graf_orlov33

Categories:

СТРАХ

Юрий Александрович Рейнгардт 


Два  одинаково сильных чувства владеют существом человека: любовь и Страх!  Казалось бы, противоположные, они не могут обойтись друг без друга и  будто восполняют друг друга. Оба чувства имеют безконечные оттенки и  степени.

И нет ни одного чувства, которое не  хранило бы в себе зародыш любви и Страха. И это одновременно. Если мы  рассмотрим любое чувство: долга, ответственности, ненависти, одиночества  и так далее, то неизбежно откроем в них искомые нами элементы любви и  Страха. Но где-то на своих высших ступенях они исключают возможность  идти рука об руку и властвуют нами единоправно.
Однажды такой всепобеждающий Страх пришлось испытать и мне. Конечно, это не был реальный страх. Это был Страх мистический!

 Ещё шестилетним ребёнком я впервые познакомился с мистическим страхом,  когда продал ночью на перекрёстке двух дорог «чёрту» черного кота Ваську  и когда, год спустя, отправился ночью в лес рвать цветок папоротника.  Позже, подростком, на пари приносил с кладбища оставленный там носовой  платок. Обожал баллады Уланда и всякую "чертовщину". И кончил тем, что  ничему больше не верил.
Юношей был готов на всякие головоломные  предприятия и любил ощущение победы над испытываемым мною страхом. Одним  словом, робким я не был.
К моменту поступления в Армию умение  побеждать страх обратилось для меня в некий спорт, доведённый мною до  совершенства. Это было нечто похожее на употребление одуряющего  средства, дающего мне полное удовлетворение.

Такие эпитеты как  "храбрый", "безстрашный", отпускавшиеся по моему адресу моими  соратниками, не выдерживали критики самоанализа. Приятно, но верно ли?  Если храбрость есть способность побеждать в себе страх, то, конечно, я  был храбр. Но уж безстрашным никогда не был! Это состояние или, вернее,  его отсутствие было знакомо мне и, пожалуй, в гораздо большей степени,  чем большинству моих соратников, которым не приходилось бывать в тех  положениях, что выпали на мою долю. Вообще, я был тем, чем был, и не  стремился казаться тем, чем не был.
Достаточно подробно разбирая  владевшие мною чувства, я хочу понять, каким образом я мог оказаться в  положении, близком к сумасшествию, под влиянием испытанного мною страха.  Именно страха, а не ужаса, кошмара или сильного внезапного испуга. Нет!  Только медленно наползающего, всё разрастающегося непобедимого  мистического Страха!
* * *
Вторая половина сент. 1917 г. 2-ой  батальон 175-го пехотного Батуринского полка, после короткой "заварушки"  (назвать это боем нельзя), занял замок Кейпен. Противник, 18-й  драгунский полк немцев, отошёл в замок Ватрам, что в двух или трёх  верстах.
Заняв Кейпен и выставив заставы, батальон батуринцев  расположился на отдых. Офицеры занялись игрой в преферанс. Штабс-капитан  Базлов зарвался при покупке и рисковал остаться без трёх. Его  безнадёжное положение было спасено внезапно появившимся адъютантом,  который передал мне приказание командира батальона полковника  Негребецкого: прекратить кощунственный грабёж склепа, производимый  солдатами. Игру пришлось оставить.

Вооружившись своим тяжёлым  автоматическим пистолетом марки "кольт", получив от кого-то из офицеров  маленький электрический фонарик и взяв со стола коробку спичек, я вышел  из замка и направился в парк, где в нескольких сотнях шагов находился  фамильный склеп баронов Левис оф Менар.
Парк, который уже обратился в  простой участок леса с заросшими травой дорожками, погибшими  цветниками, нестриженными деревьями и даже кое-где появившимся  папоротником, тем не менее, сохранял сказочную красоту. Когда я вышел  наружу, порывы сильного ветра несли волны дождя, а высокие деревья  тревожно шептались вершинами, дополняя любимую мною картину подошедшей  осени. Без единой жуткой мысли шёл я к склепу, наслаждаясь окружавшей  меня природой. А наступившая ночь придавала всему ещё и особую,  необъяснимую прелесть.

Фамильный склеп, куда я теперь направлял  свои стопы, представлял собой продолговатый курган или вал, увенчанный  крестом. С трёх сторон скрытый насыпанной землёй, он имел со стороны,  выходившей в глубину парка, замурованную кирпичную стену в полтора  человеческого роста высотой и около сажени шириной. Проникнуть в склеп с  трёх сторон кургана не было никакой возможности, так что единственным  входом могла быть только замурованная стена. К ней я и направился.
Мне  даже не понадобилось зажечь мой электрический фонарик: чёрным пятном  зиял невысокий и неширокий пролом в кирпичной стене. Я подошёл к нему и  крикнул: «А ну, ребята, не хватит ли бузить? Вылазь!"

Ответа не  последовало. Моё повторное предложение тоже не увенчалось успехом.  Недолго раздумывая, я влез в пролом и оказался в полной темноте склепа.  Приготовил пистолет и зажёг электрический фонарик. Слабенький свет  скользнул по монументальным каменным саркофагам, стоявшим у правой стены  склепа. Перевёл свет влево и увидел ту же картину. Картину величайшего  спокойствия! В это время у меня не было и проблеска страха.

Но  что могло подействовать на меня - это тяжёлый запах разлагающегося тела.  Запах этот исходил из открытого алюминиевого гроба, на дне которого я  разглядел маленький и уже оголённый человеческий череп, какую-то гнилую  кучу тряпья и небольшое бурое пятно, источавшее убийственный запах  тления. Крышка гроба лежала слегка в стороне. Остатки некогда имевшихся  на ней украшений в виде алюминиевых ангелочков (Рафаэля), ясно виднелись  на ней. Исчезли эти ангелочки и с боков гроба, равно как и алюминиевое  Распятие, находившееся на крышке и оставившее только след своего  пребывания. В точно таком же гробу в 1905 году хоронили мою мать... И  такой гроб я узнал сразу!

Однако невыносимый запах заставил меня  идти в глубину склепа. Освещая каждый саркофаг, я медленно двигался  вперёд, поражённый никогда не виданным мною зрелищем. Данный мне  электрический фонарик мало того, что был слаб, но ещё вскоре обратился в  слегка тлеющую «папиросу». Тогда мне пришлось прибегнуть к спичкам. И  если до сих пор я не испытывал ничего исключительного, то с этого  момента всё изменилось. Зажжённая мною спичка осветила один из  саркофагов. Его крышка была сорвана, а находившийся в нём гроб оказался  пустым. Неровное горение спички погнало по углам саркофагов  потревоженные тени. Не могу сказать, что мне представилось, но  отсутствие трупа поразило моё воображение.

Потушив спичку, я  долго сидел в полной темноте с зажатым в руке пистолетом, ожидая  чьего-то нападения, которое не произошло. Дальше? Дальше во мне ещё  оставались проблески сознания и, держа себя в руках, я продолжал осмотр  склепа. Но второго пустого гроба было достаточно, чтоб ужас окончательно  овладел мною. Моей последней сознательной мыслью было: "Надо  возвращаться, грабителей в склепе нет!"
Но выйти из склепа я уже не  мог. Не было во мне больше ни сил, ни решимости. И до тех пор, пока  оставалась последняя спичка, я обходил склеп, пугаясь перемещающихся  теней и не рискуя приблизиться к пролому в стене. Но вот погасла и  последняя спичка. Меня окружила полная темнота. Явление Дантова ада:  гнилая сырость темноты, пропитанной смрадом разлагающаяся трупа!

 "Уйди! Уйди!" - твердил мне какой-то внутренний голос. Но я не мог  уйти. Я – уже не я. Как я уйду? Сумасшедшая, ненормальная мысль владела  мною: если я полезу головой вперёд, кто-то или что-то схватит меня  сзади!
И всё же я вылез задом вперёд, держа перед собой мой кольт,  вероятно, чтобы угрожать исчезнувшим покойникам. В каком виде появился я  перед моим денщиком Крюковым, я не помню, но на следующий день узнал,  что он "отговаривал меня на святой воде"!

* * * *
Продолжение этой истории хотя не имеет отношения к пережитому мною страху, всё же небезынтересно.
При  нашем выступлении из замка Кейпен, где нас сменила 3-я дивизия, мне  пришлось вернуться во второй батальон много позже, так как, находясь в  должности временно исполняющего обязанности начальника команды  траншейных орудий, я должен был ожидать смены моих миномётов, бомбомётов  и пушечек Гочкиса. Присоединившись к батальону уже за замком Ватрам,  оставленным немцами без боя, я начал обходить позицию, занятую  батальоном, разыскивая наиболее выгодные места для употребления своих  машин, предназначенных для массового уничтожения противника.

И  вот на линии наших индивидуальных окопчиков я заметил стоявшего во весь  рост человека. Кому и зачем понадобилось это нелепое фанфаронство?  Подойдя ближе, я увидел мумифицированный труп, подпёртый со спины  палкой. Один из пропавших из гроба покойников!
Пять или шесть  революционно настроенных солдат, находившихся позади в большой вырытой  ими яме, пытались успокоить моё возмущение: «Да яму ничаво! Он усе равно  померший!"

Моё указание на то, что стоящий во весь рост человек  может привлечь внимание немцев и вызвать огонь их артиллерии и, кроме  всего прочего, определяет линию наших позиций, не произвело на них ни  малейшего впечатления, пока просвистевшая над головой и разорвавшаяся  близко шрапнель не убедила их в справедливости моих опасений. Мумия была  снята, а вскоре затем подверглась сожжению.
Вечером при возвращении в  команду мой денщик преподнёс мне алюминиевую ложку. Как выяснилось из  его слов, «у четвёртой роте их цельную кучу напекли». К этой ложке я не  притронулся!

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened