graf_orlov33

Category:

Как поэт Серебряного века стал героем Первой мировой войны

Николай Гумилев: храбрый флегматик, авантюрист и чудак

Николай  Гумилев не писал патриотических воззваний и патетических стихов, но, в  отличие от многих русских литераторов, в первые дни после начала  мобилизации записался Добровольцем. Едва попав на войну, поэт немедленно  объявил ее своим лучшим приключением, хотя не прошло и года, как он  вернулся из путешествия по Африке.

«В общем, я  могу сказать, что это лучшее время моей жизни <…> Почти каждый  день быть под выстрелами, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок,  направленных на тебя, — я думаю, такое наслажденье испытывает  закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка»,
— рассказывал он в письме другу-филологу Михаилу Лозинскому.

На  войне он провел два с половиной года: с августа 1914 по март 1917 года.  Весной Гумилев попросил перевода на Салоникский фронт и перебрался в  Русский экспедиционный корпус в Париже. Офицеры и простые солдаты ценили  Гумилева как спокойного и храброго воина, отмечали его озорной нрав и  жажду риска. Сам он никогда не забывал об опыте, полученном на фронте.

Гумилев и поэты

Гумилев  знал, что отправится на фронт, как только почуял надвигающуюся войну.  По крайней мере, еще за несколько дней до ее начала он говорил пианистке  Вере Алперс, которой увлекся на отдыхе в Териоки (ныне Зеленогорск),  что поедет воевать, а она будет молиться за него.

После  объявления Австро-Венгрией войны Сербии жители Петербурга вышли на  манифестации. Они собирались у дипломатических представительств  Австро-Венгрии и Германии и выступали против империалистских действий  этих держав. «Манифестировал с Городецким», — напишет об этих днях в  письме Ахматовой Гумилев. Поэт присутствовал и при разгроме  петербуржцами германского посольства.

Объявили всеобщую  мобилизацию, и взвился магический вихрь, как перед последним часом:  город преобразился, получив другое имя. Война стала главной темой  трамвайных разговоров, передовиц газет и салонов. Переменились и люди,  патриотический пыл охватил тех, от кого это можно было меньше всего  ожидать. Александр Блок провожает записавшуюся в сестры милосердия  супругу на фронт и начинает «Стихи о России». Акмеистский журнал  «Аполлон» осенью выходит с редакционным воззванием к читателям: «Грозные  настали дни. Дух Божий проносится над нивою жизни и будит совесть  каждого. Да успокоится же совесть Ваша сознанием исполненного долга.  Помогите братьям, сражающимся за Вас». Автор самого декадентского романа  начала века «Мелкий бес» Федор Сологуб сочиняет гимн с рефреном «Да  славится Россия! Великая страна! Да здравствует Россия! Да славится  она!». Военно-патриотическими стихами отметились Осип Мандельштам, Игорь  Северянин, Георгий Иванов, Рюрик Ивнев, Борис Садовской и другие.

Гумилев  к этому бряцанию не присоединился. Вместо певца войны он стал ее  делателем. Уже в августе отправился вольноопределяющимся в Армию, и в  середине месяца его зачислили в 1-й маршевый эскадрон лейб-гвардии  Уланского полка. Гумилев стал одним из немногих русских литераторов,  отправившихся на фронт Добровольцем.
Вольноопределяющийся  непрофессиональный вояка — в кавалерии отношение к таким было суровым.  Вспоминает один из сослуживцев Гумилева Н. Добрышин: «Они жили вместе с  солдатами, питались из общего котла, спали на соломе и часто вповалку на  земле». У Гумилева была возможность выбрать полк с условиями  покомфортнее, но он сознательно ею не воспользовался. «Своей невзрачной  внешностью Гумилев резко выделялся среди наших стройных рослых  унтер-офицеров. Позже я убедился, что он был исключительно мужественным и  решительным человеком с некоторой, впрочем, склонностью к авантюризму»,  — говорит Добрышин.

Ю. В. Янишевский, другой  вольноопределяющийся, вспоминал, что Гумилев был отличным стрелком,  одним из двух лучших в учебном лагере. Ночами поэт любил рассказывать  про свои африканские экспедиции: «Был он очень хороший рассказчик, и  слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень  интересно. И особенно мне — у нас обоих была любовь к природе и  скитаниям». По словам Янишевского, Гумилев был «на редкость спокойного  характера, почти флегматик, спокойно храбрый».

«Повиноваться мне  не трудно, особенно при таком милом ближайшем начальстве, как у меня. Я  познакомился со всеми офицерами своего эскадрона и часто бываю у них.  Ça me pose parmi les soldats (это меня выделяет среди солдат. — прим.),  хотя они и так относятся ко мне хорошо и уважительно. Если бы только  почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой», — писал своей супруге  Анне Ахматовой в первый год войны Гумилев.
И умер он, по легенде,  как воин. По легенде, в которую хочется верить, перед казнью, когда  жертв уже выстраивали вокруг рва, чекист закричал:
«Поэт Гумилев,  выйти из строя!» Николай Степанович вышел, а потом показал на людей,  которые за ним стояли: «А они?» Агранов закричал: «Не валяйте дурака!»  Николай Степанович докурил папиросу и снова встал в строй: «Здесь нет  поэта Гумилева, здесь есть офицер Гумилев».

Где находится его  могила, мы не знаем. Достоверно известно только, что в лесу была вырыта  яма, в которой закопали трупы всех расстрелянных, в том числе и Николая  Гумилева.

Судьба поэта – произведение, которое он заранее строит. И конец своей жизни Гумилев предвидел:
«И умру я не на постели
При нотариусе и враче.
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще».
* * * *
В  «Записках кавалериста» Гумилева поэтические наброски, многие из которых  похожи на черновики образов для будущих стихотворений, соседствуют с  описаниями солдатского быта и военных маневров:

«Иногда мы  оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на  безчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в  воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей,  похожий на развернутый свиток Каббалы. Потом я начинал различать, как  на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в  непонятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях.  Наконец явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая  Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион  шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал  невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю. Ведь  тогда она сразу обратится в безобразный кусок матово-белого льда и  помчится вне всяких орбит, заражая своим ужасом другие миры».

Гумилев и война

Поэт  в письмах Лозинскому и Ахматовой сравнивал войну со своим африканским  путешествием. «Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские  путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается  более сильными ощущеньями», — писал он жене.

Одним из последних  его свидетельств с войны стало письмо революционерке Ларисе Рейснер: «Но  в первый же день после приезда я очутился в окопах, стрелял в немцев из  пулемета, они стреляли в меня, и так прошло две недели. Из окопов  писать может только графоман, настолько там все не напоминает окопа:  стульев нет, с потолка течет, на столе сидит несколько огромных крыс,  которые сердито ворчат, если к ним подходишь. И я целые дни валялся в  снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал  себе Ваше лицо, смотрящее на меня с небес».

За два с половиной  года военной службы Гумилев несколько раз приезжал в Петроград. Один из  первых визитов поэта с фронта вспоминает писатель Александр Кондратьев в  письме Борису Садовскому: «В Петербурге побывал Гумилев. Его видели на  вернисаже в рубашке, порванной австрийским штыком и запачканной кровью  (нарочно не зашитой и не вымытой)».

Как на самом деле относился  Гумилев к своему участию в войне, установить трудно. Оно у него  колебалось от представления о боях как о торжественном и мистическом  деле до рядовой, мужской работы. Вот как он описывал это в письме  Михаилу Лозинскому:

«В жизни пока у меня три заслуги — мои  стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю  менее всего, с досадной настойчивостью муссируют все, что есть лучшего в  Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят  за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку <…> Все это  гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас  заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе». Очарованная поэтом  Вера Алперс вспоминала в своем дневнике его слова о том, что «надо  самому творить свою жизнь, и что тогда она станет чудесной».
Судьба  воина его пленяла не меньше, чем судьба поэта, которым он оставался, по  собственному признанию, и в битве. Его понимание войны было далеко от  толстовского народничества, Гумилев полагал, что ход войны направляют  завоеватели, к которым относил и себя.

Даже в расцвете своего  поэтического мастерства поэт не оставлял воинских амбиций. Так, по  воспоминаниям поэтессы Ирины Одоевцевой, он предрекал вторую войну с  Германией: «Я, конечно, приму в ней участье, непременно пойду воевать.  Сколько бы вы меня ни удерживали, пойду. Снова надену военную форму,  крякну и сяду на коня, только меня и видели. И на этот раз мы побьем  немцев! Побьем и раздавим!»

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened