graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Categories:

ВОСПОМИНАНИЯ БЫВШЕГО ТРУДАРМЕЙЦА

Я, Эвальд Абрамович Федерау, родился 31 октября 1923 года в деревне Огуз-Тобе Ленинского района Крымской области (также Огуз-Тебе, Окуз-Тебе, до 1917 – Таврическая губерния, Феодосийский уезд, Владиславская волость. В советский период – Крымская АССР. Меннонитское село, основано в 1884 году. Расположено к северу от Феодосии. Земли 1600 десятин. В 1926 году имелась начальная школа. Жителей: в 1915 году – 91 чело век, в 1926 – 185, из них 155 – немцы.
...
С 1930 года началось выселение раскулаченных. В Крыму про- цесс раскулачивания и выселения начался с греков, имевших подданство Греции. Большинство людей выселяли в основном на Урал. В нашей деревне было приблизительно 20 дворов. После «раскулачивания» сохранились нетронутыми 5 дворов. Мы уехали в Бердянск, где у нас жили родственники Классены. Отец работал там на Первомайском заводе сельхозмашин.
В 1930 году я пошел в Бердянске в школу – в 1 класс. Ходил в школу мимо церкви, видел, как ее взрывали. В начале 30 годов было много безпризорников, голодных детей, да и взрослых тоже. Помню, что нам не разрешали ходить в школу мимо базара, где милиция в 1933 году делала облавы, ловили безпризорников, загружали полные машины и увозили в горы и там расстреливали. Там погибли взятые вместе с безпризорниками несколько моих друзей из соседних классов. Помню строчки из песни, которую тогда пели: «Курочек и гусочек мы Франции продали, а конницу Буденного мы сами сожрали…»
В 1937 году посадили отца. Помню, мать плачет, а он говорит ей: «Это недоразумение, я скоро вернусь». Начальником тюрьмы был некто Радзинский, его сын Додик учился со мной в одном классе. Мать ходила в тюрьму с передачами, узнала фамилию следователя, который вел дело отца – Халецкий. Однажды мама пришла домой и плачет: «Он не может кушать». Отцу переломали все пальцы. Ему дали 6 лет, он попал в Соликамск, какое-то время мы получали от него письма, потом связь потерялась, и мы его больше никогда не видели. Уже в 90-е годы мы получили бумагу, в которой было сказано, что наш отец умер в 1945 году, но по своим каналам я узнал, что мой отец был расстрелян в 1938 году. Не вернулось и преобладающее большинство остальных немцев, забранных в это время.
...1941 год.
На всю жизнь запомнился мне такой момент: сижу я вместе с нашим студентом по фамилии Пархоменко – был Пархоменко – и слушаем речь Молотова.
Пархоменко мне в этот момент вдруг сказал: «Во всех войнах особенно тяжело было людям, которые принадлежали к тому же народу, что и противник. Я тебе сочувствую. Потому что, как немцу, в этой войне тебе будет нелегко. И тебе и всему твоему народу придется очень тяжело». Умный был парень – как в воду глядел.Я приехал домой 22 июня. Пошел к бухгалтеру Лукьяненко, который меня не просто уважал, но лю- бил. Он послал меня работать учетчиком-весовщиком. В это время уже шла уборка – убирали ячмень, потом, в июле, пошла уже уборка пшеницы. 17 августа мы уже вовсю косили в греческой деревне Джантар. Вдруг на поле прискакали всадники с винтовками наперевес: «Всем домой!». Мы подумали, что будет какое-то торжество. Говорю: «Мы сходим искупаемся сначала». И направились с другом в сторону моря, но один из всадников закричал: «Идите, садитесь в бричку!» Мы не послушались и пошли дальше, он снял с плеча винтовку, щелкнул затвором, нацелился на нас и закричал: «Если не пойдете, сейчас пристрелим!» Мы, конечно, испугались и поняли, что тут что-то не то. С этого и началась наша немецкая военная судьба.
...
Депортация
По прибытии на станцию Семь Колодезей, нас вместе с большим количеством привезённых сюда же немцев из других деревень погрузили в товарные вагоны и повезли на север в Мелитополь. Вагоны были забиты битком – в каждом человек по 60. Конвой закрыл двери. Приехали на узловую станцию Мелитополь. Наш поезд поставили в самый дальний угол. Смотрим – все забито и воды негде добыть.
Все первые пути были забиты пассажирскими поездами, в которых эвакуировали партийно-большевистскую элиту Украины и евреев. Это возмущало людей: «Драпают на ташкентский фронт». Всё обслуживание вокзала работало только на них, все продукты везли им, мы же не могли достать не то что кипятка – даже холодной воды! ...
Наш поезд ехал очень медленно, останавливались только на полустанках, где не было горячей воды. Отправлять нужду разрешали только под вагонами. Доехали до разъезда Чертково, там всего-то один домик стоял. Здесь над нашим эшелоном пролете- ли 3 немецких самолета. Вдруг они развернулись и начали сбрасывать на наш эшелон бомбы. Женщины бросились с детьми под вагоны, мы с Эрихом легли в воронку от бомбы. Помню, одна из бомб вошла между шпалами и не взорвалась. Женщины стали махать платками пикирующим самолетам и они перестали нас обстреливать.
В 1943 году наше положение стало очень плохим. В это время была и высшая точка жестокости по отношению к нам. А в конце 1943 года у нас заменили руководство на раненых офицеров-фронтовиков. Они были намного человечнее прежних. В начале 1944 года у нас заменили также и конвой на русских солдат, получивших на фронте ранения, но еще мобильных. Теперь нас конвоировал один солдат с автоматом, а до этого сопровождали 4 «зверя» с винтовками. И после этого в нашей жизни начались послабления. Помню, вывел нас фронтовик за зону, мы идем строем, а дальше лес, и вдоль реки Миас идет железная дорога. И он нас спрашивает: «Почему я вас охраняю?» Я ему объяснил, что потому что мы – немцы, нас надо охранять. Он: «А зачем, ведь вы же свои. И бежать вам некуда». На другой стороне реки Миас деревня Казанцево – там все мужики на фронте. И наш охранник попросил меня его отпустить(!) Он себе там подружек нашел. Стали мы с этого времени в лесу ягоды собирать, траву всякую съедобную, кое-что поворовывать с полей. И мы ожили. А для тех, кто работал на копке котлована для Челябинского металлургического завода и в это время ничего не изменилось.
От голода люди умирали, многих «актировали», то есть, чтобы снизить показатели смертности в Лагере, составляли акт о непригодности по здоровью и отпускали домой. Чаще всего просто забрасывали человека в вагон – и он уезжал умирать. Если удавалось добраться, то умирал дома, часто умирали в пути. Мой друг Федя Бергман тоже был актирован. На одной из станций, чувствуя, что никуда он не доедет, выполз из вагона поезда, дополз до базара и лежал там с протянутой рукой. Увидел его один старый казах, положил в свою телегу, помазал ему губы айраном. Федя умолял дать еще, но старик знал, что делал: казахи с голодом знакомы были не понаслышке. Он толь- ко мазал ему губы. Потом дома выходил его старик-казах айраном и кумысом. Федор Бергман сегодня тоже живет в ФРГ. 9 мая 1945 года я вообще никак не запомнил. В июне 1945-го умерла моя мама в селе Белом. Об этом я получил телеграмму. Я пошел с ней к начальнику Лагеря, попросил отпустить меня на похороны. Он посмотрел на телеграмму и спросил меня: «Какая сволочь тебе ее дала?» Я сказал, что мне её вручили. Он порвал телеграмму и заорал на меня: «Вон отсюда!»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments