graf_orlov33

Categories:

СКОЛЬКО СТОИТ ЧЕЛОВЕК. Повесть о пережитом.

Часть 1 - Керсновская Е.А.


Однако  пора вспомнить, что следствие по моему делу продолжается. Смехотворная  версия о шпионе, приземлившемся на парашюте в Кулундинской степи,  похожая на приключенческий роман, разумеется у следствия, отпала: все,  что я говорила о своем побеге из ссылки и дальнейших скитаниях, нашло  полное подтверждение. И все же допросы продолжаются.  Зачем? Этого я никак не могу понять. Я не совершила ни одного дурного  поступка по отношению к государству. Перед страной и ее законами я не  виновна.

Меня с моей матерью выгнали из моего дома, где я никому  не причиняла вреда и, наоборот, приносила пользу. Преследовали целый  год, мешая спокойно работать, изгнали из родного края. За что? Меня  везли, как скот. Зачем? Наконец завезли в болота и велели выполнять  тяжелую, непри-вычную работу, искусственно создавая нечеловеческие  условия, но я работала честно и добросовестно, несмотря на голод, холод,  отсутствие одежды и медицинской помощи.

А что мне можно вменить в  вину — побег? Но это был жест отчаяния — прыжок с лодки, которая  несется к водопаду. Последний шанс. Я выплыла на берег и тем спасла свою  жизнь. Разве это можно назвать преступлением?

Самым разумным, с  моей точки зрения, было бы, расследовать мои жалобы на безчеловечное и  преступное поведение бригадира Хохрина, издевавшегося над всеми своими  подчиненными, которых он довел до истощения, потери трудоспособности,  тюрьмы или смерти. Все без исключения страдали от его произвола.  Преступник не я, а Хохрин. Увы! За ним стоят власть, закон, партия, СССР  — весь правящий класс во главе с московским Хохриным — Сталиным. И я  пыталась противостоять всей этой махине, навалившейся на меня! Это не  попытка плетью перешибить обух, а соломинка, пытающаяся остановить танк…  Я недоумевала, а между тем все было так просто: я была виновна в том,  что была права!

Теперь я знаю, что шла по ложному пути. Но если  бы мне пришлось пройти весь этот путь сначала, я бы не попыталась  шмыгнуть в кусты, а пошла бы по тем же своим следам, хотя на каждом шагу  я резала в кровь об острые камни ноги, рвала о шипы свою кожу и  расшибала лоб обо все острые углы, но на эту тропу страданий показывал  указатель с надписью «правда». Иного пути мне бы не указали ни отец, ни  мать.
В чем же меня обвиняли?

— Вы вели антисоветскую пропаганду.

—  Антисоветскую пропаганду вели и теперь ведут те представители советской  власти, которые своими поступками и распоряжениями топчут права своих  подчиненных, безжалостно их эксплуатируют, запугивают и заставляют в  ужасе пресмыкаться.

— Вы клеветали и сейчас клевещете.

— Я  говорила правду. Говорю ее и сейчас. Расследуйте каждый из тех  конкретных фактов, которые я называю, и все эти факты подтвердятся.

— Вы призывали к невыполнению норм и графиков.

— Я указывала бригадиру Хохрину на незаконность его самовольно повышаемых норм — с 2,5 до 12 кубометров.

— Повышение норм было принято единогласно самими рабочими.

— Да, единогласно… по принципу «кто против?», когда все были в его власти!

— Вы призывали к неповиновению.

—  Нет! Призывать к неповиновению тех, у кого руки и ноги связаны, а на  шее петля, — нелепо. Я только указывала на невозможность выполнить  голодному и усталому то, что абсолютно невыполнимо даже для сытого и  здорового.

— Вы критиковали распоряжения начальника.

— Да, критиковала! Его распоряжения были глупы, жестоки и преступны.

— Например?

—  Желая повысить процент деловой древесины, он приказал сжигать весь  дровяник, если его больше восьми процентов. Выполняя это нелепое  распоряжение, приходилось иногда сжигать 90 процентов поваленных  деревьев, чего не допустили бы ни в одной культурной стране.

— Вы хвалите порядки буржуазных стран?

—  Да. Если эти порядки заслуживают похвалы, если они лучше тех, что я  вижу здесь. Я видела лесоповал в Карпатах. Там использовалось все: кора,  щепа, ветки, обрезки шли на изготовление грубой бумаги. Ручей приводил в  движение маленькую фабрику. А здесь жгут не только отходы, но и  дровяник.

— На каждом собрании вы говорили недопустимые вещи.

—  То, что я говорила, было правдой, горькой правдой. Хохрин запрещал  членам одной бригады помогать друг другу, а я говорила, что на взаимной  выручке и держится бригада, так как бригада — рабочая семья, прообраз  самого государства. Сея враждебность в бригаде, он подрывал  благосостояние и надежный фундамент страны.

— Вы призывали к неповиновению и выгораживали симулянтов.

—  Он называл симулянтами тяжелобольных. Например, человека, у которого  была ушиблена печень, или того, кто после ушиба головы болел  менингоэнцефалитом. Оба эти «симулянта» умерли. А разве кормящая мать,  работающая сучкорубом, симулянт, если у нее грудница?

Такого рода  диалоги длились часами. Чего только мне не ставили в вину! Даже иногда  трудно было себе представить, кто мог настрочить тот или иной донос.  Например, кто мог сообщить, что, будучи в Горной Шории, в Кузедееве, я  раскритиковала комбайн за то, что он или обмолачивает недозрелое зерно  (отчего оно сморщивается, повышает процент отрубей и снижает всхожесть  семян) или вытряхивает на землю много зерна, если оно перезрело. Я это  действительно говорила и на допросе от своих утверждений не отступилась!  Что это именно так, у нас догадались лишь в 1956 году, когда Хрущев при  всей своей глупости все же это заметил...

Во всяком случае,  тогда я не только не пыталась изменить смысл сказанного мной, но даже не  подумала умолчать, скрыть свои взгляды. Я твердо верила в то, что  называется «академической свободой». Каждый имеет право думать,  говорить, писать или читать то, что он считает правдой, и имеет право  убеждать других в том, что он считает разумным и справедливым.

Я  могла бы, например, не говорить о том, что я видела, шагая по Сибири, о  выслушанных мною жалобах и сделанных наблюдениях. Но мне тогда и в  голову не приходило скрывать все виденное мною или не высказывать по  этому поводу своего мнения.

Но были обвинения, которые я с  негодованием отвергала! Никогда, ни одного мгновения мне не приходило в  голову, что за все эти безобразия, несправедливости, тупость и прочее  ответственность ложится на Россию, мою Родину, чей путь был всегда  непомерно труден и тернист и все же от падения к падению привел ее,  наперекор всем прогнозам, на такие вершины, откуда она действительно  могла смотреть свысока на все те страны, что, суетясь и ставя друг другу  подножки, с постным и благопристойным видом вышагивали по некрутой  лестнице, на которой постелен коврик, аккуратно закрепленный медными  прутиками.

То, что я вот уже третий год наблюдала, утвердило меня  в мысли, что многое нужно поставить с головы на ноги, много душных  комнат проветрить и много мутных стекол протереть, чтобы с людей сошел,  как паутина, весь этот слой затхлой пыли, который день за днем, год за  годом оседает из всей этой атмосферы С.С.С.Р., насыщенной страхом и  недоверием. Этот страх — самое ужасное на свете. Кто боится, тот  пресмыкается. Кто пресмыкается, тот ненавидит. Но из ненависти не  рождается ничего, кроме зла и лжи. А это — смерть! Единственное, что  безнадежно и непоправимо. Я борюсь с этой «пылью», порождающей силикоз  души — смертельную болезнь, но я понимаю, что лошадей на переправе не  меняют и все силы, все старания должны быть направлены к одной цели,  одной единственной — устоять и победить.

Это общая цель, а личное подождет!

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Это удивительное повествование дворянки, помещицы и либералки, думающей,  что она православная. Но при этом у неё ушёл ряд лет, чтобы понять куда  она попала прямо из России. В СССР. Не только она постоянно удивлялась  на порядки бытующие в пролетарском несправедливо безпредельном  государстве, но и она сама вызывает немалое удивление своей  наивностью... Удивительное сочетание благородства, чистоты, трудолюбия,  правды и духовного невежества, перемешанного с с безбожным  христианством. Воистину милость Божия её страшная жизнь в Союзе ССР.
Пройдя страшнейший ад, прожила долгую жизнь. Симпатичнейшая личность, её невозможно не полюбить. Но западный либерализм её съел.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened