».
Насчет «железной руки» – это не для красного словца: широкое распространение получила практика захвата заложников. Жизни крестьян в сибирском селе, где сильны были общинные устои, где существовала круговая порука в хорошем смысле этого слова, где сосед всегда мог рассчитывать на помощь соседа, меняли на зерно.
В начале декабря 1920 года член коллегии Тюменского губпродкома Я.З. Маерс писал своему непосредственному начальнику губернскому продовольственному Комиссару Г.С. Инденбауму: «… Посылаю тебе копию Приказа относительно заложников. Вчера взял 20 кулаков из Боровской волости. Это дает большой мораль ный эффект. … Это вызвало некоторый ропот. Но, положительно, кулаки поспешили к вывозу хлеба».
29 декабря 1920 года в губернской газете «Известия Тюменско-Тобольского Губкома РКП (Б), Губисполкома Советов и Горсовета» был опубликован приказ, подписанный зам. заведующего политбюро Ишимскогоуезда И.В. Недорезова и все тем же Я.З. Маерсом: «… Политбюро приказывает немедленно арестовать всех без исключения кулаков следующих волостей: Локтинской; Теплодубровской; Ларихинской; Казанской; Аромашевской; Ражевской; Усовской; Больше-Сорокинской;
При аресте широко объявить населению, что они берутся заложниками впредь до выполнения продразверстки целиком…».
«В Ражевской волости взято заложниками 14 человек из кулацкого и противодействующего элемента… – сообщал из Голышмановского района уполномоченный В.Г. Стахнов. – Почти каждому гражданину оставлена голодная норма. Все силы и внимание сосредоточены на то лишь, как бы выполнить данные нам боевые (выделе но мной – авт.) задания. Взято, что называется, все».
Выполнение разверстки любой ценой! – такова была установка Советской власти. Не считаясь ни с какими моральными устоями, и законами. Методы, которые при этом использовались, порой вызывали недоумение даже у простых сельских коммунистов – таких же крестьян, как и те, кто подвергался разверстке и связанными с ней репрессиями. 8 декабря 1920 года Бердюжская волостная ячейка РКП (б) Ишимского уезда обсуждала вопрос о возможности применения карате льных мер к тем, кто отказывается выполнять приказ о выдаче продовольствия: «…на заданный вопрос, допустимо ли садить граждан в холодные амбары, (Инден баум Комиссар) заявил, хотя это с точки зрения Коммунизма недопустимо, но зато дает возможность выполнить разверстку. … На вопрос, нужно ли оставлять норму хлебных продуктов 13,5 пудов в год на едока, Инденбаум ответил, что ни о каких нормах говорить не приходится, а необходимо выполнить разверстку…».
Советская власть ставит себя над законами. Попытка судебных органов создать хоть какое-то правовое, поле вокруг ситуации с изъятием продовольствия, поставить Продорганы в разумные рамки и ограничить правовой безпредел встречает открытое сопротивление: «… Президиум Губисполкома считает, что Продор ганы имеют право непосредственно применять реквизиции и конфискации с последующим рассмотрением этих дел судебными органами». (Выписка из протокола №1 заседания Президиума Тюменского Губернского Исполкома Советов от 22 декабря 1920г.)
Иными словами – сначала мы придем и ограбим, а потом уж вы решайте, судиться с нами или нет.
10 декабря Губпродкомиссар Г.С. Инденбаум издает приказ: «…Немедленно перестать церемониться с волостями и ударить так, чтобы звуки отдались по всему району. Время не терпит».
И 31 декабря 1920 года Чрезвычайная Тройка обязывает крестьян Ишимского уезда к исходу суток выполнить вся продразверстку (хотя по декрету СовНарКома это требовалось сделать к 1 марта).
Началось невиданное массовое ограбление крестьян. Сибиряки молчали, когда забирали «едоцкое зерно». А потом непрошенные гости пришли и за семенным…
Приказ №3 Ишимского Упосевкома 27 января 1921 года: «… в недельный срок взять весь семенной материал, находящийся в отдельных хозяйствах лиц, прожи вающих в городе Ишиме. …За несвоевременную или неполную сдачу семенного хлеба в общественные амбары и употребление такового на продовольствие у винов ных будут конфискованы все семена, живой и мертвый инвентарь».
Член Губернской продовольственной Коллегии Я.З. Маерс сообщал: в Ишимском уезде, «был и весь хлеб забран, не осталось даже для обсеменения одной деся тины».
В конце января 1921г. Спиринское Сельское собрание Челноковской волости в своем решении записало, что для подготовленных к посеву 426 десятин нужно 4280 пудов семян, а имеется лишь 1250; на 646 едоков «до нови» надо 6400 пудов, а есть только 700 пудов зерна.
Но Советская власть продолжала закручивать гайки. Директива члена Губпродколлегии Лауриса гласила: «…Необходимо сделать решительный удар… Больше церемо ниться нечего, надо быть чрезвычайно твердыми и жестокими и изъять хлеб… Разверстка должна быть выполнена, не считаясь с последствиями, вплоть до конфи скации всего хлеба деревни, оставляя производителя на голодную норму».
Ишимский уездный Исполком угрожал крестьянам, что «во всех случаях обнаружения скрытого хлеба у одного гражданина конфискуется таковой у всего общест ва, не считаясь ни с какими мерами».
Председатель Березовского Уисполкома 10 февраля сообщал Губисполкому, что работники Кондинской продконторы в январе отдали приказ о немедленном забое крупного рогатого скота в счет мясной разверстки. Крестьяне просили повременить, так как коровы стельные, а мясо все равно до начала навигации не вывезешь из Березова, и оно будет лежать в ледниках. Продработники настояли на своем. Было забито 85% стельных коров.
Можно ли было избежать большой беды и не допустить кровопролития? Несомненно! Политика, направленная на ограбление крестьян, вызывала возмущение даже у тех, кто по долгу службы, а, может, даже и по велению сердца стоял на страже интересов Советской власти. С мест доносились голоса, в который звучало недоумение, непонимание и одновременно – надежда на то, что еще можно остановить уже запущенный механизм самоуничтожения. Милиционеры, коммунисты, советские работники сообщали о произволе продработников, о самоуправстве и безчинстве красноармейцев, но голоса их не были услышаны.
Замначальника милиции 5-го района Ишимского уезда Мелихов писал в конце декабря 1920 года: «Творится что-то невероятное… В зимнее время стригут овец, забирают последние валенки, рукавицы, обстригают шубы, конфискуют скот крестьянина, разувают детей-школьников… Зачем же мы, коммунисты, говорили, что мы защитники трудящихся? … Жены красноармейцев плачут от непосильной разверстки, детям не в чем ходить в школу: их одежду отдали в разверстку. Что скажут дорогие товарищи красноармейцы, которые бьются за наше светлое будущее, когда они услышат от своих родных, что у них забрали, конфисковали лошадей, коров, и все прочее, оставили его семейство без хлеба и пытают холодом?»
Ему вторил Начальник милиции 3-го района Жуков: «…Уполномоченные продорганов приказали вывезти весь хлеб, как семенной 21-го года, так и продовольст- венный. Граждан страшно волнуют такие приказы ввиду голода. Настроение района очень резкое. Хлеб вывозится до зерна. … Последствия будут очень серье зные, предвещая возможные восстания… Серьезное восстание неизбежно… 27 декабря 1920г.».
Дело дошло до того, что уполномоченный Губчека Кузнецов – человек, судя по всему, честный и совестливый, собрал материалы, неопровержимо подтверждающие жестокость работников продорганов по отношению к крестьянам. Председатель контрольно-инспекционной комиссии А.Крестьянников и член Комиссии Лаурис жалуются на ретивого чекиста: «По его заключению, наши поступки хуже колчаковщины. У него имеется материал, что Комиссия дерет крестьян плетьми... Уполномоченный Ишимского Политбюро тов. Жуков М.И. обозвал отряд колчаковской бандой».
Как прореагировало на эту жалобу тюменское начальство? Предгубчека П.И. Студитов заявил, что его уполномоченный тов. Кузнецов превысил свои полномочия, подорвал авторитет продотрядовцев и тем самым ослабил ссыпку хлеба: «За это Кузнецов понесет наказание». Более того, председатель Губисполкома Новосе лов назвал деятельность чекиста преступной и пригрозил «призвать его к порядку».
В рапорте Г.С. Инденбауму губпродтройка, занимавшаяся вывозом зерна в Больше-Сорокинском районе, деревне Пинигино, сообщала: «Крестьяне страшно озлобле ны и чувствуют себя вполне сильными для оказания сопротивления…». В политической сводке Караульноярского волисполкома Советов, отправленной в Тюменский уездный военкомат, говорилось:
«… Недовольство крестьян Советской властью увеличивается. И даже слышится осторожный ропот: «При старом режиме в каторге арестанты так не мучались, как теперь Советская власть нас мучает…». Сегодня, с высоты того, что мы знаем о нашей истории, так и хочется воскликнуть: это еще только цветочки! Ягодки еще все впереди…
И такие тревожные сводки поступают отовсюду:
– Шадринский уезд: «…Население в уезде враждебное в связи с хлебной продразверсткой».
– Ялуторовск: «…Политическое настроение по всему уезду враждебное…».
– Юргинская волость: «Подолжение безпрестанных, необоснованных репрессий вызовет страшное недовольство или даже восстание…».
Однако Советская власть не реагирует на предупреждения о возможных выступлениях (еще бы, ей больше некого бояться, Белой Армии больше нет - прим.), которые могут обернуться большой кровью. Напротив, давление на крестьян усиливается. Безнаказанность порождает все больший произвол. 1 января 1921 года уполномоченный ишимского уездного продкомитета А. Братков издает приказ: «Срок последний даю до 6 часов вечера 3 января… У граждан, не исполнивших сего приказа, будет забран хлеб до единого зерна и все имущество, как движимое, так и не движимое, будет конфисковано. Если в каком-либо обществе будет вос- стание делать кто-либо, вся деревня будет спалена». Спустя два дня появляется новый приказ за подписью того же Браткова: «… Если общество не исполнит сего приказа…, я с вооруженной силой в 200 человек пехоты, 40 человек конницы и 4 пулемета – заберу весь хлеб до единого зерна, не оставлю ни на проко рм живым душам, ни на прокорм скотине, ни на посев. … У тех граждан, которые будут агитировать против сдачи и вывоза хлеба, мною с вооруженной силой будет забрано все имущество, дом будет спален, а гражданин, который будет замечен в вышеуказанных преступлениях, будет расстрелян».
Вот так вот – не больше, не меньше. И никакого тебе суда и приговора. Судьба человека решалась прококаиненными истеричными садистами и убийцами. И это в Сибири, где никогда не было Крепостного права, где жили сильные, свободолюбивые, мужественные люди, потому что слабые здесь выжить просто не могли. Триста лет они осваивали эту суровую, но оказавшуюся такой благодарной землю. Для чего? Для того, что пришла кучка проходимцев с оружием в руках и отняла у них все, что они создали и построили? Как же надо было не уважать себя, чтобы стерпеть такое!

Информационная сводка Тюменской Губернской ЧК
за январь 1921 года.
«Настроение населения Губернии за истекший период изменилось в худшую сторону…. Крестьяне по-прежнему остаются темны, им по-прежнему чужды и непонятны идеи коммунистов, а Партия, в этом отношении делая все, что от нее зависит, не может бросить в деревни агитаторов за неимением таковых…. Повод к разли чным явлениям дает и неумелый подход к государственной разверстке. … Крестьяне не так возмущались первой разверстке, как проведением второй, семенной и вывозом семенного хлеба на ссыппункты… Особое волнение заметно в Ишимском и Ялуторовском уездах. … К коммунистической Партии крестьяне относятся вражде бно…»
31 января представительство ВЧК по Сибири направило всем подчиненным ему сибирским ЧК телеграмму, в которой говорилось: «Имеются признаки, что в Сибири мы подходим к полосе массовых крестьянских восстаний».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments