graf_orlov33

Categories:

ЖИЗНЬ - САПОЖОК НЕПАРНЫЙ:

ПЕТКЕВИЧ Т.В.
Воспоминания дочери Комиссара

 Со дня папиного ареста я стала именоваться «дочерью врага народа». Это  была, так сказать, первая политическая кличка, полученная мною от  Времени. В школе меня перестали вызывать на уроках. Под каким-то  предлогом пересадили на последнюю парту. Но потрясение от происшедшего в  семье было так велико, что частности принимались послушно, почти как  должное.
Папин арест обязывал ко многим  незамедлительным решениям. В частности, к устройству на работу. Занятия  были заброшены. Я вычитывала объявления на доске: «Требуются на работу».  Мозаичный цех, выплачивающий ученикам стипендию, показался наиболее  приемлемым, и я с тоскливым чувством отправилась в школу забирать  документы.

Выслушав меня, завуч Нина Васильевна Запольская плотно  прикрыла дверь учительской, негромко, но решительно сказала: «Что бы  там ни было, Тамара, надо закончить десятилетку. Осталось всего полгода.  Я тебя не отпущу! Для приработка найду тебе учеников».
Твердая  позиция завуча школы по отношению к судьбе одной из учениц была,  казалось бы, естественной, но не в трясине опешенности и растерянности  населения конца 1937 года, когда в одночасье нормальное превратилось в  свою противоположность. Вмешательство завуча Нины Васильевны, как и  помощь М. И. Казакова при нашем переезде в Ленинград, воспринималось  мигающими огоньками чего-то еще существующего в мире. А я со всей  страстью цеплялась за устойчивость прежних представлений о жизни.

Буквально  через пару недель после папиного ареста меня вызвали на бюро  комсомольского Комитета. Длинный стол был покрыт кумачом. Над столом —  портреты Сталина и Ежова. Солнце косой трубой высвечивало неприкаянность  пылинок.
Новый комсорг и члены бюро приступили к разговору. Было  сказано, что я всегда была примерной комсомолкой, поэтому мне и хотят  помочь. В данный, решающий момент все зависит от меня самой. Для того  чтобы всем было ясно, что при создавшемся положении вещей я продолжаю  мыслить как настоящий член ВЛКСМ и гражданин своей страны, я должна  публично отречься от своего отца — «врага народа». Долг каждого честного  человека — поступить именно так. Другого выхода нет. Как я отношусь к  сказанному, что думаю, спросили меня в заключение.

К тому, чтобы отречься от отца? Об этом думать было нечего.
— Мой отец ни в чем не виноват! — отрезала я.
— Откуда ты это можешь знать? Кто тебе дал право ручаться за отца? — жестоко наступали на меня.
— Право? Никто не давал. Сама знаю! Не виноват!
— Что ж, докажи.
Что  значит «докажи»? Была вера, не допускающая и мысли о виновности отца. Я  могла рассказать о его перегруженности, бескорыстной самоотдаче, о том,  как важно ему было, чтобы дети росли правдивыми и честными. А  «доказать»?..

Впрочем, разговор об «отречении» представился  средством, используемым для устрашения, для проверки меня. Не может же  быть в самом деле серьезным предложение отречься от отца!
Через несколько дней я прочла объявление: состоится комсомольское собрание. Один из вопросов повестки дня — обо мне.
На  собрании я слушала, но опять не верила, что все это относится ко мне.  Председатель очерствевшим голосом докладывал о какой-то Петкевич, как о  «дочери врага народа», для которой органы НКВД не являются, видите ли,  авторитетом. Она не верит, что ее отец арестован за дело, и не желает  отказаться от него, что и ставит ее в данной ситуации вне комсомола.
— Кто за исключение Петкевич из рядов ВЛКСМ?
Поднялся лес рук. «За» не проголосовали лишь двое: отличник нашего класса Илья Грановский и мальчик из параллельного класса.

Решение формулировалось так: исключить из комсомола —
1) за потерю политической бдительности (за то, что прозевала в собственной семье «врага народа» — отца);
2)  за клевету на органы НКВД (поскольку неверие в виновность отца  равняется недоверию в справедливые действия Наркомата внутренних дел).
Третий пункт почему-то не запомнила вообще.
* * *
Меня  еще долго преследовала картина «леса рук» и райкомовского вышвыривания.  На нервной почве (как сказали врачи) у меня отнялись ноги. В доме  запахло лекарствами, отварами трав.

В дверь никто не звонил. Мы  оказались отрезанными от мира, от привычного течения жизни. Но вошедшая в  дом нужда, как жестокий и верный лекарь, в упор потребовала разобраться  с собой...
Сразу же по приезде в Ленинград мы стали разыскивать  папу. Кто-то подсказал нам поехать на пересыльный пункт. На меня глянули  безпомощные мамины глаза, и я поняла, что ехать придется мне.
На  пересыльном пункте папа в списках не значился. В «Крестах» папиной  фамилии тоже не нашли. Встреченные там женщины объяснили, что первым  делом следует обратиться в справочное бюро Большого дома на Литейном.  Дом действительно был большой. Особенно по тем временам. Построен он был  уверенно, фундаментально. Серое современное здание олицетворяло  незыблемость и прочность власти.

Пересыльный пункт, «Кресты»,  Большой дом заново открывали не только город, в котором я знала  памятники и дворцы, трамвайные и автобусные маршруты, но и вовсе другую  жизнь. Названия тюрем, решетки, на окнах, растерянные лица людей, с  которыми пришлось стоять в очередях, стали зримой границей, за которой  попросту
виделся конец света. Но там находился отец. Ему надо было помочь во что бы то ни стало.

До  того как войти в справочное бюро Большого дома, я считала, что мы  относимся к тем особым, но все-таки немногим, на кого накатила беда.  Похожий на вокзал, огромный, с колоннами, зал справочного бюро оглушил.  Он был до отказа забит людьми. Нельзя было понять: это толпа или  безнадежно огромная очередь. Если очередь, то где искать конец? Стоял  гул, а многие люди, возле которых я оказывалась, вроде бы молчали,  исступленно глядя в одну точку. Степень общей наэлектризованности была  так велика, что и меня заразила мгновенно. Прежде чем понять  неизмеримость несчастья, я его увидела глазами, почувствовала кожей.  Свежая, всепотрясающая мощь боли, исторгавшаяся невиданной массой людей,  непостижимым образом не рушила стен этого здания.

Ошеломленная, не зная, куда ткнуться, я все же отыскала конец длинного хвоста очереди.
Внутри  этого чрева совершенно незнакомые люди вполголоса доверительно делились  друг с другом тем, как все это случилось: позвонили, вошли, сказали.  ...Начали все переворачивать, ворошить белье, книги, письма... закончили  обыск... увели... Рядом женщина подробно рассказывала, как муж, столько  ночей прислушивавшийся к каждому ночному звуку, стал вдруг  необыкновенно спокоен, только ее все просил не терять мужества, странно  улыбался и подбадривал...
— А мой муж, — говорила другая, — повторял  только одно: «Верь мне! Слышишь? Ты должна верить в то, что я ни в чем  не виноват! Ты и детям должна внушить, что их отец невиновен. Это очень  важно. Больше я тебя ни о чем не прошу!»
— А мой муж кричал: «Не имеете права! Это недоразумение! Не смеете невинного человека забирать!» — добавляла третья.

И вдруг кто-то из стоявших рядом тихим отстраненным голосом спросил:
— Как думаете, их там пытают? Говорят, страшно бьют, одному ребра сломали.
Именно  с этой секунды я знаю: не каждый вопрос, не всякое слово сознание  успевает перехватить у других чувств. Все внутри похолодело от страшного  вопроса. Какие-то люди могут папе ломать ребра? Один живой человек  другому? За что? Как это? Я не умела о таком думать. Но понятие «арест»,  стало обрастать изнутри еще большим ужасом.
Последними в очереди были немолодая дама со взрослым сыном.
— Кто у вас? — спросил юноша.
— Отец. А у вас?
— Тоже отец.
Последовали вопросы. Когда арестовали? Сколько человек в семье?
— Как ваше имя? — спросили новые знакомые. Я назвалась.
— А вас?
— Меня — Эрик. А маму — Барбара Ионовна.

 Над одной из дверей этого адского зала начинал звенеть звонок с  интервалом примерно в минуту-две, что означало: следующий, заходи. В  справочном пропускнике не задерживали. Вопрос, ответ, окошечко  захлопывалось. Оттуда выходили прямо на улицу. Но очередь была  неистребимой. В тот первый день она до нас не дошла. Договорились, что  на следующее утро мать и сын скажут, что я стою перед ними.
— Фамилия? — спросил назавтра лысый человек в окошечке справочного.
— Петкевич Владислав Иосифович.
— В тюрьме на Шпалерной.
И деревянная задвижка выхлопнула точку.

Памятуя  о случае 1926 года, когда в папе опознали царского офицера и посадили в  тюрьму на Шпалерную, мама так и говорила: «Я знаю, знаю, он на  Шпалерной».
В очереди Большого дома я узнала, что ежемесячно в тюрьму  можно передать тридцать рублей, что день передачи определяет начальная  буква фамилии арестованного. Оказалось, и у Эрика фамилия начиналась с  буквы «П». На Шпалерной нам дообъяснили:
— Буква «П»? Второе число каждого месяца.

Комиссионные  магазины Ленинграда в 1937—1938 годах походили на свалки дорогих  старинных вещей: ковров, картин, изысканных люстр, серебра, хрусталя,  мехов и одежды. На Невском проспекте, у Главного штаба, в сером,  ложно-готического стиля здании под «комиссионку» был отведен весь первый  этаж. Отстояв немалую очередь, мы с мамой сдали сохранившиеся у нас  тарелки с вензелями и хрустальные бокалы. Часть вещей отнесли в скупку,  где деньги выдавали сразу на руки. Так мы насобирали папе на передачу и  себе на жизнь.

Второго декабря, в день передачи, поднялись в пять  утра. Зажгли электрический свет. Проснувшиеся сестренки испуганными  глазами наблюдали за тем, как мама плакала, «навьючивая» на меня теплый  платок и заставляя надеть валенки. В то темное жгуче-морозное утро я  садилась в первый вышедший из парка трамвай насильственно повзрослевшей.

На  Шпалерной увидела шмыгавших в парадную, наискосок от тюрьмы, таких же,  как я, людей. На лестничной площадке третьего этажа шла запись. Более  двухсот человек стремились протиснуться к записывающему, волей-неволей  производя шум. Заспанные жильцы дома открывали двери своих квартир,  возмущенно ругаясь, гнали непрошеных гостей на улицу. Услышав угрозы  позвать дворника и милицию, люди шли искать другую парадную, откуда их  таким же образом выставляли. От ворот тюрьмы прогоняли также, поскольку  туда то и дело подкатывал «черный ворон». Шпалерная пасть открывалась и  заглатывала тех, кого привозили в «вороне».

Мы дрогли на морозе.  Наконец в восемь часов утра открыли двери тюрьмы. Очередь смолкла,  вытянулась в цепочку. Я не сумела понять, отчего, войдя в помещение  тюрьмы, вдруг лишилась сознания.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

ПЕТКЕВИЧ Т. В.

Отец и мать встретились на фронте во время  гражданской войны. Мать — Ефросинья Федоровна — русская, тогда  только-только окончила гимназию. Как и многие ее сверстницы, уверовав в  революцию, ушла на фронт, где ее определили машинисткой при штабе  дивизии, комиссаром которой был мой отец.

Отец —  Владислав Иосифович — поляк, родился в Риге. Незадолго до первой мировой  войны подошел возраст призыва, его взяли в армию. Там, по-видимому, и  сформировались его взгляды. Во всяком случае, его приход в революцию был  шагом вполне обдуманным. В 1918 году отец стал членом РКП (б).

Отец  — натура сильная и страстная — был поглощен идеей переустройства мира. С  фанатической отдачей он трудился всюду, куда его назначали. По  свидетельству старых знакомых, в те годы отец заведовал в Петрограде  золотым фондом. С работы приходил поздно, дома бывал мало.

В  воскресные дни к нам приходили гости, преимущественно фронтовые друзья  родителей. К нему и в последующие годы чаще обращались не по имени и  отчеству, а: «Комиссар, объясни. Как полагаешь, комиссар?»
Гости рассаживались в папином кабинете, вспоминали былое, спорили, курили.

Из  разговоров взрослых я усвоила, что бедных людей скоро совсем не будет,  все будут жить одинаково хорошо; дома будут строиться по-новому:  привезут много земли, на крышах домов посадят цветы и деревья, соорудят  бассейны. Хозяйкам не нужно будет готовить обеды — за них это сделают  фабрики-кухни. Но самым замечательным из всего должны будут стать  детские сады.... В кадках — пышные растения, везде зелень и еще  аквариумы, в которых будут плавать диковинные рыбки.... Дети сыты и  одеты. Родители за них спокойны, свободны и потому после работы каждый  вечер ходят в кино. Кино, разумеется, безплатное...


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened