graf_orlov33

Categories:

СКОЛЬКО СТОИТ ЧЕЛОВЕК

 ЕФРОСИНЬЯ КЕРСНОВСКАЯ
Тюремные записки
Олень и волчья стая

Недолго я задержалась на пересылке, хотя могла бы там остаться до трубы Архангела. На этот раз я нарушила воровской закон.
Моих  знакомых малолеток угнали неизвестно куда. Самую младшую,  одиннадцатилетнюю Маню Петрову, дежурнячка в первый же день вырвала из  этого шалмана и устроила у мамок — нянчить детей, рожденных в неволе. На  освободившееся после них место на верхних нарах поместили этап,  прибывший из Караганды.

Женщины — их было 24 — находились в  состоянии крайнего истощения: вместо трех дней они были в пути 15 суток!  Сперва их продержали в Акмолинске, затем повезли в сторону  Петропавловска, но с полпути вернули и погнали почти до самого  Магнитогорска… Снова вернули в Акмолинск, а оттуда в Барнаул. Видно  было, что они уже почти «готовы», и их высадили в Новосибирске.  Дотащились они в два часа ночи и имели все шансы не дотянуть до утра.  Особенно плохи были мужчины. Женщины в заключении выносливей к голоду, и  при прочих равных условиях мужчин умирает вчетверо больше.

Решено  было весь этап ночью же накормить. Они сложили свои торбы, «сидора»  по-лагерному, на нары рядом со мной, и поплелись за дежурнячкой.

Я  уже было опять засыпала, когда шорох заставил меня встрепенуться: рядом  со мной на нарах копошились какие-то тени. «Неужели их уже успели  накормить?» — сквозь сон удивилась я, думая, что это уже вернулись  новенькие из Караганды. Но странно! Почему же они высыпают содержимое  торб и ворошат его руками? Блеснул нож — резкий звук разрываемой ткани…  Сон как рукой сняло — это же малолетки шарят в нищенских пожитках!  Хлеба, сухарей там нет. Так что им нужно?

— Вот блузочка фартовая, — слышу я перешептывание. — Табак-самосад…
— Это что такое? А ну брысь отсюда, соплячки!
Малолетки  почти не обратили на меня внимания. Та, у которой был нож, распорола  еще один сидор, не утруждая себя развязыванием тесемок. В следующее  мгновение она полетела вверх тормашками на головы тех, кто сгрудился  внизу. Вторая, третья и четвертая последовали за ней.
Шелест пронесся по камере. Три сотни растрепанных голов повернулись в мою сторону.

— Я ничего не видела! — проскандировала одна из них.
Им дали команду ничего не видеть. Значит, дано разрешение на расправу со мной.
— Я ничего не ви-де-ла! — откликнулось из разных углов.
Все  легли и притихли, лишь малолетки — целая свора в несколько десятков  штук — молча полукругом приближались ко мне. Свидетелей нет: «все спят».

Что  и говорить, положение не блестящее… Я как олень, окруженный стаей  волков. Только у оленя есть рога, и он может умереть сражаясь, а не  головой в параше. Через полчаса или час приведут карагандинских  новичков. Вряд ли смогу ли я до тех пор отбиваться… А если смогу? Все  равно дежурнячка (даже двое, трое) побоится зайти: они храбры лишь по ту  сторону дверей. Значит, рассчитывать надо лишь на себя. Что ж, a la  guerre сомме a la guerre!

Сколько времени прошло? Мне об этом  судить трудно. Как будто они не приближаются, их стало вроде бы меньше… Я  стояла в углу на верхних нарах, чуть пригнувшись, крепко упираясь  ногами и напружинив все мускулы, готовая первой нанести удар.
Кто  кого? Кажется, все же не одни хищные звери иногда пасуют перед спокойной  силой или перед тем, что лишь кажется силой. А если это не сила, то  что? Блеф или мужество?

Но вот загремели засовы. Дежурная  впустила «накормленных» новеньких, и они заняли свои места на нарах. Они  нисколько не удивились тому, что некоторые их сидора оказались  раскуроченными. Удивлялись только, что я осмелилась вмешаться:

— Ведь это их право! Малолетки всегда обирают вновь поступивших!
Утром  ко мне подошла староста камеры — «заслуженная» рецидивистка. У нас с  ней произошел приблизительно следующий диспут «о законах»:
— Учти: малолетки имеют право курочить фраерские сидора и никто не смеет им мешать. Понятно?
— Учти: никто не имеет права обижать тех, кто и без того обездолен. И я этого не допущу. Понятно?
— Да ты сама фраерша! Смотри, как бы тебе не пришлось заглянуть на дно параши. Понятно?

Я  прошла уже нелегкий путь и чувствовала, что самое тяжелое — впереди. На  что опереться, когда силы изменяют? Что сможет поддержать меня, указать  прямой путь, подсказать правильное решение? Безусловно, не страх. Уж  это я твердо знала: кого страх однажды победил, тот будет его рабом всю  жизнь.

«Agit qui voudra, advienne que pourra!» — говорила Жанна  д’Арк, что в вольном переводе значит: «Выполняй свой долг, и будь что  будет!» Разумеется, на эту тему я часто рассуждала сама с собой, а  поэтому ответ был не в кармане.

— Не испугалась щенят — не испугаюсь и взрослых шакалов! Понятно?

Параша…  Обычно это ведро. Вернее — смрадная бадья. Но здесь, когда в одной  камере человек 300, а то и больше, это бочка ведер в 20–25, куда  выливают быстро наполняющееся ведро. Но это еще не все. Параша — это  символ тюремной солидарности и угроза нарушителю тюремного закона.  Незадолго до моего прибытия на эту пересылку, там произошла очередная  расправа. Какая-то женщина наябедничала — выдала, где блатные прячут  нож. Утром ее нашли мертвой: ее утопили в параше. Виновных не нашли —  все 300 человек ничего не видели. Иначе, в какую бы отдаленную тюрьму их  не отправили, они бы не ушли от тюремного закона. А этот закон пощады  не знает.

И снова мне пришлось удивляться: ни у кого в отношении меня не было заметно враждебности. Даже у малолеток.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened