graf_orlov33

Categories:

ВОСПОМИНАНИЯ О СОВЕТСКИХ КОЛХОЗАХ

ЕВДОКИЯ ФОМИНИЧНА ЛАРЮШКИНА
родилась в 1919 г. в д. Какуй Топкинского района нынешней Кемеровской области

«Моего  тятю звали Фома Мартемьянович Ларюшкин, маму – Степанида Емельяновна  Поздеева. В семье было четыре дочери и два сына: Евдокия (1919 г.р.),  Фетиота (1925 г.р.), Фаина (1928 г.р.), Асон (1932 г.р.), Екатерина  (1936 г.р.), Кирилл (1938 г.р.). У меня с мужем лишь трое детей: два  сына и дочь.

Коллективизацию вспоминаю как  страшный сон. В нашей деревне она проходила в 1929-1930 гг. Родители  очень переживали, что у них заберут всё хозяйство. Так оно и получилось.  Помню, мой дедушка, Емельян Никонович, говорил родителям про активистов  коллективизации: «Сукины сыны, забрали всё, поехали и запели: "Кто был  ничем, тот станет всем". Плюнуть бы им в морду». Очень ругался дед. Да и  было отчего. Забрали всё: молотилку, сенокосилку, жнейку, дом. А дом у  нас был большой, двухэтажный. В нем мы жили с дедушкой и бабушкой,  дядьками и тётками.

У тяти было пять братьев. И у всех были жены и  дети. Несколько семей жили одним хозяйством. Все работали, старались.  Вот и хозяйство было справным. У нас в семье были коровы, значит, всегда  своё молоко. Были свиньи, куры, овцы, а это – мясо. Из шерсти овец  пряли и вязали теплую одежду, одеяла. Сеяли лён, коноплю. Делали  конопляное масло. Из льна ткали холщевую одежду. Это для повседневной  носки. А праздничная одежда была сутенетовая, то есть из покупной ткани.  Кроме того, мы собирали в лесу много грибов и ягод. Заготавливали их на  зиму в деревянных кадках, сушили. В погребах, где хранились заготовки,  даже летом был лёд. Ну, а после коллективизации ничего этого уже не  стало: ни молока, ни мяса мы уже не видели.

Бедняками были те,  кто жил в мазанушках. Не было у них ни коров, ни кур. Они не пахали и не  сеяли. Ходили в наёмниках: кому по хозяйству что-то помочь, кому  построить или убрать с поля урожай. Взрослые говорили про бедняков, что  те не любят работать, поэтому и живут бедно. Я сама помню одного  бездельника в своей деревне, хотя и маленькая ещё была. Он всегда ходил с  гармошкой. Его приглашали все, у кого был какой-нибудь праздник,  гуляние. Хозяйства у него не было, да и, наверное, ему некогда было  заниматься им. Потому что гармонь была в деревне у него одного. И он  каждый день, такое мое детское впечатление, ходил по гулянкам.

Деревня  до коллективизации была очень большая. В ней было очень много больших  домов, стояла торговая лавка. Товары в эту лавку завозили из самого  Томска. Хоть я и была небольшая, но помню, что в деревне было много  молодёжи, которая по выходным дням собиралась вместе. Плясали, пели  песни, было весело. А после коллективизации уже не было никакого  веселья.

Сейчас от нашей деревни ничего не осталось. Там живут лишь одни старики.

Крестьяне, конечно, не хотели вступать в колхоз, боялись. Они не хотели  отдавать в общее пользование добро, нажитое годами. Но их принуждали.  Тем, кто отказывался, давали самую плохую землю. А то и вовсе, всё  хозяйство разоряли, а самих высылали, забирали всё имущество, хозяйство,  дом. Рассказывали, что в соседней деревне Фёдоровке все  до одного крестьяне согласились вступить в колхоз. Сказывали, что у них  не было раскулачивания. Они, мол, жили и работали дружно, и хлеба у них  было много. Не знаю, правда ли это?
 Не помню, чтобы крестьяне  нашей деревни протестовали против коллективизации. Но раскулачивание  было. А это значит, что всё-таки они протестовали, не хотели идти в  колхоз. Раскулаченных высылали в тайгу, где не было никакого жилья. Были  слухи, что некоторые построили себе в тайге землянки, чтобы не  замерзнуть зимой. Но много ли построишь голыми руками. Ведь люди не  знали, что их увезут на пустое место и поэтому они не брали с собой ни  топоров, ни пил, ни гвоздей. А может, им их и не разрешали брать?

[Действительно,  раскулаченным в пределах района нельзя было брать с собой даже  простейшие орудия труда выше предписываемой нормы: 1 плуг - на 3  хозяйства, 1 борона – на 4 хозяйства; 3 косы – на 1 хозяйство, 2 серпа –  на 1 хозяйство, 1 молоток для правки кос - на 3 хозяйства, 1 железные  вилы - на 1 хозяйство, 2 лопаты, 1 сани, 1 сбруя, 1 пила – на 10  хозяйств, 2 топора – на 1 хозяйство, 1 комплект кузнеца – на 2  хозяйства, 1 комплект столярного инструмента – на 20 хозяйств, 1 лом –  на 5 хозяйств. Ружей не разрешали вообще (ГАКО. Ф. Р-22. Оп.2. Д.213.  Л.50)].

У нас говорили, что некоторые сосланные в тайгу пытались  бежать к родственникам. Но их ловили. Активистами колхозов становились  бедняки. Взрослые тогда говорили, что у бедняков ничего нет, и жалеть им  нечего. Председателей колхоза присылали из района. Бригадиры выбирались  из мужиков. В колхозе все работали с утра до позднего вечера.  Пенсионеров не было. Все работали, пока были силы. Себя не жалели.
 Паспортов  колхозникам не давали. Боялись, что мы сбежим в город. Хотя многие  оставались в колхозе, потому что здесь у них был огород. А без огорода в  городе боялись, что умрут с голоду. Да, наверное, оставались и по  привычке. И всё-таки постепенно все мои родственники уехали из деревни.  Никого там не осталось. Потому что там всегда было очень тяжело.  Постоянная физическая усталость, постоянное недоедание. Всё время был  страх и за себя, и за близких. Никакой уверенности в завтрашнем дне не  было. В городе жить было легче, там за работу деньги платили. Не то, что  колхозникам в колхозах: весь год работали, считай, за бесплатно.  Колхозники жили плохо. Хорошо жили лишь семьи председателя и бригадиров.  Колхозники мечтали о роспуске колхозов. Хотели вернуть назад своё  хозяйство. Особенно жалели бабы коров, а мужики – коней. Я это хорошо  помню.

В 1937 г. моего отца забрали как врага народа. А сделали  так: позвали всех мужиков на собрание и там забрали кого надо. С того  собрания отец так и не вернулся. Это произошло 25 сентября. А 4 октября  отца расстреляли в Ягуновке. Отец был работящим и непьющим мужиком.  Другие, которых вместе с ним увели с того собрания и погнали этапом в  Ягуновку, тоже были работящими. Самые трудяги и были. Не знаю, в чем они  повинны! Но отца реабилитировали в 1968 г.

О политике люди  старались не говорить. Но мама очень плохо говорила о Сталине. Винила  его в смерти отца. Говорила, что вся эта советская власть стоит против  людей. Деревня до сих пор в нищете.
 За всю свою жизнь я один раз  отдыхала в доме отдых, за границей не была. С мебелью, холодильником,  телевизором и другой обстановкой всегда было плохо. Лишь после 1968 г.  стали покупать всё необходимое нашей семье.

В годы реформ в первое время было лучше. А сейчас всё труднее и труднее жить на пенсию. Но хочется надеяться, что будет лучше».


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened