graf_orlov33 (graf_orlov33) wrote,
graf_orlov33
graf_orlov33

Category:

РУССКИЙ ШТЫК ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ

РУССКИЙ ШТЫК ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ
Н.Смоленцев-Соболь
В Берлине все еще хватались за речи Додо (Гитлера), как за спасительное провиденье. Фюрер сказал так-то, фюрер распорядился о том-то. Сейчас, вот-вот линию выправим и опять будет наступление. И проклятых британцев накажем за бомбардировки... По Лондону пройдемся парадом, как по Елисейским полям...
Георгий Васильевич внес разлад в мажорный настрой русских.
Додо, господа, коли по большому счету, то дурак, - говорил он. - Дурак-от не только тот, что дурь свою кажет, а тот что прячет и по себе мнит больно... Додо, ишь ты, возомнил. А кто мнит, того в дерьмо по шею окунают. Додо он и есть Додо, ни убавить, ни прибавить...
Его понимали. Еще бы, после славных боев у Смоленска, и вдруг приказ: расформировать Дивизион. Технику и вооружение сдать, личный состав по разным частям рассовать, самого в резерв главного Командования. Полковники нужны, да еще такие, настоящие, фронтовые. Но ... в тылу.
Трех офицеров удалось отстоять. Да еще Сашку Ушакова, адъютанта. С ними он вернулся в Берлин. Расквартировались, кто где. Стали ждать новое назначение. С другими поддерживали связь по почте. Так, узнали, что нескольких командиров отправили в РОА, к Власову. Трое ушли в казачьи части. Связистов и орудийные расчеты передали в разные подразделения. Стрелков и разведчиков разбросали по работам, кого прибрали в хи-ви, кого отпустили на вольные хлеба. Лейтенанта Барсукова... арестовало гестапо.
Прослышав о таком, полковник Галкин лично поспешил на Принц-Альбрехт-штрассе, где был принят неким штурмбанфюрером. Подал ему рапорт о необходимости освобождения лейтенанта Вермахта Барсукова. Подробно описал штурмбанфюреру обстоятельства, при которых рота штрафников перешла на его сторону. И как потом штрафники дрались.
Этого человека я внес в наградной лист, господин штурмбанфюрер, - наконец, как последний довод, сказал полковник. И генерал Фибиг подписал тот лист.
Была весна 1944-го. Дела на фронте шли неважно. На востоке немцы откатывались. Отдали Одессу, Крым. С ними уходили тысячи бывших советских. На улицах Берлина все чаще стала слышна русская речь. Британцы и американцы безжалостно бомбили немецкие города. Италия вышла из игры. Муссолини трепыхался на севере страны, но это был полет мотылька на пламя свечи. Додо потрясал кулаками и мотал челкой в экстазе. При этом русских, жаждущих драться против Сталина, он боялся больше, чем Черчилля и Рузвельта вместе взятых. Его безмозглый гений сверкнул еще раз, когда русские батальоны были отправлены ...на запад, создавать Атлантический вал.
По делу Аполлония Барсукова полковника Анисимова еще дважды вызывали в гестапо. Он отправлялся туда в немецком мундире со всеми регалиями. Тут был и орден Восходящего Солнца, испанские орден Изабеллы Католической и Крест за боевые заслуги, полученный от генерала Франко, и финнский "Крест Свободы", и немецкий "Железный Крест" с медалью "Восточный фронт", серебряный знак "За борьбу с партизанами" и множество других медалей. Белый крестик "Георгия-Победоносца" всегда размещался несколько выше других.
В гестапо с ним разговаривали уважительно. Он сухо и четко отвечал на их вопросы и получалось, что нет на свете более доб- лестного воина и врага коммунистов, чем Аполлоний Барсуков.
В самом начале лета в квартиру полковника раздался звонок. Он вышел в прихожую. Сашка уже был тут, открывал дверь. Кто пришел к ним, еще было неизвестно. Однако сильный мужской голос спрашивал:
Что, Санек, сталинских зэков и заключенных из гестапо тут еще принимают?
Георгий Васильевич уже спешил обнять боевого друга...На сле- дующий день собрались все. Присутствовал и хауптман Смирнов, и обер-лейтенант Карпачев, и майор Зейдлиц, и лейтенант Шадрин. Из Любляны приехал на побывку майор Хлопов. Пили водку, заедали рагу из трофейной аргентинской говядины. Много курили. Центром внимания был, конечно, Аполлоний Барсуков.
-- Ни хрена не умеют допрашивают в этом гребаном гестапо. Не видели они начальника оперчасти 7-го Лагпункта в нашем Усольлаге, старшего лейтенанта госбезопасности Квакина. Кто к нему попадал в БУР, через полчаса признавался и подписывал все, как надо. Квакин бывшему комбригу Xейнину горло руками вырвал. Вцепился клешней и вырвал. Вместе с трахеями, с ада- мовым яблоком и другими шмотьями... Опять же троцкиста Кенарчика ногами затоптал. До смерти! Свалил кулаком и давай топтать. Сапогами на грудную клетку прыгал, пока все ребра не сломал и сердце не раздавил. Потому и называется: допрос с пристрастием... А тут, вызвали, как на циклевку полов. Три часа кругами ходят, все ловят на каких-то неточностях. Кто был начальник дивизии? Кто был начальник штаба дивизии? А вот у нас сведения... Я им говорю: слушайте, господа гестапо, вы мне дай- те конкретно признание, в чем я виноват. Если что против Стали- на или там ихнего руководства, так я вам подпишу на раз. Если против полковника Галкина, с которым мы дрались под Смолен- ском, то хрен вам в горло, лучше сразу расстреляйте...
И смеялись рассказам удалого Барсукова, и пили за его здравие, да чтобы больше в гестапо не попадался, и пели старую песню, которую так любил их полковник:
Атаман наш знает, кого выбирает-
Сотни все по коням, да оставили меня.
Им досталась воля да казачья доля,
Мне ж осталась матушка - родимая Земля...
Когда же все разошлись, Аполлоний перевернул стул спинкой вперед, сел на него, закурил сигарету. Сказал задумчиво и сов- сем трезво хозяину:
-- Я вам по гроб обязан, Георгий Васильевич.
-- Ничего, отдашь когда-нибудь, - шутливо ответил и пожал плечами тот.
Нет, правда. Нигде такого не встречал. Ни в школе, ни в ремеслу- хе, ни потом в училище, ни в жизни. В лагерь-то меня посадили за что? На стрельбах пушку разорвало. Трех ребят убило. Меня контузило, я с дурняка и наорал чего-то замполиту. Что орал, не помню, ей-Богу. Но взяли меня под белы руки да отправили куда Макар телят не гонял. С 38-го гноили меня, из моего этапа все зэки вымерли. Все, один за другим. Потом им понадобилось новое мясо и пришел приказ, чтоб нас, значит, в штрафбат... Девушка была у меня... Дожидаться не стала. Мать с братом при слали письмецо полгода не прошло, она уже с другим хороводилась. Да что там говорить? Брат приписку сделал: раньше, говорит, я тобой гордился, но что ты с нами со всеми сделал? А что я сделал, Георгий Васильевич?..
Голос дрогнул и мокро поплыл слезой.
Там народишко скурвился. На собраниях от отца-матери отказываются. Друг на друга доносят. Друг другу жизни калечат... Вы вот, взяли и пошли в гестапо. Сами, по своей воле, никто не про- сил... Пошли и высвободили меня... А там бы меня только добивали...
Он сидел и закрывал ладонями лицо. Его плечи вздрагивали.
* * *
На Висле, а по-немецки Вистуле, у полковника Галкина была уже противотанковая бригада. Обер-лейтенант Барсуков начальни- ком разведки. Майор Смирнов начальником штаба. Владимир Зиберт по транспорту, майор Туковцев отвечает за связь, лейте- нанты Шадрин, Ирьялов и Безсменный штаб-офицеры. Молодой Персиков, бывший кадет из Белой Церкви, вернулся в строй после ранения. Получил дивизион.
Бригада хорошо укомплектована, вооружена и обезпечена всем необходимым, чтобы сдержать стальной вал советских. Четыре дивизиона располагали штурмовыми орудиями, два противотан ковых батальона вооружены фауст-патронами. Есть своя броне- техника. Свой транспорт: гужевой и грузовики. Батальон мотопе- хоты. Саперно-строительный батальон. Батальон артиллерийско технического снабжения. Батарея противо-воздушной обороны. Общим счетом до тысячи трехсот солдат, унтеров и офицеров.
Кроме русских, в бригаде и поляки, и чехи, и румыны, и даже две роты осетин с балкарцами. Но костяком Бригады стали те, кто прошел с полковником Галкиным от Смоленска до Могилева... Это бишлеровцы, это расчеты капитанов Карпачева и Персико ва, обер-лейтенантов Макарова, Усачева, и Дрынских. Это бывшие штрафники, ставшие офицерами Вермахта. Это бывшие партизаны, приставшие к галкинцам еще на Смоленщине.
Тяжелые бои на Висле велись дивизионами. На предполагаемый участок прорыва советских танков выдвигался дивизион Бригады, подкрепленный двумя или тремя танками и самоходками, ротой фаустников и взводом саперов. Там ощерившись противотанковыми ежами, обкопавшись рвами, обтянувшись колючей проволокой в несколько рядов, дивизион принимал бой.
Бои шли ожесточенные. Это не то, что где-то пушечка стрельну- ла, куда-то снаряд попал. Советские перли напролом, не считаясь с потерями... Попав в плен, глядели нагло, особенно командиры. Услышав русскую речь, обещали страшную месть...
С такими разговаривать мог только Аполлоний Барсуков. Он заходил в блиндаж, где допрашивал пленного, слушал его угрозы, потом тихо начинал говорить. Говорил, не повышая голоса. И не спуская глаз с наглеца. Говорил же на языке зэков, урок...
А вот если, капитан, я тебе шнифты выну, а язык твой грязный ко лбу перышком приколю?
Ах, ты падла, вор, гнида... мало вас по лагерям душили! На что Аполлоний разражался таким жутким лагерным матом, что совецкий офицер, особенно если член ВКП(б) или политрук, замолкал. Не выдерживал он открытой зэковской ненависти. Это по ту сторону фронта он был властью. Здесь же те, кого он топтал сапогами и кому рвал горло, возвращали ему сполна...
А Барсуков, не спеша, завершал разъяснительную беседу.
Таким, как ты, капитан, кажется, что нет краше подвига, только б отдать жизнь за Усатого Упыря. И вы отдаете. А он забирает. И других таких же гонит на живодерню. Думаешь, он народу служит? Он своей властью тешится... Власть, капитан, это когда ты можешь убить человека, второго, третьего, а можешь дать им подыхать на лесоповале или в шахте. Для вас давно нет ...Бога... Потому что Бога упырям не положено. Вы можете только сосать кровь...
Удивительное дело. Под утро командир начинал давать показания. Где какие части стоят. Какие отводятся на отдых, какие подвигаются на смену им. Тогда Барсуков кивал: Что ж, Алексей Михалыч, данные твои мы перепроверим. Не обезсудь! Наврал ответишь. Правду сказал от нас, русских людей, тебе благодарность!
И что мне теперь делать, начальник? вдруг по-лагерному заводил пленный. - Всю душу ты с меня вытянул!
Не я, капитан. Ты душу свою Усатому сам отдал. Я тебе ее возвращаю.
И уходил спать. Спал он всегда чутко, через час-два снова был на ногах. Раздавал приказы по своим ребятам, собирал и обдумывал разведданные, подготавливал докладные записки, проверял боеготовность.
А война не останавливалась ни на секунду.
Полковник Галкин часто лично выезжал на позиции. Со своими штаб-офицерами ставил задачи каждому подразделению, если было время. Если времени не было, то попросту врывался в бой на своем коньке-горбунке. Танки и самоходные орудия своим огнем сдерживали советских, пока пушечные расчеты разворачивались, а пулеметные гнезда укреплялись. Затем начиналась работа. Цель была одна и та же: сжечь как можно больше танков. Подавить огневые точки противника. Отсечь пехоту и уничтожить ее пулеметным огнем. Обросить Красных с занятых рубежей. Поддержать немецкие части в их контр-атаках.
Немцы были подавлены отступлением. Дрались самозабвенно в обороне, однако в контр-атаки поднимались плохо... И тогда подкатывал к их позициям броневичок, с башенки которого высовывался оберст и ругался на чем счет стоит: Свинские собаки! Мои ребята сожгли шесть танков! Вон они, горят перед ваши- ми мокрыми носами! У большевиков нет резервов. А вы сидите здесь, как задницы... Вперед! Где ваш говенный командир?.. Ты, хауптман? Я приказываю: вперед на большевиков!
Справа и слева рвутся мины и снаряды. Снопы огня и визжащих осколков. Пехота вдавливает головы в плечи. Сумасшедший оберст орет на их командира. Знать, есть такая власть у него, лающего с непонятным акцентом. И тут видят, что из соседних окопов и ячеек выскакивают солдаты, они смуглы и горбоносы, как итальянцы. Они идут в полный рост, кричат на незнакомом гортанном языке.
И хауптман Клаус Дитц с каменным тяжелым лицом, вытягивается перед броневичком:
-- Яволь, герроберст!
А потом обернувшись к своим солдатам, подает команды. Младшие офицеры с унтерами их повторяют. И вся дисциплинированная пехота поднимается вслед за горбоносыми итальянца- ми...
Там, на берегах Вислы, полковник Галкин был контужен и ранен снова. Тяжелый снаряд советской гаубицы ударил прямо в подбрюшье его конька-горбунка. Все четыре колеса отлетели. Сам броневичок поднялся в воздух, как детская игрушка, и рухнул в десяти шагах позади на дымящуюся землю. Водитель был убит. Полковника Галкина его ангел-хранитель оберег и выбросил из башенки. Георгий упал на рыхлую землю, взбитую пулями и осколками. От взрыва и швырка вниз потерял сознание. Ребята Барсукова подхватили его и потащили в укрытие. Другой снаряд разорвался метрах в двенадцати. Двух барсуковцев штрафников убило. Осколок по касательной вырвал клок кожи и мяса из груди Георгия.
Все к сердцу моему подбирались, сволочи! клекотал старый воин, припоминая этот бой. Не нравилось, вишь ты, что сердце мое билось.
Ранение было серьезным. К тому же было выбито-вывихнуто плечо, израненное еще в гражданскую. В голове стояла ватная пустота. Временами он оглох, и все предметы вокруг расплывались жидкими тенями. Часто терял сознание, погружаясь во мглу. Потом его сознание прояснялось, и он начинал понимать, что его куда-то везут. Что делают перевязки. Что вагон покачивается. Что рядом какой-то немчик. Он следит, чтобы повязка не протекала кровью. Чтобы пересохшие губы получали вовремя воду. Этот же немчик-санитар кормил его с ложки. Похлебка была вкусная, мясная. Силы медленно, но возвращались.
Стационарный госпиталь в Мюнхене. Туда сразу же приехала Любовь Макаровна. Со всеми четырьмя детьми. Ей дали служебную квартиру неподалеку. Каждый день она навещала Георгия Васильевича. Сначала плакала. Вид растерзанного, искалеченного мужа ее ужасал. Но встретив его тусклый взгляд, она заставляла себя улыбаться. И повторяла: слава Богу, ты жив! Слава Богу!
А когда он немного окреп, подошла к нему с серьезным разговором:
Георгий, больше никакой войны. Ты слышишь? Не притворяйся, ты все слышишь. Я так больше не могу. Я жена тебе. У нас семья, дети. Я имею право требовать, я имею право на счастье, Георгий. Дай мне свое офицерское слово: никакой войны!
И он, изорванный, распластанный на госпитальной кровати, повторил за нею:
-Даю тебе, Любушка, свое слово: никакой войны.
Она посмотрела на него со счастливым недоверием. Правда?
Правда.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments