graf_orlov33

Categories:

ПЛЕН В СВОЕМ ОТЕЧЕСТВЕ

Никогда не забуду шока, испытанного мною, когда я в страшно-известном доме на Лубянской площади  знакомился с делами всей своей семьи. Потрясение было вызвано не тем,  что я узнал. Я это знал уже и раньше. Я рассматривал дела шестерых  людей, из которых трое были расстреляны, а остальные попали в мясорубку,  которая вошла во все словари мира под названием ГУЛАГ. Погибли не все,  остался в живых я, и мне судьбой приуготовлена обязанность рассказать  то, что я знаю.

А что я знаю? Отчаянье охватило меня на Лубянке  от сознания, что когда — как будет, наверное, сказано «уступая  требованиям общественности»,— будут открыты пресловутые Архивы КГБ, то  там ни родные погибших, ни исследователи не найдут ничего, кроме  нескольких бумажек: арестован, признался в преступлении, приговорен к  расстрелу, приговор приведен в исполнение. Или же «Особым совещанием»  или «тройкой», не судом (суд знал только один приговор — расстрел),  приговорен за установленные преступления к 8 или 10 годам  «исправительно-трудового лагеря». И — все. Но ведь история жизни и  смерти любого из неизвестного до сих пор количества жертв «незаконных  репрессий» (как деликатно именуют везде массовые убийства) не  укладывается в десяток, а то и меньше бумажек, вложенных в тоненькую  папку,— такие, какие я рассматривал в доме № 2 по Лубянской площади.

Зимой  1950 года я коротал свои арестантские дни в Георгиевской пересыльной  тюрьме, ожидая, когда меня этапом отправят куда-нибудь в северные лагеря  отбывать свой недавно полученный новый десятилетний срок. Камера была  большая, народ в ней был хороший — уголовных содержали отдельно,— и я с  неиссякающим интересом присматривался и прислушивался к своим  сокамерникам. Каждый из них был интересен, о каждом можно рассказать  много значительного. Но навсегда мне запомнился старик водопроводчик,  с которым я очутился рядом на нарах. Собственно, стариком он не был —  просто весьма пожилой, спокойный и рассудительный человек.

—  Каждого из вас мне жалко,— как-то сказал он мне.— Все вы пропадаете ни  за что. Я-то хоть за дело сюда попал, мне жаловаться не на кого.

Это уже было совсем интересно. Такие признания можно было встретить очень редко.

— Так за что же вы сидите?— спросил я, нарушив тюремную этику: не спрашивать о деле.

— Совершил я, по-ихнему, преступление и попался по глупости как куренок!

И  я выслушал историю моего сокамерника. Был он водопроводным мастером в  Ессентуках. И не просто мастером, а отвечал за большой участок  водопроводной сети курортного города. Конечно, работать было трудно,  потому что бестолковщина, никаких материалов не давали, начальство  плевать хотело на все, и он, не выдержав такого бардака, в сердцах взял и  написал несколько открыток в Москву в самые что ни на есть «главные  места»: и в ЦК, и в «Правду», и в Совет Министров. Все написал как есть.  Конечно, не подписался — чего самому голову под топор подставлять?..  Ответа не получил и начал писать снова. И уже не только о водопроводных и  всяких коммунальных делах, а обо всем, что творилось на его глазах: и о  разорении людей, и паразитах-начальниках, и о том, что все берут за все  взятки и ничего не делают.

— И вошел, понимаешь, как-то во вкус  этого дела. Покупаю несколько десятков открыток и почти каждый день  пишу. И уже обо всем пишу, не о Ессентуках только, а о разбое, что идет  по всей стране. И про коллективизацию напомнил, и про тридцать седьмой  год, и как от немцев бегали, и кто из начальства передался им... Про все  писал, не мог без этого, ну как болезнь какая. Конечно, не дурак был,  чтобы из своего города посылать. Ездил по делам по всем минераловодским  городам, оттуда посылал, и из Ставрополя, и когда ездил родственников  навещать в Тульскую губернию — и оттуда посылал.

— А в семье не догадывались про это?

—  А какая у меня такая семья? Одна старуха-жена. Так она знала, она и  покупала на почте открытки, да сама, бывало, отправляла, когда своих  ездила навещать.

— А как погорели?

— По-глупому. Было у меня правило: ни одной написанной открытки дома не держать. А тут одну не дописал и положил  в книгу, какую читал. Поставил ее на полку — а книг у меня были сотни,  был я большой книжник. Ну, вот — однажды ночью приходят. Предъявляют  ордер: обыск с целью обнаружения оружия. Ну, какое у меня может быть  оружие? А они перетряхивать каждую книжку. И нашли — недописанную... А  когда меня привезли в Ставрополь, то в тамошнем энкавэдэ показали мне  все мои открытки, из всех городов, и к каждой одна, а то и несколько  бумажек: когда, кем получена, высылается по всесоюзному розыску — вот  как меня искали! И на стене показали мне — висит карта. И там от каждого  города, где была брошена открытка, тянется ниточка к Ставрополю да к  Кавказским Минеральным Водам. Как ни старался, а по моим открыткам  догадались они, что пишет кто-то, кто имеет дело с водопроводным делом  где-то в минераловодских курортах. И начали обыски у всех, имеющих дело с  водопроводом в Кисловодске, Ессентуках, Пятигорске, Железноводске,  Минеральных Водах... Прямо как огромную сеть в море закинули. Ну и  попалась им эта рыбешка...

Я был совершенно потрясен, слушая этот рассказ, столь мне уже знакомый по знаменитой книге.

— А среди ваших книг не было такого немецкого романа «Каждый умирает в одиночку»?

— Это какого же писателя?

— Ганса Фаллады.

— Нет, такой книги не было. Не читал, не слышал про такого.

По старой советской традиции (намного увеличенной в нашем тоталитарном  государстве) любое действие начальства сопровождается какой-нибудь  бумагой. Больше того — за жизнью каждого человека от рождения и до  смерти идет шлейф десятков, сотен бумаг самого разного свойства. И все  они рассредоточены в разных архивах по множеству, не всегда нам  понятных, признаков.

Национальность деда Ленина по материнской  линии всегда была загадкой для историков. Кто был по национальности  окончивший Медико-хирургическую академию в Петербурге Александр Бланк?  Следов об этом не сохранилось ни в одном историческом архиве. Очевидно,  были предприняты все меры, чтобы скрыть то, что могло опорочить Ленина  не только в глазах обывательских и необывательских антисемитов, но и  больших верхов. Но неугомонная писательница Мариэтта Шагинян, тыкаясь по  архивам и ничего не находя, решила заглянуть в забытый, никому не  нужный, но сохраняющийся архив петербургской консистории. И там  обнаружила в соответственной книге запись о крещении иудея Израиля  Бланка, получившего при крещении имя Александр...

Как тщательно  уничтожалось все связанное с Катынским преступлением: расстрелом  энкавэдэшниками 15 тысяч польских офицеров. Даже тогда, когда не  оставалось сомнений в истинных виновниках этого преступления, невозможно  было обнаружить никаких документов, подтверждающих это. Ниточка нашлась  в ведомостях о продовольствии конвойных войск, сопровождающих эшелоны с  пленными поляками к местам их убийства. Вся практика исторической науки  убеждает: сколько бы ни уничтожались, как  бы ни фальсифицировались документы, все равно — что-то остается. 

        Наверное, не скоро исследователи получат доступ в «святая святых»  зловещих архивов: там, где сохраняются доносы стукачей, подлинные  протоколы допросов, очных ставок, поддельные и настоящие письма родных,  словом, вся бумажная, обильная продукция десятков тысяч людей,  занимавшихся истреблением людей, организацией массового террора.

Конечно,  сейчас, хоть и неполностью, результаты этой деятельности раскрыты. КГБ и  до сих пор не открывает точную и достоверную цифру убитых, но уже  возможно получить разрешение, какое получил в свое время я: взять в руки  тоненькую папку с несколькими бумажками и узнать точно день расстрела  близкого человека. Несколько месяцев, из номера в номер, газета  «Вечерняя Москва» публиковала фотографии и короткие справки о людях,  расстрелянных где-то в подвалах зданий, расположенных в проклятом  квартале, и тайно захороненных на одном-двух московских кладбищах. И все  эти убийства относятся не к пику 1937— 38 годов. Это люди, убитые в  самом начале тридцатых годов и ничего общего не имеющие с теми слоями  партийного и советского руководства, которые уничтожались, начиная с  сигнала, данного 1 декабря 1934 года. Это самые простые, беспартийные  люди, работавшие кладовщиками, бухгалтерами, младшими научными  сотрудниками, еще кем-то... Поразительно, что между их арестом и  расстрелом проходит очень короткое время — иногда равное нескольким  неделям. Вероятно, никто из их близких не понимал, почему их схватили и  убили. Мы теперь знаем.

В «Вечерней Москве» — «Расстрельные  списки» людей, самых разных профессий. Но все они в большой или малой  степени работали в системе, связанной с продовольствием, сельским  хозяйством. Тридцатый год — организованный голод на Украине,  неорганизованный голод, доходящий до Москвы. И мы вспоминаем гневную  речь Сталина о необходимости «беспощадной борьбы» с «организаторами  голода». Вот они, эти убитые бухгалтера, агрономы, конторщики, и должны  были доказать народу, что виновники голода пойманы,  изобличены и понесли заслуженное наказание.  Это уже в последующие годы, когда убивали в Москве каждый день  не десятки, а много сотен людей, хоронили трупы не на кладбищах, а  где-нибудь в Подмосковье, в выбранном потайном месте, окруженном  забором, и занимались этим не простые, хоть и давшие подписку работники  коммунального хозяйства, а кадровые палачи различных рангов и  специальностей.

Но как бы ни были страшны по своему количеству  «сиюминутные» убийства — выстрелом в затылок, все же основное количество  тех «невернувшихся» — это погибшие в лагерях, в огромном количестве  больших и малых островов архипелага ГУЛАГ. Острова эти были разные по  своему устройству и назначению, они были разными, изменяясь и во времени.

***

Я не уверен, что получу  какое-либо удовлетворение от того, что Коммунистическая партия, советское государство, правительство, КГБ, считающий себя (и даже с  гордостью) законным наследником ВЧК—ОГПУ. НКВД, МГБ, что все они  покаются, попросят прощения, как просил японский император прощения  перед жителями Кореи за интервенцию в 1910 году, как попросило прощения  теперешнее правительство Германии за все преступления фашистов, как  попросил президент Польши Валенса, прибыв с официальным визитом в  Израиль, прощения за то, что поляки принимали участие в уничтожении и  травле евреев... Нет, не попросят прощения, ибо они — и это совершенно  правильно!— считают себя законными преемниками тех, кто более 75 лет  назад взял власть и для того, чтобы ее удержать, не останавливался ни  перед какими преступлениями. Ибо они были властью ДЛЯ СЕБЯ и ни от кого  не зависели и никому не были подвластны. И как бы ни было сейчас  размыто, попорчено ветрами огромное, выстроенное в лучшем стиле «Ампир  во время чумы» здание тоталитарной империи, оно еще стоит, стоит крепко,  несмотря на то, что и отдельные кирпичи вывалились, и крышу  прохудило... И никого они не боятся, ни Бога, ни черта, ни даже голодных  людей. Единственно, чего они боятся, чего не переносят,— правды.

Не  ручной полуправды, которая хуже и безнравственней всякой лжи, а  подлинной правды в ее словарном обозначении: то, что действительно было.  Сейчас КГБ не просто с усилием напяливает на себя шкуру ягненка, но и  демонстрирует ее всеми способами современной информации: печатью,  художественной литературой, кинематографом, телевидением... Кого это  может обмануть? Об одном из важнейших свойств человеческой натуры — всех  людей, а не только профессиональных историков,— В. Ключевский сказал:  «Интереснее всего узнать не то, о чем люди говорят, а о том, о чем они  умалчивают».

До сих  пор те, кто обязан это сделать,— Президент, правительство, КГБ,— не  рассказали: сколько же было убито людей ради того, что некоторые  деликатные люди называют «социалистическим экспериментом», а по-моему,  было простым до элементарности, вульгарнейшим стремлением удерживать  абсолютную власть над миллионами людей, отнимая у них все для того,  чтобы безнаказанно и навсегда пользоваться всей сладостью владычества  над людьми, всеми материальными благами, находящимися в их полном  распоряжении.

Председатель КГБ в газете «Правда» от 14 февраля  1990 года сообщил, что с 1930 по 1953 годы, за 23 года, по обвинению в  контрреволюционных преступлениях было арестовано 3 778 254 человека. Из  них 786 098 человек расстреляны. Какая точность в этих душераздирающих,  кажущихся немыслимыми цифрах! Но через четыре месяца издающаяся тиражом в  33 миллиона экземпляров газета «Аргументы и факты» (№ 22 от июня 1990  г.) приводит справку, которую КГБ дало Комиссии, созданной XX съездом  КПСС, по расследованию преступлений Сталина. Согласно этой справке, с 1  января 1935 года по 22 июня 1941 года было арестовано 19 миллионов 840  тысяч человек. Из них было расстреляно 7 миллионов. Большинство других  погибло в лагерях. Какой же из этих двух документов правдивей? Более  поздний? Но руководство КГБ, очень чувствительное к чести своего, пусть и  измазанного кровью, мундира, не сделало даже попытки где-либо, в  печати, по телевидению, опровергнуть документ, опубликованный в самой  многотиражной газете мира. И мы имеем все основания верить той справке,  составленной после XX съезда, когда многим показалось, что началось и  будет развиваться полное разоблачение всех преступлений режима.

Семь  миллионов расстрелянных за семь лет! По одному миллиону в год! И почти  13 миллионов не расстрелянных сразу, а отправленных погибать в лагеря.  Но это ведь только до начала войны. А сколько же было с самого начала  войны, во время войны, после войны арестовано, расстреляно, загнано в  лагеря? Количество расстрелянных, в конце концов, можно будет установить  — все же положено было не просто убить  человека, а подписать  официальную бумажку, подтверждающую, что еще с одним человеком  покончено.

А как же узнать точную цифру людей, убитых в лагерях?  Эти лагеря — их были сотни!— рассыпались тифозной сыпью по всей без  исключения территории огромной страны. И везде убивали. Где меньше, где  больше, но убивали  везде. 

Разгон Л. Э. Плен в своём отечестве - М. : Кн. сад, 1994. 

-------------------------------------------------------------------------------------------------

Евреи сами свидетельствуют что построили на территории России.  Рассказы коммунистов самые убедительные...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened